О, сын мой, о, “Гермес”, любимое созданье,
Трудов упорных плод, поэта упованье,
Ты, над которым бдел я долгих десять лет,
Раздумий сладостных и длительных предмет!
Наперсник радостей, целитель ран глубоких,
В далеких странствиях, на берегах далеких
Сопутствовавший мне на всех моих путях,
О, сын мой, как теперь преодолею страх?
Так матерь от себя желает скрыть тревогу
10 И сына снарядить сама спешит в дорогу,
Доспехи прикрепить, а как пора уж в путь,
Ей страшно слабые объятья разомкнуть.
Какой мне для тебя во Франции ждать доли?
Любимое дитя, в дому отца на воле
Ты на глазах его беспечно возрастал
И любопытный взор повсюду обращал
И, ежели чему дивился, обо всем
Свободно рассуждал наивным языком.
Теперь ты одинок. И над тобою ложь
20 Всесильно-зоркая, уже заносит нож.
Страшна ей истина прямым, спокойным взором,
Им ложь осуждена, как кратким приговором.
И нестерпимо ей бледнеть, когда просты,
Вдруг правды близ нее означатся черты.
Пусть одинокая, но правда постоянна.
Ложь переменчива, и люди неустанно
Меняются вослед за ней из рода в род,
Вовлечены навек в ее круговорот...
Но когда бездна времен поглотит то, что ныне на гребне, и множество столетий канет в вечность со всем набором свойственных им предрассудков, уступив место новым векам и новым заблуждениям,
Язык наш, позабыт, лишь книжнику знаком,
30 Для новых пришлецов не будет языком,
Но станет древними, чужими письменами.
О, может быть, тогда мудрец, влеком трудами,
Лампаду засветив, отыщет свиток твой,
Полуизъеденный, и пыльный, и немой
И постигать начнет задумчивые строки:
Увидит он тогда, заслуженны ль упреки,
Что без сомнения ты ныне породишь,
Тот гнев, что на тебя обрушит весь Париж...