Когда приблизится неумолимо парка

Мой факел погасить, пылающий так жарко,

То стоит лишь тогда тебе прийти, мой друг, —

Отраду я смогу найти на ложе мук.

Чтоб утишить мой страх в то страшное мгновенье,

Пусть голос твой звучит, даруя мне забвенье,

Пусть гибкий стан твой я руками обовью,

В глазах внимательных увижу скорбь свою,

Пусть губ немеющих твои уста коснутся,

И пальцы слабые с твоими перевьются!

Вперед, стихи мои; вверяю вам себя,

Умерьте гнев ее, в раскаяньи скорбя,

Стучитесь у ворот, чтоб вымолить прощенье,

Явиться перед ней просите дозволенья.

Излейте скорбь свою скорей к ее ногам —

С печалью на челе и волю дав слезам.

И в дом вернитесь мой, где все сейчас уныло,

Лишь с тем, чтобы сказать: она тебя простила.

Ах, нет, оставь меня, ни ласковых речей,

Ни томной не хочу улыбки я твоей,

Ни этих ясных глаз, мне наносящих раны,

Ни этих нежных губ, так любящих обманы,

Ни поцелуя мне не надо, погоди,

Печати верности напрасно не клади.

Скажи, ты искренна иль манишь в сеть украдкой?

Колеблюсь я, дрожу и мучаюсь загадкой.

Что ты замыслила? Что на сердце твоем?

10 С его уловками, ах! слишком я знаком.

Нечасто ты со мной столь нежною бывала

И ласки среди дня так пылко расточала.

Боюсь, что ласковость притворная твоя

Ловушку хочет скрыть, чтоб после плакал я.

О, не лукавь со мной! Прекрасная, пощады!

Звук, обитающий в долине, тьмой объятой!

Лети, незримое мне эхо, шум крылатый,

Что любит повторять, вдали от света, вслед

За мной стихи мои и мой любовный бред!

Пылают небеса. Лети к ногам Камиллы,

Скажи, что я зову, что в этот сумрак милый

Ее зову я, — пусть в пещеру приведет

Ее платановой аллеи темный свод, —

В пещеру, что вчера, в тиши, ее истому

10 Лелеяла... Сюда, где и лучу дневному

Благоуханную не потревожить ночь

И где, смеясь, бежит вода, утеса дочь...

Прозрачное дитя долин бургундских, Сена,

Чей влажный, чистый лоб лозой увит священной, —

Покинув колыбель, медлительной стопой

Теки, о дивная, к пещере голубой,

Где Муза Мантуи поет стихом старинным

Струю, вспененную купаньем лебединым.

Влеченье ль нежное к семье пермесских дев,

С священной яростью им, юным, овладев,

Его в пустыни те невольно уносило,

Где воздух зыблется стихов певучей силой...

Мечта ли жгучая в душе его жила

Оставить по себе бессмертные дела...

Иль нежный, может быть, и для любви рожденный,

Лишь славы жаждал он, чтоб в день тот отдаленный,

Когда придет она, увидеть, как тогда

10 Его начнут искать прекрасные уста,

Преследовать, к его склоняться изголовью —

С улыбкой, с лепетом и, может быть, с любовью.

Я вспоминаю вновь ее черты, убор,

Движенья легкие, походку, милый взор.

Так голову она с улыбкой наклоняла,

Так разговор вела, а так она молчала.

Так пряди падали ее густых волос,

Такой была краса непринужденных поз.

Ах, нет, поверьте мне, я позабыть не в силах

О лире, о любви, о звуках, сердцу милых,

О вас, чей нежный лик таю в душе моей,

Чьи взоры чистые огонь рождают в ней.

Приятно позабыть, что с жизнью мы в раздоре,

Что нам не отдан долг, покоя нет от хвори

И множество невзгод мрачит нам каждый час,

А впереди ждет смерть и пальцем тычет в нас.

Вы вспоминаете об этом со слезами,

10 Средь тягот будничных должна быть сила с нами.

Когда же предаюсь мечтаниям один,

То памяти моей я полный властелин.

Я голосом ее волшебным наделяю,

Как будто на ветвях я арфу оставляю.[621]

Вся отзывается душа на голос тот.

Обманутый мой взор вас видит, узнает,

И вновь со мной тогда надежды призрак лживый,

Далекие друзья, что в скорбном сердце живы,

Великолепная природа мест иных,

20 Веселая толпа минутных грез пустых,

Мои фантазии, не так ли Галатея

Немая ожила от искры Прометея?..[622]

Люблю в душе хранить улыбки жизни я

И забываю вмиг печали бытия.

Где царственных гробниц внушительный размах,

Супруги верной скорбь чтоб возвестить в веках?[623]

Травою поросли Коринф, Аргос, Микены,

По площадям Афин проходит серп смиренный.

Ты, древний Илион, богов как ни моли,

Но Ахиллесов сын[624] тебя сметет с земли.

А ты, что угрожал так долго славе Рима,[625]

Ты, что на двух морях царил необоримо,

От мощных стен твоих, от башен и ворот

10 Никто разбросанных обломков не найдет.

А вы, плоды ума и воли непреклонной,

Затеи гордые царицы Вавилона,[626]

Каналы хитрые, прорезавшие град,

По трубам гнавшие на высоту Евфрат,

Битумных стен кольцо, которых основанья,

Казалось, потрясет лишь гибель мирозданья,

Висячие сады, дивившие весь свет,

Вы, мрамор и металл, где отыскать ваш след?

Лишь ваши имена забвенье пощадило:

20 Они горят в стихах, как полночью светила.

Привет вам, Геллеспонт, Эвксина нереиды,

Пангея, Сест, Босфор и нимфы Пропонтиды,[627]

Над вами блещущий османский лунный серп,

Смотрите: побледнев, пошел уж на ущерб.[628]

Привет мой Гемусу, Родопам и Рифею;[629]

Ты, Фракия, и мне родная, и Орфею.

Как я хотел тебя увидеть, Галата![630]

Здесь сына Франции гречанки красота

Пленила некогда, и в лоне Византии

Французом я рожден во дни, мне дорогие.

А я, когда опять вернется летний зной,

Все в негу погрузит и даст волнам покой,

Люблю на берегу прохладой наслаждаться,

Вдали от городов, на воле, забываться,

Как ветер, волен, чист, люблю один мечтать

В тени листвы густой и видеть моря гладь.

Еще я жив, томлюсь. И, не одной грозою

Истерзан, зыбкою еще плыву стезею,

Хоть гавань ждет меня в объятия свои.

Не медли смерть принять иль жизнь благослови!

Воспрянь, о гений мой! Скорей явись на зов

Божественный, ведь жизнь летит, и из часов,

Что нами прожиты, лишь те навеки святы,

Когда, благим огнем поэзии объятый,

Одет броней, наш дух в высоких песнях смог

Восстановить добро и поразить порок.