В сумерках того же дня доктор Рудольф Майерс шел по направлению к дому Гранжей. Доктор, как правило, предпочитал приходить по вызовам до рассвета или в вечерних сумерках, потому что при ясном свете солнца всегда чувствуешь хоть малую надежду, но во тьме все ужасное и непознаваемое, в том числе и страх смерти, придвигается к нам вплотную, и шепот, в котором на закате мы распознаем простой порыв ветра, встревоживший листья, становится ночью недобрым бессловесным пророчеством — смутным предостережением судьбы.

Доктор Майерс с пронзительной остротой ощущал такие вещи и потому избрал для праздного времяпрепровождения дневные часы, а делом начинал заниматься, когда ложились первые тени. По этой самой причине он и приближался к домику Гранжей в сумерках. На ходу он небрежно покачивал своей тросточкой, демонстрируя манеры джентльмена, только что прибывшего с Востока, — и время от времени свистом подзывал Джерри, здоровенного мастиффа, который не спеша трусил перед ним, кидаясь то к одной, то к другой стороне улицы и обнюхивая чьи-то неведомые следы. Доктор Майерс немного опасался носить оружие, чтобы ненароком как-нибудь кто-то не вынудил использовать его, но он приобрел пса, способного разорвать человека в клочья, и надеялся, что тот будет ему достаточной защитой. И у него не было случая пожалеть о своем выборе, поскольку Джерри, хотя и был глупым и упрямым животным, но, уж во всяком случае, был великолепным бойцом.

Увидев, что дом Гранжей уже почти рядом, доктор остановился, чтобы еще раз хорошенько обдумать то, что он собирался сделать, и заодно полюбоваться мерцанием желтых лучей лампы, которая светилась за приоткрытой парадной дверью дома. В прошлом у доктора Майерса были разные сомнительные делишки, на которые мир смотрит неодобрительно, однако же ни одно из них и в сравнение не шло с тем, к чему он сейчас готовился.

Он нащупал в кармане жилета маленький флакончик. Тот содержал в себе бесцветную и почти без запаха жидкость, которая распространяла вокруг себя слабый аромат дробленых персиковых косточек. Всего лишь капля или две на стакан воды понадобились бы, чтобы положить конец делу и жизни молодого Дэвида Эпперли. И тем же ударом доктор Майерс окончательно приобретал дружбу Шодресса. Выполнив это, он вполне прилично устраивал свою судьбу.

Этим же самым вечером он имел удовольствие наблюдать и за тем, как бесчинствующая ватага ковбоев Шодресса неслась по улице, выгоняя его конкурента, Гудриха, вон из Джовилла. И по ошарашенному, испуганному и взбешенному лицу медика Майерс понял, что тот не собирается возвращаться обратно в ближайшее время.

Затем, разумеется, настало время для получения информации из дома Гранжей. Юный Оливер пришел к нему еще днем и оказал, что, поскольку другого врача поблизости нет, они нуждаются в услугах доктора Майерса. Сможет ли он прийти тотчас же?

Доктор рассыпался в извинениях — он завален работой, но как только он с ней управится, так сразу и придет.

Он и вправду пришел, хоть и несколько часов спустя, и теперь курил сигарету и успокаивал свои нервы, обдумывая фактическую сторону дела. Очень легко усмирить встревоженные нервы и рассеять опасения, стоит только взять себя в руки и просто вспомнить кое-какие реальные факты. Каковы же они были, эти факты?

Вон в том домике лежал молодой человек с тремя страшными ранениями от пуль, выпущенных самыми умелыми руками в округе. Было просто чудом, что Дэвид Эпперли остался жив. И очевидно, будет вполне естественно, если его силы иссякнут, если его внезапно схватит судорога и если его сердце прекратит свою деятельность… Ведь непонятно — и это знают все, — как он еще дышит…

Если же после этого над его губами будет витать легкий аромат дробленых персиковых косточек, кто в Джовилле способен определить, что это за запах? Конечно же никто, кроме того самого доктора Гудриха, которого с такой предусмотрительной поспешностью выпроводили из города!

Рассуждения доктора, на его взгляд, были вполне безупречны, и, прежде чем сигарета была им наполовину выкурена, доктор знал в точности, что необходимо делать и как он это сделает. Он взвесил все последствия и перестал чего-либо опасаться.

Можно было идти дальше. В этот момент доктор вдруг осознал, что Джерри куда-то исчез. Он с беспокойством свистнул. Никакого результата. Но ведь он только что видел его, видел, как огромный зверь непонятно зачем помчался между стволами деревьев по направлению к домику, куда он теперь и сам поспешил.

Не прошел доктор и пятидесяти ярдов, как споткнулся обо что-то лежащее на тропинке. Это не был поваленный ствол, поскольку под носком его сапога что-то мягко подалось.

Он наклонился, чтобы посмотреть. Это было тело мертвой собаки — тело Джерри!

Волосы в буквальном смысле слова встали дыбом на голове доктора. Тот, кто убил мастиффа, наверняка был его врагом: собаку нужно было убрать, чтобы расчистить путь к убийству ее хозяина!

Первым порывом доктора было взять ноги в руки и стрелой помчаться вон из сада — на улицу. Но он сдержал панический порыв, чтобы зажечь спичку и обследовать тело.

В смерти Джерри не было ничего странного. На горле его зияла ужасная рваная рана. Доктор присмотрелся повнимательнее: горло пса было разорвано огромными острыми зубами — он побоялся даже представить себе эти зубы! Казалось, они могли принадлежать только тигру.

И с каких это пор тигры рыскают в окрестностях Джовилла?!

Но, по крайней мере, доктор Майерс увидел достаточно. Он стремительно рванулся прочь от дома Гранжей назад к улице и, когда добежал до нее, выскочил на самую середину и остановился там; его дыхание прерывалось, а глаза вылезали из орбит.

Но он, по крайней мере, убедился, что его никто не преследует. Тогда, приободрившись, Майерс только и прошипел сквозь зубы:

— Двадцать пять долларов псу под хвост!

Это была цена, уплаченная за беднягу Джерри.

Потом он вновь двинулся к дому Гранжей, и теперь решимость его возросла, поскольку он со злостью почувствовал, что мир здорово его надул. Мир похитил у него жизнь собаки. Почему же он не вправе ответить миру, отобрав у него жизнь человеческую?

Эта мысль доставила ему явное удовольствие.

У парадной двери он негромко постучал и стал ждать, изобразив на лице профессиональную мрачность.

Красавица Эстер Гранж распахнула дверь и, увидев доктора, воскликнула с нетерпеливым облегчением:

— Мы ждем вас уже несколько часов!

— К несчастью, я был по горло занят, — ответствовал доктор. — Теперь, пожалуйста, проведите меня к пациенту. Как он?

— Повязку надо сменить. Доктор Гудрих сказал мне, что я не должна этого делать самостоятельно. Но теперь же он уехал!.. Дурачье! Как они могли выгнать такого человека из Джовилла! Ну, вы войдете, наконец? Он беспомощен и очень страдает.

— Ничего, скоро ему полегчает, — пообещал доктор и вошел в комнату больного.

Это была лучшая комната в домике и самая просторная, но она все равно казалась довольно скромной и маленькой. А на постели лежал молодой Дэвид Эпперли, и лицо его было изможденным и бледным, а под глазами темнели большие синие круги, точно тени приближающейся смерти.

Он приоткрыл глаза и молча взглянул на доктора, потом вновь опустил веки, и доктор Майерс знал, что это означает. Перед ним лежал не нервный и скулящий инвалид. Это был человек, который направлял свою энергию на то, чтобы сохранить последние остатки силы тела и духа, чтобы вновь обрести здоровье. То, что он еще был жив, было чудом. Но чудо это объяснялось его постоянно действующей железной волей.

Доктор пощупал пульс. Тот не был особенно сильным, но и дрожащим или неровным тоже не был, и, когда доктор послушал дыхание и измерил температуру, он утвердился в мысли, что этот человек при естественном развитии событий не умрет сегодня вечером. И завтра не умрет тоже. Он будет жить, и даже выздоровеет, если не произойдет чего-нибудь непредвиденного. И доктор Майерс удовлетворенно кивнул в подтверждение своих мыслей умной и коварной головой. Можно не сомневаться — он заслужит похвалу Большого Шодресса!

Но сначала надо позаботиться о том, чтобы сменить повязку. И сделал это доктор с таким мастерством, с такой быстротой и осторожностью, что Эстер Гранж, стоявшая рядом и ревниво следившая за каждым его движением, — поскольку она не доверяла этому целителю, — не могла не восхититься и шепотом выразила одобрение. Доктор Майерс оказался намного искуснее доктора Гудриха.

Когда наложили новую повязку, на губах больного появилась слабая улыбка.

— Кажется, с вашей помощью я пойду на поправку, — тихо сказал он и вновь закрыл глаза.

— Вы заслужили его доверие, — прошептала девушка и улыбнулась доктору так радостно и ласково, что тот не удержался и взглянул на нее еще раз.

Она очень переменилась по сравнению с тем, какой он знал ее раньше. Румянец пропал, лицо осунулось, и под глазами от бессонных ночей залегли тени. Люди говорили, что она ни днем ни ночью не отлучалась от постели больного больше чем на полминуты.

Доктор Майерс уже держал в руке стакан с водой, в который, не таясь, капнул две капельки бесцветной жидкости.

— Это вы дадите ему, чтоб он хорошо спал, — сказал он.

— Я должна сейчас это дать?

— Да. Или немного позже. Когда он будет засыпать.

— Я дам прямо сейчас.

Она подошла к кровати и нежной рукой приподняла голову больного.

— Тут совсем немного, Дэвид. Ты сможешь проглотить это? Ты готов?

— Да.

— Не совсем, — послышался голос рядом. Доктор и девушка резко обернулись и увидели в дверном проеме того, кто так пугал всех в округе и за кем так усердно охотились люди Шодресса. Это был Одиночка Джек собственной персоной.