После этого события стали развиваться столь быстро, что Джовилл для постороннего взгляда выглядел скорее центром тайфуна, нежели просто средоточием событий. Прежде всего события задели Эндрю Эпперли. Сначала он услышал остро ранившую его весть, что Дэвид мертв. Потом получил письмо от Дэвида, вызвавшее у него серьезные опасения, и сразу вслед за этим пришла записка, которую Одиночка Джек написал в гостинице Джовилла и в которой сообщал, что в Дэвида стреляли.

И Эндрю Эпперли стал готовиться к войне.

Начал он с того, что послал вызов через своего управляющего своим помощникам. Он собирал всех своих ковбоев, за исключением нескольких человек, которых необходимо было оставить на пастбищах, чтобы присматривать за скотом. Там оставались наименее меткие стрелки, наименее опытные всадники.

В то же время спешный призыв был послан и всем соседям — богатым фермерам, а также тем мелким арендаторам, кто когда-либо проявил свою доброту и великодушие по отношению к высшим или низшим.

Откликнулись все. Через полдня, когда работа была в самом разгаре, быстрый скакун нес всадника на юг, к железной дороге. Всадник спешил передать на телеграф важную депешу в Вашингтон, в которой Эпперли просил покровительства у одного живущего там друга семьи, чтобы действия, которые он собирался предпринять, были признаны чем-то вроде правительственной акции под его руководством. Около полудня ковбои уже сидели на лошадях, покачиваясь в седлах.

Эпперли и его управляющий Лес Бриггз пересчитали всех — набралось семьдесят пять крутых ребят. Когда же они оба присоединились к войску, получилось четыре отряда по восемнадцать-двадцать человек. Окинув взглядом строй, где каждый боец был вооружен по крайней мере парой кольтов и у каждого было хорошее многозарядное ружье — как правило, винчестер, — Эндрю Эпперли преисполнился уверенности в том, что судный день Джовилла грянул.

И они отправились в путь, и ехали быстрой рысью через холмы, продвигаясь по извилистой тропе к далеким владениям Александра Шодресса, и Эпперли все время держался во главе отряда. Лицо его осунулось, глаза хмуро смотрели в землю — так велики были его душевные страдания.

Пока бойцы скачут к Джовиллу, давайте осмотримся по сторонам и представим, что в это время делают Шодресс и все прочие.

Вот Большой Алек Шодресс собственной персоной. Он разговаривает с доктором Майерсом. Доктор взял на себя заботу о лечении молодого Эпперли, и потому Шодресс пожелал побеседовать с ним.

— Док, — сказал толстяк, — выживет Дэвид или умрет?

— Один Бог знает, — развел руками доктор.

— Теперь слушайте меня, — потребовал Шодресс. — Вы хотите, чтоб вам в этом городе хорошо жилось, а?

— Хотелось бы жить как можно лучше, — отвечал доктор.

— И чтоб мои друзья обращались к вам за помощью?

— Само собой, — кивнул доктор. — Ну, конечно, и те, кого они подстрелят.

— Ясно, — сказал Шодресс. — Преуспевать хотите. Я этому очень рад. Люблю, когда мои молодые друзья делают карьеру. Прямо душа радуется, как подумаю, что могу помочь вам выбрать правильную дорогу! А теперь скажите мне, дружок, не откладывая, — как там молодой Эпперли? И не рассусоливайте!

— Он все равно что покойник, — невозмутимо сказал доктор, поскольку этот молодой целитель был не из тех, кого волнуют страдания других. — Он почти покойник и давно уже должен был кормить червей. Одна только и есть причина, что он еще живой, — эта девица не дает ему умереть. Она обеими руками вцепилась в него, если можно так выразиться. Я сам был свидетелем того, как за три минуты разговора с ней температура раненого упала на три градуса!

— Чепуха!

— Да нет! В этом я не нахожу ничего необычного. Наверное, он в нее втюрился. Такое мне встречалось. Чаще, правда, так мать борется за жизнь ребенка. Вы не поверите, Алек, на что может пойти мать, чтобы обмануть смерть!

— Матери, — сказал Шодресс, — хороши на своем месте, а в Джовилле им делать нечего. Вот что я вам скажу, мой юный друг, — неловко как-то, что парень уж слишком цепляется за свою жизнь, чертовски неловко, неловкость в том, что вдруг да придет он в себя, а потом вспомнит имена тех парней, которые начинили его свинцом! А это все мои друзья, док, вы же знаете. Это меня мало радует, как вы сами можете догадаться!

— Прекрасно догадываюсь, — согласился доктор. — Могут заодно прижать и вас за соучастие в убийстве, так? Но чего же вы от меня-то хотите?

— Слушайте, этот Эпперли и вправду вот-вот сыграет в ящик?

— Да он, можно сказать, одной ногой стоит в могиле.

— Док, а вы, наверное, могли бы подойти да тихонько подтолкнуть его вторую ногу — ну, чтоб посодействовать природе!

Доктор повернулся к Шодрессу и посмотрел ему в лицо. Потом оба одновременно понимающе кивнули друг другу, ибо стоили один другого. Оба слегка улыбнулись.

— Ну? — выжидающе произнес доктор Майерс.

— Даже не знаю, — засомневался Шодресс. — Наличными за это и не рассчитаться. А вот престиж ваш поднять… Есть тут еще один доктор — Гудрих. Думаю, я мог бы замолвить словечко своим ребятам: они могут просто выпроводить его из города и оставить все поле боя за вами. Тогда, полагаю, вы удвоите свои доходы!

— Пусть они отвезут его прямо к железнодорожной станции! — прорычал второй джовиллский врач. — Я его ненавижу. Вы знаете, он называет меня шарлатаном и отравителем! Что ж, в этом деле есть только одна загвоздка. Как мне опять попасть в дом Гранжей?

— Что значит «как»? Почему бы нет?

— Этой девице я не нравлюсь. Она не желает меня больше видеть. Отчасти потому, что думает, будто я обхожусь с этим Эпперли недостаточно деликатно, отчасти потому, что я разочек погладил ее по ручке.

Он вновь осклабился, а Шодресс покачал головой.

— Ты бы по этой дорожке ходил потише да полегче, сынок, — посоветовал он, — а то, поверь мне, если мальчики против тебя и вправду что-то будут иметь по этой линии, так даже я тебе мало чем смогу помочь!

— Я все сделаю, — спокойно сказал доктор. — И обо всем позабочусь. Вот увидите, что я не сделаю ни единой ошибки. И если я смогу проникнуть в этот дом…

— Если Гудриха выдворят из города, ей придется впустить вас.

— Это верно.

— Ну так считайте, что Гудриха уже нет!

Если взглянуть на самую окраину городка, то увидишь, как оборванный человек на запыленной усталой лошади въезжает в Джовилл, падает с коня у первого же дома и просит глоток виски во имя Господа.

Обитатели дома смотрят на него с изумлением и ужасом.

— Кто вы?

— Я по особому поручению Шодресса. Я Дэн Макгрюдер. А это вроде бы дом Чарли Патрика? Руку, Чарли!

Чарли Патрик бегом уже бежал со всех ног из дома.

Он встретил старого друга и, обняв его одной рукой, подставил ему плечо.

— Что с тобой стряслось, Дэн?

— Одиночка Джек — по его вине со мной это стряслось.

— Но с тобой же был этот Вестовер, что бьет без промаха, и этот дьявол Манделл!

— Мне не до разговоров, Чарли. Плесни-ка побыстрей виски! За эти пять дней я словно через ад прошел!

Его уложили на веранде, подложив под голову свернутую куртку, налили виски; потом он попросил поесть и умял здоровенный кусище холодной жареной свинины.

Казалось, после этого силы вернулись в его измученное тело, и он смог уже сесть, слабо чертыхаясь. Его лицо побледнело и осунулось, а белки глаз покрылись кровавыми прожилками; одежда висела на нем клочьями, и нервы были так напряжены, что его губы постоянно тряслись, и он почти не мог говорить.

Наконец его распухшая правая рука была обмотана множеством тряпок на манер повязки.

— Так я говорю, приятель, с тобой же были Вестовер и Манделл. Что с ними-то стало?

— Они отправились к дьяволу.

Неудержимый приступ дрожи сотряс тело Макгрюдера.

— Что-что случилось, говоришь?

— Да не могу я думать про это!

— Тебе, полагаю, лучше выговориться, приятель.

— Может быть!.. Ну вот… Мы втроем добрались до хижины Уоллисов. И в первую же ночь явился Одиночка Джек…

— С ним кто-нибудь был?

— Никого. Кроме этого дьявола. И первой же пулей он уложил Вестовера наповал, потом свалил Манделла, влепив ему кусок свинца в брюхо прямо у меня под носом. А потом, когда в доме погас свет, они со своим волком ворвались во тьме к нам, и Команч оставил на мне вот это!

Он кивнул на замотанную руку.

— Потом мы вырвались через заднюю дверь и смылись, хотя я никогда не пойму, почему этот дьявол не уложил нас всех прямо там… Быстро же он нас выследил! И гнал вниз по Большому Серебряному тракту. Я отстал от братьев Уоллис. Три дня мчался, а он висел у меня на хвосте…

Макгрюдер вздрогнул, перекосившись от боли.

— Плесни-ка мне еще глоток виски, приятель! — попросил он.

Ему поднесли ко рту фляжку с виски. Глотнув, он кое-как поднялся на ноги.

— Где Шодресс? Пусть кто-нибудь из вас проводит меня к нему. Я не хочу оставаться один. Даже на улицах этого проклятого города. Сколько еще буду жить, никогда ни за что не останусь один!