^{в которой Филеас Фогг, Паспарту и Фикс занимаются каждый своим делом}

В последние дни плавания стояла довольно ненастная погода. Дул сильный северо-западный ветер, мешавший ходу судна. Малоустойчивый «Рангун» сильно бросало, и пассажиры справедливо были в претензии на огромные, вызывающие тошноту волны.

3 и 4 ноября разыгралась небольшая буря. Шквал яростно хлестал по волнам. «Рангун» принужден был на целые полдня лечь в дрейф, делая лишь десять оборотов винта в минуту, чтобы только удержаться на волнах. Все паруса были спущены, и ветер ревел среди голых снастей.

Скорость пакетбота, естественно, очень уменьшилась, и можно было полагать, что если буря не стихнет, то он приедет в Гонконг с опозданием часов на двадцать и более против установленного времени.

Филеас Фогг со своей обычной невозмутимостью смотрел на разъяренное море, которое, казалось, боролось лично с ним. Его лицо ни на мгновение не омрачилось, хотя опоздание на двадцать часов могло нарушить весь ход его путешествия; он ведь рисковал не поспеть к отплытию парохода на Иокогаму. Но этот человек без нервов не ощущал ни беспокойства, ни волнения. Казалось, что налетевшая буря также входила в его программу, что он предвидел ее. Ауда, заговорив со своим попутчиком об этом досадном препятствии, убедилась, что он столь же спокоен, как и прежде.

Но Фикс смотрел на все это другими глазами. Буря ему даже нравилась. Восторгу его, конечно, не было бы границ, если бы «Рангун» под напором шторма вдруг повернул назад. Всякое опоздание было ему на руку, так как оно могло заставить Фогга на несколько дней задержаться в Гонконге. Словом, морская стихия с ее шквалами и бурями была козырем в его игре. Правда, ему немного нездоровилось, но это пустяки. Он не обращал внимания на тошноту, и, хотя его всего корчило от морской болезни, в душе он испытывал большое удовлетворение.

Легко догадаться, с какой нескрываемой яростью встретил это испытание Паспарту. До сих пор все шло так прекрасно! Земля и вода, казалось, благоговейно служили мистеру Фоггу. Пароходы и поезда его слушались с покорностью. Ветер и пар объединились, чтобы содействовать его путешествию. Неужели теперь пробил час неудачи? Паспарту не находил себе места. Можно было подумать, что ему придется уплатить эти двадцать тысяч фунтов из собственного кармана. Буря выводила его из себя, шквал приводил в бешенство, и он охотно бы высек это непокорное море. Бедный парень! Фикс заботливо скрывал от него свою радость, и хорошо делал, так как, если бы Паспарту разгадал причину его восторга, сыщику пришлось бы пережить несколько скверных минут.

В продолжение шторма Паспарту не покидал палубы «Рангуна». Он не мог оставаться внизу; он карабкался на мачты с обезьяньей ловкостью, помогая матросам в их работе.

Сотни раз он задавал одни и те же вопросы капитану, офицерам и матросам, которые не могли удержаться от смеха, видя его растерянность. Паспарту хотел знать наверняка, сколько времени продолжится буря. Его отсылали к барометру. Паспарту тряс барометр, но ни толчки, ни оскорбления, которыми он осыпал безответный инструмент, не помогали: барометр и не думал подниматься.

Наконец шторм утих. Днем 4 ноября погода улучшилась. Ветер переместился на два румба к югу и вновь стал попутным.

Лицо Паспарту прояснилось вместе с погодой. Поставили марсели и нижние паруса. «Рангун» с большой скоростью пустился в путь. Но нагнать все потерянное время было уже невозможно. С этим надо было примириться. Земля показалась только 6 ноября, в пять часов утра. По расписанию, Филеас Фогг должен был прибыть в Гонконг пятого, но прибыл только шестого. Он опаздывал на целые сутки и волей-неволей упустил пароход в Иокогаму.

В шесть часов лоцман поднялся на борт «Рангуна» и стал на мостик, чтобы ввести судно в Гонконгский порт.

Паспарту умирал от желания спросить его, ушел ли пароход на Иокогаму, но не решался, желая сохранить до последнего момента хоть тень надежды. Он поделился с Фиксом своим беспокойством, но тот — хитрая лисица! — начал его утешать, говоря, что мистер Фогг может поехать и со следующим пароходом. Это привело Паспарту в бешенство.

Но если Паспарту так и не отважился заговорить с лоцманом, то мистер Фогг, заглянув в путеводитель, хладнокровно спросил лоцмана, не знает ли он, когда уходит из Гонконга какой-нибудь пароход в Иокогаму.

— Завтра с утренним приливом, — ответил лоцман.

— Вот как! — сказал мистер Фогг, не выражая ни малейшего удивления.

Присутствовавший при этом разговоре Паспарту охотно расцеловал бы лоцмана, зато Фиксу хотелось свернуть ему шею.

— Как называется пароход? — спросил мистер Фогг.

— «Карнатик», — ответил лоцман.

— Не тот ли это пароход, который должен был отойти вчера?

— Тот самый. Но на нем пришлось чинить один из котлов, и поэтому он отойдет только завтра.

— Благодарю вас, — сказал мистер Фогг и возвратился в гостиную походкой автомата.

Паспарту стиснул руку лоцмана и сильно потряс ее, восклицая:

— Лоцман! Вы хороший человек!

Лоцман, конечно, так и не узнал, почему его ответ вызвал такие дружеские излияния. Раздался свисток, и он, поднявшись на капитанский мостик, повел пароход среди целой флотилии джонок, рыболовных суденышек и кораблей всех видов, теснившихся в порту Гонконга.

В час «Рангун» встал у пристани, и пассажиры начали высаживаться.

Надо признать, что случай очень помог Филеасу Фоггу. Если бы «Карнатику» не понадобилось чинить котел, он отплыл бы 5 ноября, и путешественникам, отправляющимся в Японию, пришлось бы восемь дней дожидаться следующего парохода. Правда, мистер Фогг опоздал на целые сутки, но это опоздание не могло иметь дурных последствий для его дальнейшего пути.

Отплытие парохода, курсирующего между Иокогамой и Сан-Франциско, согласовано с приходом парохода из Гонконга, и он не может отойти до прибытия последнего. Правда, в Иокогаме Филеас Фогг будет на сутки позже против расписания, но это опоздание легко нагнать за время двадцатидвухдневного пути через Тихий океан. Таково было положение Филеаса Фогга на тридцать пятый день после его отъезда из Лондона.

«Карнатик» должен был отплыть завтра, в пять часов утра, так что в распоряжении мистера Фогга оказалось шестнадцать часов, чтобы заняться своими делами, то есть устройством Ауды. Спустившись с парохода, он предложил молодой женщине руку и проводил ее до паланкина. Он попросил носильщиков назвать ему лучший отель. Те указали гостиницу «Клуб». Паланкин, сопровождаемый Паспарту, через двадцать минут прибыл по назначению.

Для молодой женщины было снято отдельное помещение, и Филеас Фогг позаботился, чтобы ее хорошо устроили. После этого он сообщил, что немедленно отправляется на поиски родственника, на попечении которого он должен был оставить ее в Гонконге. Паспарту получил приказание не покидать гостиницы, чтобы молодая женщина не оставалась одна.

Мистер Фогг приказал доставить себя на биржу. Там, несомненно, знали таких людей, как достопочтенный Джиджи, который считался одним из богатейших коммерсантов города.

Маклер, к которому обратился мистер Фогг, действительно знал этого парса. Но тот вот уже два года как не жил в Китае. Составив себе большое состояние, он переселился в Европу, как предполагали, в Голландию, так как в этой стране у него были большие связи по прежней коммерческой деятельности.

Филеас Фогг вернулся в гостиницу и попросил у Ауды разрешения повидаться с нею. Без долгих предисловий он сообщил, что достопочтенный Джиджи больше не живет в Гонконге и, вероятнее всего, поселился в Голландии.

Сначала Ауда ничего не ответила на это. Она провела рукой по лбу и задумалась. Потом своим кротким голосом спросила:

— Что же мне теперь делать, мистер Фогг?

— Очень просто, — ответил джентльмен: — ехать в Европу.

— Но я не могу так стеснять…

— Вы меня не стесняете, и ваше присутствие не нарушает моей программы… Паспарту!

— Что угодно? — ответил Паспарту.

— Отправляйтесь на «Карнатик» и закажите три каюты.

Восхищенный возможностью продолжать путешествие с молодой женщиной, которая была с ним так ласкова, Паспарту сейчас же побежал на пароход.