В своём монологе в начале Книги, который приводит на память драматические корни эпического сказания, Сатана, достигший райского сада, оплакивает своё низвержение с небес и свою двойственную мораль в пробуждении фальшивой надежды среди своих сподвижников, которых он ввёл в заблуждение тем, что посеял среди них надежду об окончательной победе над Богом. Первый взгляд на Эдем, Адама и Еву, возбудили у него восхищение, которое, однако, быстро сменяется злобой и ненавистью к создателю и его созданиям. Подслушав разговор между Адамом и Евой, Сатана узнаёт, что Бог запретил им срывать плоды с определённого дерева с райском саду. В конце Книги Сатана прокрадывается во внутреннюю часть сада, где Адам и Ева спят. Сатана обращается в жабу, сидящую подле уха Евы, и проникает в её сон. После этого добрые ангелы, которые должны были охранять покой в саду, обнаруживают его. Сатана обретает свою форму ангела и вступает в спор с Габриелем, но, не обостряя спора в поединок, покидает Эдем.
Книга Четвёртая начинается с монолога Сатаны, речь, которой должна была открываться драма Мильтона «Адам изгнанный из рая». В этот момент повествования так называемая героическая природа Сатаны как архетипа бунтаря характеризуется его искренней осознанностью того, что его ниспровержению послужила его собственная амбиция. Его совесть заглушена его собственной гордыней, которая заставляет его похваляться перед другими ангелами и убеждать их в том, что они могут победить Бога:
Я, вознесённый высоко, отверг
Любое послушанье, возмечтал,
Поднявшись на ещё одну ступень,
Стать выше всех, мгновенно сбросить с плеч
Благодаренья вечного ярмо
Невыносимое. Как тяжело
Бессрочно оставаться должником,
Выплачивая неоплатный долг!
Но я забыл про все дары Творца
Несметные; не разумел, что сердце
Признательное, долг свой осознав,
Его тем самым платит; что, сочтя
Себя обязанным благодарить
Всечасно, в благодарности самой
Свободу обретает от неё.
(Книга Четвёртая: 49–57)
[…] Lifted up so high
I 'sdained subjection, and thought one step higher
Would set me highest, and in a moment quit
The debt immense of endless gratitude,
So burdensome; still paying, still to owe;
Forgetful what from Him I still received,
And understood not that a grateful mind
By owing owes not, but still pays, at once
Indebted and discharged; […]
Его примирение с Богом, если бы это было возможно, неминуемо привело бы к очередному его низвержению по причине его амбиций:
[…] Пусть
Я даже покорюсь и обрету
Прощенье и высокий прежний чин;
С величьем бы ко мне вернулись вновь
И замыслы великие. От клятв
Смиренья показного очень скоро
Отрёкся б я, присягу объявив
Исторгнутой под пытками.
(Книга Четвёртая: 93–99)
But say I could repent, and could obtain,
By act of grace, my former state; how soon
Would height recall high thoughts, how soon unsay
What feigned submission swore! Ease would recant
Vows made in pain, as violent and void:
For never can true reconcilement grow
Where wounds of deadly hate have pierced so deep […]
Таким образом, Сатана становится прототипом окаменелого грешника. Когда он преображается в разных животных – баклана, других хищников, жабу, наконец в змею – эта деградация довольно впечатляюще контрастирует с его предыдущими высокомерными выступлениями.
Сатана обозревает Адама и Еву и примечает схожесть между ними и их создателем, размышляет о дополняющих друг друга отношениях между мужской и женской природой, узнаёт о божественном запрете вкушать от дерева мудрости, подслушивает рассказ Евы о её происхождении, особенно принимая во внимание тот факт, что её привлекает её собственное отражение на глади озера:
«[…] к воде
Склонясь зеркальной, увидала в ней
Навстречу мне склонённое лицо.
Мы встретились глазами. В страхе я
Отпрянула; виденье в тот же миг
Отпрянуло. Склонилась я опять
Прельщённая, – вернулось и оно,
Мне отвечая взглядами любви
И восхищенья.»
(Книга Четвёртая: 460–465)
As I bent down to look, just opposite
A shape within the watery gleam appeared,
Bending to look on me; I started back,
It started back; but pleased I soon returned,
Pleased it returned as soon with answering looks
Of sympathy and love. […]
Ведомая от созерцания своего отражения Богом, она встречает Адама, с которым она вступает в брак:
«Я предалась тебе и с той поры
Узнала, что мужской, высокий ум,
Достоинство мужское – красоту
Намного превосходят; поняла,
Что истинно прекрасны – лишь они!»
(Книга Четвёртая: 489–491)
[…] I yielded; and from that time see
How beauty is excelled by manly grace,
And wisdom, which alone is truly fair.
С самого начала их взаимоотношений она признаёт своё приниженное по отношению к Адаму положение, где красота побеждена мужественной привлекательностью:
«– От тебя
И для тебя родясь, я плоть от плоти
Твоей. Существованью моему
Нет смысла без тебя. Ты – мой глава,
Мой вождь.»
(Книга Четвёртая: 635–638)
My author and disposer, what thou bidd'st
Unargued I obey; so God ordains:
God is thy law, thou mine: to know no more
Is woman's happiest knowledge, and her praise.
Эпитеты, которые она использует чтобы обратиться к нему – «автор» или «распорядитель» – подтверждают это отношение, вместе с её другими высказываниями – «Бог есть твой закон, ты – мой».