(Пьер дела Винь и Брунетто Латини.)

В отличие от грешников невоздержания, чьи грехи разделены на четыре круга, грешники насилия собраны в одном кругу, который в свою очередь разделён. Поэт Данте видит три объекта насилия – насилие против соседей, насилие против себя и насилие против Бога. Самоубийство представляет собой насилие против себя.

Место, где эти грешники обитают, имеет своеобразное отличие, грешники выглядят как заросшие кусты, не имеющие листьев, но выглядящие как чёрные ветви с шипами, цепляющимися друг за друга. Описание производит впечатление уничижения, переданного в образе леса самоубийц. Для поэта Данте человеческая жизнь является даром божьим, также как и в иудейской или христианской традиции. Самоубийство есть отказ или непризнание этого дара. Сами кусты являются самоубийцами, потому что они отвергли от себя право самоопределения.

(Ад 13:1–9)

Еще не возвратился Несс назад,

как в сумрак леса мы вдвоем вступили,

где никаких тропинок, тьма преград. (003)

Не зелены, а тусклы листья были,

не прямы ветви – в скрюченных суках

и без плодов, шипы же яд сочили. (006)

Такой жестокой чаши нет в местах,

где звери меж Корнето и Чечиной

не любят пашен и живут в лесах, (009)

(Inferno 13:1–9)

Non era ancor di là Nesso arrivato,

quando noi ci mettemmo per un bosco

che da neun sentiero era segnato. (003)

Non fronda verde, ma di color fosco;

non rami schietti, ma nodosi e ’nvolti;

non pomi v’eran, ma stecchi con tòsco. (006)

Non han sì aspri sterpi né sì folti

quelle fiere selvagge che ’n odio hanno

tra Cecina e Corneto i luoghi colti. (009)

Если обломить ветку, то откроется отверстие, через которое можно говорить с грешником. Пилигрим Данте обламывает одну такую ветку и куст обращается к нему с речью.

(Ад 13:31–39)

Большой терновник предо мной стоял.

Как только ветку я задел рукою,

обрубок вскрикнул: «Ты зачем сломал?» (033)

И из него – кровь темная рекою,

и снова крик: «Зачем меня сломил?

Дух жалости не властен над тобою? (036)

Мы были люди, грех нас превратил

в сушняк. Рука должна бы быть добрее,

пусть даже души змей ты зацепил». (039)

(Inferno 13:31–39)

Allor porsi la mano un poco avante

e colsi un ramicel da un gran pruno;

e ’l tronco suo gridò: “Perché mi schiante?” (033)

Da che fatto fu poi di sangue bruno,

ricominciò a dir: “Perché mi scerpi?

non hai tu spirto di pietade alcuno? (036)

Uomini fummo, e or siam fatti sterpi:

ben dovrebb’ esser la tua man più pia,

se state fossimo anime di serpi.” (039)

Грешник представляет себя как секретарь императора Фридриха Второго. Император Фридрих Второй и сам находится в аду. Поэт Данте поместил его там, потому что Фридрих Второй установил богопоклонение себе как императору, а его секретарь Пьер дела Винь (1180–1249) был идеологом этой компании. Он использовал практику божественной службы в целях воспевания императора вместо Иисуса Христа. Пьер дела Винь сам стал жертвой дворцовых интриг, в результате чего потерял свой пост секретаря, из-за этого он и покончил самоубийством. Как и прочие обитатели ада, он винит в своём падении других. Он утверждает, что был верным своему господину, императору, но в действительности, он предал своего истинного Господа, Бога. Для него – кроме императора, который сам обитает в аду – нет другой высшей власти.

Пьер дела Винь описывает в изысканных выражениях свою преданность службе и зависть со стороны окружающих.

(Ад 13:55–72)

И ствол ответил: «Не могу молчать,

так мне приятны разговоры с вами.

Простите, если стану докучать. (057)

Я тот, кто тихо разными ключами

у Федерико сердце отпирал

и запирал. Надежными замками (060)

других я от секретов устранял.

Настолько верно нес я службу чести,

что сон и силы для нее терял. (063)

Двор Цезаря порочный жаждал мести.

Бесстыжих не отводит девка глаз,

смерть общая, и жадно ловит вести. (066)

Тут ненависть ко мне во всех зажглась.

Чернь, вспыхнув, Августа воспламенила,

и честь сгорела, в траур обратясь. (069)

Душа моя презренья не сносила,

чтоб правому позора избежать,

на смерть неправедную осудила. [»] (072)

(Inferno 13:55–72)

E ’I tronco: “Sì col dolce dir m’adeschi,

ch’i’ non posso tacere; e voi non gravi

perch’ io un poco a ragionar m’inveschi. (057)

Io son colui che tenni ambo le chiavi

del cor di Federigo, e che le volsi,

serrando e diserrando, sì soavi, (060)

che dal secreto suo quasi ogn’ uom tolsi;

fede portai al glorioso offizio,

tanto ch’i’ ne perde’ li sonni e ’polsi. (063)

La meretrice che mai da l’ospizio

di Cesare non torse li occhi putti,

morte comune e de le corti vizio, (066)

infiammò contra me li animi tutti;

e li ’nfiammati infiammar sì Augusto,

che ’lieti onor tornaro in tristi lutti. (069)

L’animo mio, per disdegnoso gusto,

credendo col morir fuggir disdegno,

ingiusto fece me contra me giusto. [”] (072)

Пилигрим Данте должен был быть избран в городской совет, но он помнит также пророчество о своей ссылке, его ситуация похожа на положение императорского секретаря. Поэт Данте сожалеет о судьбе секретаря, но поэт рассуждает, что если он пойдёт по тому же пути что и секретарь, то он окажется там же где и Пьер – в аду.

Следующие грешники на пути Данте – содомиты, поэт описывает их как насильников природы, которая является дитём божьим. Он припоминает создание мира и конструирует на этой основе идею насилия над божиим созданием, являющимся в образе и подобии божием, насилия над обязанностью человека быть плодовитым и множиться. Если Бог привносит порядок в хаос, то обязанность человека продолжать укреплять этот порядок в природе, культивировать поля и тому подобное.

Данте описывает место пребывания содомитов как местность, покрытую каналами и высокими запрудами, но на которой ничего не произрастает, где идёт дождь, льющий огонь вместо воды.

(Ад 15:1-12)

Мы шли по каменистым берегам,

где испарения ручья курятся,

спасая нас, препятствуя огням. (003)

Зимой, когда валы морские мчатся,

меж Брюгге и Гвидзантом им заслон

фламандцы ставят, дабы защищаться. (006)

Чтоб селам, замкам не понесть урон,

брег Бренты падуанцы укрепляют,

когда растает Кьярентаны склон. (009)

И здесь такие стены воздвигают,

но, видно, мастер строил непростой:

земные в высоте им уступают. (012)

(Inferno 15:1-12)

Ora cen porta l’un de’ duri margini;

e ’l fummo del ruscel di sopra aduggia,

sì che dal foco salva l’acqua e li argini. (003)

Quali Fiamminghi tra Guizzante e Bruggia,

temendo ’l fiotto che ‘nver’ lor s’avventa,

fanno lo schermo perché ’l mar si foggia; (006)

e quali Padoan lungo la Brenta,

per difender lor ville e lor castelli,

anzi che Carentana il caldo senta: (009)

a tale imagine eran fatti quelli,

tutto che né sì alti né sì grossi,

qual che si fosse, lo maestro félli. (012)

Брунетто Латини (1220–1294) был наставником Данте и известным риториком. Он узнаёт Данте и останавливает его.

(Ад 15:23–30)

Один вскричал: «Вот чудо!» – и схватил,

узнав меня, полу рукой поджарой. (024)

И обожженный лик не защитил

его от взгляда, ищущего света.

Я облик давний в памяти хранил (027)

и, руку опуская в знак привета,

его лица коснулся и сказал:

«Ужель вы здесь, средь них, синьор Брунетто?» (030)

(Inferno 15:23–30)

fui conosciuto da un, che mi prese

per lo lembo e gridò: “Qual maraviglia!” (024)

E io, quando ’l suo braccio a me distese,

ficcai li occhi per lo cotto aspetto,

sì che ’l viso abbrusciato non difese (027)

la conoscenza süa al mio ‘ntelletto;

e chinando la mano a la sua faccia,

rispuosi: “Siete voi qui, ser Brunetto?” (030)

Как и Данте, Брунетто был политиком и поэтом, так же как и Данте, он был изгнан в ссылку после битвы под Монтаперти в 1266 году. Брунетто был для Данте образцом для подражания. Брунетто считает Данте своим метафорическим сыном. Он хочет знать, что делает Данте в аду, ведь Данте не умер.

Брунетто ожидает, что Данте должен достичь высших мест в иерархии, как в политической, так и в поэтической.

(Ад 15:55–60)

Он: «Если за своей звездой ты шел,

не ошибешься в доблестном походе,

коль в лучшей жизни верно счет я вел. (057)

Не будь я мертвым, будь я на свободе,

увидев неба добрый оборот,

я б поддержал поступок в этом роде. [»] (060)

(Inferno 15:55–60)

Ed elli a me: “Se tu segui tua stella,

non puoi fallire a glorïoso porto,

se ben m'accorsi ne la vita bella; (057)

e s’io non fossi sì per tempo morto,

veggendo il cielo a te così benigno,

dato t'avrei a l'opera conforto.[”] (060)

В глазах Брунетто, слава Данте – это его собственная слава. Он воспринимает странствие Данте через ад как своего рода хитрый трюк для достижения популярности, хотя читатель знает, что истинная причина странствия заключается в желании Данте постичь, как ему найти выход из своего кризиса. Если он последует советам Брунетто и погонится за земной известностью ценой пренебрежения другими вещами, которые более важны, то он будет пренебрегать своей обязанностью плодить и множиться, что является более важной реальностью плодовитости, но этому придётся Данте учиться самому. Если он последует советам Брунетто, он окажется там же, где и Брунетто – в аду. Пилигрим Данте соблазнён убеждениями Брунетто искать славы и известности для того, чтобы увековечить своё имя. Брунетто упоминает свою книгу как свидетельство своего увековечения, однако сам он пребывает в аду. Пилигрим Данте учится писать по причине, отличной от стремления за славой и признанием. После встречи с Франческой он узнал, что есть неправильная форма читать книгу, в этой встрече он узнаёт, что есть также неправильные причины писать книгу, здесь Брунетто как раз и выражает эти неверные причины.