(Умберто Алдобрандески, Чимабуе и Провенцано Сальвиани.)

В Песне 9 «Чистилища» Данте и Вергилий достигают наконец ворот чистилища, которые ведут на террасы. Их встречает ангел, и чтобы пройти в ворота, Данте должен подняться по трём ступеням, окрашенным каждая своим цветом – белым, зелёным и красным – определённый цвет представляет различные богословские добродетели: белый символизирует чистоту веры, зелёный – надежду, красный – любовь (1 Кор). Ангел представляет Святого Петра в чистилище, он владеет ключами Святого Петра. Встреча с самим Святым Петром ожидает Данте в части «Рай». Перед тем как пройти через ворота, Данте должен совершить церемонию. У него на лбу пишутся семь латинских букв «p» (peccata = грех). По мере его восхождения по террасам, каждый раз, когда он минует один уровень, одна буква стирается с его лба, и последующее восхождение становится легче.

Когда Данте проходит через ворота, хор поёт «Хвалим Бога» (Te Deum laudamus). Это песнопение напоминает ему музыку органа во время богослужения.

(Чистилище 9:139–145)

На первый грохот повернул я тело,

«Те Deum laudamus» услыхал,

и нежность тайны голосом запела. (141)

Тот голос впечатленья возвращал,

какие там я получал бывало,

где пению с органом я внимал,

и слово то терялось, то пронзало. (145)

(Purgatorio 9:139–145)

Io mi rivolsi attento al primo tuono,

e “Te Deum laudamus” mi parea

udire in voce mista al dolce suono. (141)

Tale imagine a punto mi rendea

ciò ch’io udiva, qual prender si suole

quando a cantar con organi si stea;

ch'or sì or no s’intendon le parole. (145)

Наконец Данте прибывает на террасу гордыни. Гордость имеет положительную коннотацию в наши дни, но во времена Данте это был один из семи смертных грехов, в которых следовало каяться. Гордыня доводится до экстремального состояния у грешников в аду, где они представляют себя центром вселенной. Гордыня – это грех, который заставляет человека строить из себя больше чем он есть на самом деле. Данте и Вергилий видят на террасе ряд скульптур, высеченных в необычайно натуральном стиле в поверхности горы. Они напоминают стиль скульптур, появившийся во времена Данте, который представлял истории из Библии в убранстве церквей. В «Чистилище» эти скульптуры представляют добродетель скромности, один пример из Ветхого Завета, один из Нового Завета и один из классической античной традиции. Данте, Вергилий и находящиеся с ними грешники видят вокруг себя произведения искусства, представляющие противоположное гордыне и честолюбию, – то, к чему следует стремиться. Первая скульптура представляет Благовещенье, где ангел приближается к деве Марии и вещает ей о том, что она понесёт мессию. На всех террасах чистилища можно видеть похожие примеры из жизни девы Марии, представляющие различные добродетели.

В этой скульптуре Мария реагирует на весть ангела Габриеля со скромностью и уничижением.

(Чистилище 10:34–45)

И ангел, как сияние рассвета,

сходил на землю, небо открывал

всем людям после долгого запрета. (036)

Пред нами здесь он истинно предстал,

изваян нежным действом, в гор оправе;

казался образом, что не молчал. (039)

Клянусь, он будто говорил нам: «Ave!»

как той, что с ним представлена была,

что всем любви высокой ключ дать вправе (042)

«Ecce ancilla Dei», – произнесла

она как будто. Благодать, как чудо,

на воске отпечататься смогла. (045)

(Purgatorio 10:34–45)

L’angel che venne in terra col decreto

de la molt’ anni lagrimata pace,

ch’aperse il ciel del suo lungo divieto, (036)

dinanzi a noi pareva sì verace

quivi intagliato in un atto soave,

che non sembiava imagine che tace. (039)

Giurato si saria ch’el dicesse “Ave!”;

perché iv’ era imaginata quella

ch’ad aprir l’alto amor volse la chiave; (042)

e avea in atto impressa esta favella

“Ecce ancilla Deï,” propriamente

come figura in cera si suggella. (045)

Другая скульптура представляет собой эпизод из жизни Давида.

(Чистилище 10:64–66)

Пред благодатной чашею мелькали

прыжки смиренного певца псалмов,

хоть величавей мы царя не знали. (066)

(Purgatorio 10:64–66)

Lì precedeva al benedetto vaso,

trescando alzato, l’umile salmista,

e più e men che re era in quel caso. (066)

Давид был как политическим лидером, так и поэтом, который писал псалмы, так что пилигрим Данте легко может сравнить себя с Давидом. Пилигрим должен признать свой талант и использовать его, но он также должен научиться быть скромным и уничижительным по отношению к своему таланту.

Третья скульптура представляет императора Трояна, который внимает старой вдове, остановившей его чтобы поведать ему о своих бедах. Пилигрим Данте приходит к заключению, что эти скульптуры представляют собой метафоры для видимой речи, здесь поэт намекает на то, что вся «Комедия» представляет собой видимую речь, описывающую то, что пилигрим Данте обозревает и которая представляет собой намерение преподать урок морали так же и читателю.

(Чистилище 10:94–96)

Кто новизне вещей не удивлялся,

здесь создал этот говорящий вид,

нам новый, ибо раньше не встречался. (096)

(Purgatorio 10:94–96)

Colui che mai non vide cosa nova

produsse esto visibile parlare,

novello a noi perché qui non si trova. (096)

Все грешники, проходящие по этой террасе, несут на спине огромные камни и под тяжестью ноши сгибаются так низко, что пилигрим Данте не сразу замечает их. Эти камни – остатки той стены, в которой были высечены скульптуры. Данте даже принимает самих грешников за скульптуры при первом взгляде на них.

(Чистилище 10:130–135)

Как для опоры потолочным доскам

иль крышам есть фигуры, что порой

колени с грудью съединяют жестко, (132)

собой являя вид обиды злой

и огорчая зрителя досадой,

так корчился под камнем этой строй. (135)

(Purgatorio 10:130–135)

Come per sostentar solaio o tetto,

per mensola talvolta una figura

si vede giugner le ginocchia al petto, (132)

la qual fa del non ver vera rancura

nascere ’n chi la vede; così fatti

vid’ io color, quando puosi ben cura. (135)

Поэт Данте применяет здесь контрастирующую тему, где искусство так реалистично, что заменяет собой реальность и представляет добродетели, тогда как жизнь (пусть потусторонняя) выглядит как скульптура и представляет грех. Поэт воспринимает искусство как очищающее средство, формирующее душу и отсекающее грех. В средневековых соборах можно встретить такие фигуры, поддерживающие колонны или можно вспомнить кариатид, известных из античной архитектуры, хотя по сравнению с античными кариатидами средневековые гротески изображают непосильное напряжение сил в поддержании архитектурных элементов.

В Песне 11 «Чистилища» пилигрим Данте беседует с грешниками. Умберто Алдобрандески (умер в 1259) был гибеллином из Сиены и, как и Фарината, перешёл на сторону гвелфов, партию, к которой принадлежал и Данте. В отличие от Фаринаты, которого читатель встретил в аду, Умберто находится в чистилище, потому что он покаялся и признал, что он своими действиями нанёс ущерб как своему городу, так и своей семье. Многие грешники из Сиены, города, враждующего с Флоренцией, попали в чистилище. Во времена Данте Сиена была городом-государством, который управлялся успешно, где политические разногласия были устранены и стабильность была установлена во время того поколения, которое пришло к власти после битвы при Монтеперте. Сиена могла представляться поэту Данте моделью для развития Флоренции, и поэт признаёт это, упоминая Сиену в своём произведении.

От политики пилигрим Данте обращается к искусству и его слушателем оказывается книжный иллюстратор, или иллюминати, Чимабуе (1240–1302).

(Чистилище 11:79–84)

«О! – я сказал. – Не Одеризи звать?

Честь Губбьо и искусства созерцаю,

что названо в Париже «освещать»?» (081)

«Брат, – он промолвил, – уж не так сияю,

как Франка – болоньезца яркий тон.

Вся честь ему, моя теперь уж с краю. [»] (084)

(Purgatorio 11:79–84)

“Oh!” diss’ io lui, “non se' tu Oderisi,

l’onor d’Agobbio e l’onor di quell' arte

ch’alluminar chiamata è in Parisi?” (081)

“Frate,” diss’ elli, “più ridon le carte

che pennelleggia Franco Bolognese;

l’onore è tutto or suo, e mio in parte.” (084)

Чимабуе отвечает на восхваление, полученное от Данте и замечает, что всегда находится другой артист, который создаёт произведение, превосходящее всё до него созданное. Чимабуе был замечательным мастером, но Джотто (1266/67-1337) превзошёл его и в мастерстве, и в реализме, считает Чимабуе.

(Чистилище 11:94–96)

Мнил Чимабуэ: полем овладеет

он живописи; ныне Джотто чтят,

его же слава меркнет и бледнеет. (096)

(Purgatorio 11:94–96)

Credette Cimabue ne la pittura

tener lo campo, e ora ha Giotto il grido,

sì che la fama di colui è scura. (096)

Данте следует в своей мысли от живописи к поэзии, что и в области поэзии придут новые поколения поэтов и напишут произведения, которые затмят поколение Данте и самого Данте. Он приходит к заключению, что назначение искусства не в стремлении за славой и честью, но в стремлении за моральным и духовным совершенством, которое улучшит читателя и зрителя.

(Чистилище 11:100–102)

Дыханье ветра с мненьем мира схоже:

то с той, то с этой дует стороны,

и сменится, как ветер, слава тоже. (102)

(Purgatorio 11:100–102)

Non è il mondan romore altro ch’un fiato

di vento, ch’or vien quinci e or vien quindi,

e muta nome perché muta lato. (102)

Ещё один грешник из Сиены, который также принимал участие в битве при Монтеперте на стороне Фаринаты, встречается на пути пилигрима Данте – это Провенцано Сальвиани (1220–1260). Он оказался в чистилище, потому что в конце своей жизни он был вынужден просить денег, чтобы выкупить своего товарища из тюрьмы. Сам он денег не имел, и поэтому сидел на площади в Сиене и просил у прохожих. Самоуничижение просильщика стало законным основанием для отпущения грехов.

Те души, склонённые под тяжестью камней, которые они несут, имеют возможность видеть другие скульптуры, вырезанные в камне той самой дороги, по которой они влачатся. Эти скульптуры иллюстрируют сами грехи гордыни и честолюбия на примерах из Библии и классических источников.