Ранним утром Танхылу подошла к колодцу, чтобы набрать чистой воды. Позже вода уже была мутная, народу теперь в Карасяе вон сколько.
Не успела она вытащить ведро, как в конце улицы заурчала машина. Танхылу закрыла воду шалью, тяжело груженная машина подняла за собой тучу пыли.
За первой машиной показалась вторая, третья…
Старая женщина глядела на них без радости. Не стало, покоя от чужих людей, от шума машин, от грохота станков. Куда делась ласковая тишина карасяевских уличек, изредка нарушаемая мычанием коров, петушиным криком да лаем собак?
Ни днем, ни ночью не переставая гудит земля. В старых книгах писали, что перед концом света вот так же будет стонать земля…
Долго стояла Танхылу, прикрыв шалью ведро, а машины все шли и шли, вызывая в душе тяжелые предчувствия.
Душно стало в родном ауле. Не хватает даже свежего воздуха. Ветер приносил со стороны промысла тяжелый запах тухлых яиц. Говорят, вместе с нефтью поднимается серный газ…
Хотя в Карасяй провели водопровод, Танхылу не пользуется им. Все карасяевцы держатся за свои колодцы. Но и в колодце не всегда наберешь чистой воды — шоферы черпают из них воду грязными ведрами.
Но самое страшное — это нашествие чужих людей. В старых книгах тоже пишут об этом. Перед концом света будто бы соберутся многоязычные народы в одно место, чтобы жить, не понимая друг друга…
Чужие люди принесли чужие слова и чужие песни.
По праздникам не выйдешь на улицу, стыдно смотреть на женщин, которые носят юбки выше колен.
Красота женщины в ее скромности.
Аллах свидетель, продавщица в лавке даже курит… Если женщина курит, носит брюки, что остается в ней от святости и чистоты матери?
Машины проехали, и Танхылу опустила в колодец второе ведро. Взглянула вниз, в полное ведро, и, как в зеркале, увидела свое лицо. Поправила платок. Она повязывает его так, чтобы скрыть от чужих людей даже уши.
И тут ее перехватила вдова Хадича.
— Слыхала, жена Галляма в колхоз вступила? — затараторила она. — Знаешь, что Хамит скрылся? Говорят, убежал из-за старых грехов. Помнишь, два года назад они устроили самосуд? Кто-то, видишь, донес… Ходила за сахаром, привезли в лавку…
Танхылу не знала, как избавиться от Хадичи. За несколько минут она сообщила столько новостей, сколько не успевает сообщить за все утро «черная тарелка» радио.
— Твоя невестка посылает Бурана учиться, одна хочет остаться. Тут немало чужих мужчин на нее заглядывается…
Это задело Танхылу. Она уже давно не питает обиды на Камилю. Хорошей женой оказалась: сын ходит в чистой рубахе, счастливый такой, и внука дружно растят. Хадича по старой привычке чернит невестку…
— Хадича, перестань! — отрезала Танхылу. — Ты не смей наговаривать на Камилю. Не она посылает сына на курсы, а контора.
Вдова сразу начала юлить:
— Я не знала этого… А все же присматривай за Камилей. Сама знаешь, как бывает с красавицами…
Танхылу идет домой, легко балансируя коромыслом.
Женщину никогда не укараулишь, если в ней бес завелся. Она похожа на крепость, которую сдают сами защитники.
Открывая калитку, решила: «Все-таки зайду к невестке. Может, помочь ей надо. Нелегко справляться со службой и домом».
Забежав домой, Зифа взволнованно сказала:
— Уехал.
— Кто? — заинтересовалась Айхылу.
— Буран уехал на курсы, На полгода, в Баку…
У матери защемило сердце: никак не может Зифа забыть Бурана. Так уж устроено сердце женщины. Мать ничем не может помочь ей, тут все бессильны. И Айхылу в молодости так же страдала из-за Ясави, а женился он на подруге Айхылу…
— Разве мало хороших парней в Карасяе? — мягко сказала мать, положив руку на голову дочери.
— Таких, как Буран, нет.
— Ты должна забыть его. Он ведь любит Камилю.
Зифа, закрыв лицо руками, разрыдалась.
— Не надо, дочка, не надо.
Сквозь рыдания Зифа говорила:
— Не говори мне о Камиле… Она обманула его, а потом приласкала… Еще говорила про арабов, которые умирают из-за любви!
— По тебе сохнет хороший парень, Хайдар.
— Мама, отпусти меня в город. Я тоже буду учиться на каких-нибудь курсах. Вот увидишь, выучусь. Буду стараться, спать не буду, все время буду сидеть за книгами. И геологию выучу и русский язык, не хуже Камили.
У каждого человека бывают минуты, когда кажется, будто сердце разрывается на части. Такое ощущение было у Айхылу. Прислонившись к печке, она заплакала горькими вдовьими слезами.
Услышав скрип ворот, мать и дочь вытерли слезы. Кто-то шел к ним.
Пришла Камиля.
— Здравствуйте! — произнесла она приветливо.
Айхылу засуетилась:
— Давно не была у нас, садись. Как сын?
Камиля, ответив старой женщине, ласково сказала Зифе:
— Я за тобой пришла. Наши уезжают, Артем Алексеевич и Людмила Михайловна. Хамзин и Ага остаются. Хайдар тоже уезжает вместе с ними в новую экспедицию. Пойдем их провожать?
Айхылу обрадовалась: «Пусть идут, на людях Зифе будет легче, с Хайдаром увидится».
…В это ясное сентябрьское утро каждый был занят своим делом. Ясави распоряжался уборкой богатого урожая. Закир, заменяя его в канцелярии, важно разговаривал по телефону с районом. Его жена, Танхылу, стирала белье на Белой. Не по ошибке ли прихватила она и детские пеленки? Нет, не зря в Карасяе говорят: «Сын — кусок сахара, а внук — конфетка».
Кузнец Галлям бил тяжелым молотом, работая без помощника. Звон металла плыл над аулом.
Две подружки, Камиля и Зифа, должны были пройти всю улицу, чтобы попасть в новую контору нефтяников.
— Мой сын уже начал сидеть, — сообщила Камиля Зифе приятную весть.
Зифа думала о своем. Пока Хайдар был в ауле, она не хотела о нем даже думать. Свыклась с мыслью, что он всегда будет любить ее, и эта уверенность позволяла пренебрегать парнем, свысока относиться к нему.
Решение Хайдара уехать в экспедицию поразило ее. Он даже не посоветовался с ней. Зачем же она бежит на проводы как сумасшедшая?
Две подружки, как в хорошее прежнее время, рука об руку шли по улице, привлекая к себе внимание встречных. Наверно, все думали про них: «Какие веселые! Какие красивые!»
Зифа весело улыбалась встречным, а Камиля, как всегда, глядела сдержанно и уверенно. Ее серые глаза не каждого одаривали ласковым взглядом.
Прошли ученики, громко поздоровавшись с девушками. С крыши недостроенного клуба их окликнул парень, подпоясанный брезентовым фартуком.
Зифа спросила:
— Говорят, наш аул теперь будет называться рабочим поселком?
Камиля покачала головой.
— Пока одни разговоры. Да какой же это поселок, если людям приходится жить в землянках? Новых домов — раз, два и обчелся. Пока не проведут железную дорогу, трудно будет со строительством и со снабжением. Так говорит директор треста Ага Мамед.
В самом деле, пока что нефтяники занимаются тем, что перевозят старые дома из окрестных сел. Только пекарню, небольшой клуб, общежитие для девушек построили заново. Всюду разворотили улицы. Навезли камней…
В центре аула на двух столбах висят лампы, но электрический свет еще не горит… Зифе такой Карасяй больше нравится. Она любит людей, шум, грохот машин, толчею на улице, даже чужие песни. Особенно комсомольские!
На окраине аула построили новую вышку. Ближе к Девичьей горе строят еще три. А старые скважины уже дают нефть. Возле них днем и ночью без перерыва наклоняются и выпрямляются белые качалки-лебеди.
Когда девушки подошли к конторе, Шаймурат укладывал на телеги всякий нужный в дороге скарб: котлы, тарелки, веревки, мешки… Ему помогали студенты-практиканты, приехавшие с Кавказа. Хайдар седлал лошадей. Он не заметил Зифу или сделал вид, что не заметил.
Шаймурат приветливо помахал рукой.
— Уезжаем. Далеко, километров за двести на запад. Вот видите, мне не сидится на месте, я теперь сделался открывателем нефти. Про таких, как я, говорят: «Мужчина родится в юрте, а сражается в поле».
Зифа не знала, подойти к Хайдару или нет. Ей захотелось убежать.
— А ты знаешь, Буран уехал на Кавказ, — сообщила Камиля.
Она была счастлива и не могла представить себе, чтобы другие не разделяли ее радость.
Зифа думала о своем. Почему она не замечала раньше, что Хайдар такой гордый? Почему она высмеивала подруг, которые говорили: «Если на то пошло, то Хайдар самый красивый парень в Карасяе. Смотри, какая смуглая у него кожа, а глаза какие черные, а нос прямой и тонкий, как кинжал»?
Хайдар, оседлав коней, ушел в контору.
— Не скучайте без нас, девушки, — продолжал Шаймурат. — Как только нападем на след нефти, телеграмму пришлем: мол, приезжайте.
Из конторы вышли отъезжающие и провожающие. Милованова, одетая по-дорожному, подошла к своему коню. Белов помог ей сесть в седло, что-то сказал, и они рассмеялись. Вслед за ними засмеялись Ага Мамед и Хамзин.
— Так что развертывайтесь, — продолжал, видимо, прерванный разговор Белов. — Особенно внимательно наблюдайте за седьмой и девятой буровыми. Надо проследить, в каком направлении тянется рифовый массив… Еще вот что: поддерживайте связь с Алтынбаевым. Пусть он продвигает вопрос о строительстве железной дороги. Подскажите ему — надо строительство объявить народным.
Милованова нетерпеливо сказала:
— Пора ехать, уже девятый час… Они сами с усами, теперь их заботы уже не касаются тебя.
— Как бы не так! — засмеялся Белов. — Я от них не отстану, семь шкур спущу, если упустят рифовые массивы!
Увидев Камилю и Зифу, Людмила Михайловна подъехала к ним.
— Дайте-ка я вас поцелую, девушки!
Хамзин спросил у Белова:
— Оружие не забыли?
Белов махнул рукой.
— Зачем? Бандитов уже давно переловили… Ну, едем, что ли?
Уже сидя в седле, Белов крикнул Ага Мамеду:
— Да, вспомнил! Не забудьте запросить разнарядку в нефтяные институты. Надо послать побольше башкир на учебу. Человек десять в Баку и столько же в Москву, в институт имени Губкина… Одного Хамзина мало для «Второго Баку»!
…Произнесены последние напутственные слова, и отряд тронулся в путь. Провожающие тесной кучкой столпились у крыльца конторы.
Хайдар только издали помахал рукой.
Зифа изо всех сил сдерживала себя. Неужели вот так и уедет? Ничего не скажет ей на прощанье? Нет, ничего не сказал, даже не оглянулся, погнал свою лошадь вперед. Камиле показалось — дрогнули губы Зифы. Она поднесла уголок платка к глазам.
Вслед за всадниками затарахтели телеги, увозя экспедицию, возглавляемую Беловым, на запад Башкирии. Экспедиция отправлялась на поиски большой нефти, о которой говорил Иван Михайлович Губкин.
Хайдар не оглянулся, даже не взглянул в последний раз на Карасяй. Провожающие все еще стоят, хотя уже трудно различить лица людей, только по одежде можно узнать их.
Они едут мимо Девичьей горы. Зифа следит за Хайдаром. Как в детстве, она загадала: если Хайдар не повернет лошадь вон там, около одинокой сосны, то он уже не любит ее.
Всадники приближаются к одинокой сосне, но Хайдар не оглядывается.
Зифа еще раз сказала себе: если Хайдар не оглянется на Карасяй и после Девичьей горы, то он никогда уже не вернется к ней. Есть такая верная карасяевская примета…
Шаймурат, ведущий новый караван, занят своими мыслями. Его забота — дорога. Не в первый и не в сотый раз выходит он в путь. Вся его жизнь прошла в скитаниях. «Мой народ всегда связывал свою судьбу с дорогами», — думает он, вспоминая, что в старое время роды и племена башкир назывались в зависимости от того, какая дорога пролегала поблизости. Были башкиры Сибирской дороги, Казанской, Ногайской. А теперь у них одна дорога со всеми. Вон впереди едет молодой геолог Белов. За ним — Шаймурат. Позади на телеге едет азербайджанец-студент. По этой дороге поедут крестьяне, живущие в окрестных украинских, татарских, латышских, чувашских, марийских селах. Дорога для всех одна. Вокруг стоят высокие горы, таящие в себе несметные богатства. Справа и слева раскинулись плодородные поля. Над головой — безоблачное небо. А впереди — солнце, жизнь.
Старик молодо смотрит вперед. Среди высоких хребтов, под самыми белыми облаками, вьется широкая дорога жизни. По ней едут люди разных племен, сыновья и дочери разных народов. И над всеми ими — одно солнце. Оно одинаково ласково и ярко светит путникам, старым и молодым.