В этот день Карасяй жил своей обычной жизнью. Кузнец Галлям поссорился с женой и запил. Портниха Айхылу шила платья местным модницам. Хайдар раздумывал: не податься ли по примеру Бурана к нефтяникам?
С тех пор как Буран сошелся с Камилей, Зифа сделалась неразговорчивой и раздражительной.
Вдова Хадича ругала Галляма и хвалилась своими сыновьями, уже нагонявшими страх на всю улицу. Росли такие шалопаи, каких свет не видел!
В этот день Ясави Хакимов впервые переступил порог Ага Мамеда.
— Салям, Ага! — сказал он директору конторы. — Ты, наверно, не ждал меня?
Директор конторы протянул ему руку.
— Не ожидал, но все равно рад.
Ясави начал деликатный разговор издалека:
— Контора у тебя, Ага, ветхая.
— Да.
— Этот дом простоял сорок лет, не меньше. Его построил еще отец раскулаченного лавочника Калимуллы.
— Еще столько же простоит.
— Нет, не простоит без ремонта.
— Ремонт, конечно, нужен. Да где рабочих возьмешь? Все мои люди заняты на буровых.
«Зачем он пришел? — думал между тем нефтяник. — Никогда не бывал — и вдруг…»
— Рабочих, пожалуй, можно подкинуть, у меня есть отличные плотники.
— Вот это по-соседски, — улыбнулся Ага Мамед.
— Слыхал я, что с продуктами у тебя перебой получился.
— Да, вот мука задержалась в дороге, и мясо кончилось. А молоко вообще сюда не привезешь. Когда своего хозяйства нет…
Ясави хитро улыбнулся:
— Что ж, и молока, и муки, и мяса можно подкинуть. Не чужие ведь. Правильно говоришь — соседи. Вот так-то…
Зная нрав Ясави, Ага Мамед Джафар не торопился с расспросами.
— Такова уж наша жизнь. Друг другу надо помогать. Без этого нельзя.
— Нельзя, — подтвердил Ясави. — У нас, у башкир, поговорка: «Рука руку моет, обе руки лицо моют».
«Понятно! Пришел о чем-то просить, — думал Ага Мамед. — Интересно, что ему надо?»
Подготовив почву, Ясави счел возможным перейти к делу:
— Я ведь у тебя никогда ничего не просил. Верно?
— Верно.
— А сейчас пришел просить.
— Рад услужить хорошему человеку.
— Понимаешь, какое дело… У меня, ты знаешь, есть «фордзон». Хоть и маленькая, а бойкая машина. Да колхоз-то у нас большой, и она не справляется. Поля расширяем. Планы у нас большие. А у тебя десять тракторов. Вот и подумал я поменяться с тобой.
— Поменяться, говоришь?
— Да. Я тебе «фордзон» дам, а ты мне трактор. Понимаю, так на так ты не согласишься. Я тебе еще в придачу муки и мяса дам.
— Чего не могу, того не могу, — ответил Ага Мамед.
— А ты подумай!
— Что же тут думать… За это голову снимут.
— Не снимут, — сказал убежденно Ясави. — Ты с кем меняешься, со спекулянтом? Нет. Колхозу даешь. Доброе дело делаешь! А я кому даю муку и мясо? Рабочему классу.
— Проси все, что хочешь, а трактор уступить не могу.
Ясави придвинул стул поближе.
— Пусть будет по-твоему. Я так и знал — не согласишься сразу, будешь ломаться… Вот что… Я тебе жеребца в придачу дам. Породистого. Азербайджанцы любят сидеть на коне?
— Любят.
— Так, значит, считай, что у тебя есть племенной жеребец!
Ага Мамед снова покачал головой.
— Бесполезно торговаться. Трактор государственный, не имею права никому его отдавать…
— Вот ты какой! Первый раз обратился за помощью, и ты отказываешь…
Ясави мрачно поднялся.
— Выходит, хорошие соседи, пока тебе нужны кузница, контора, мука и мясо, и плохие, когда я прошу транспорт?
И, круто повернувшись, Ясави вышел, даже не попрощавшись…
— Слушай, присядь-ка сюда, — сказал он Закиру по возвращении в колхозную канцелярию.
Старик поспешно сел против председателя. Видно, случилось что-то неладное.
— Помоги решить один хозяйственный вопрос. Вот, к примеру, возьмем тебя… Твой Буран служит у нефтяников?
— Какой же он мой? — вздохнул старик. — Его переманила к себе Камиля.
— Это неважно… Сколько времени он служит у них?
— Как будто год.
— Так. Что он купил за это время?
— Камиле шубу купил, себе пальто, велосипед.
— Не все сказал. А тебе со старухой он помогает?
— Помог и нам: валенки купил, старухе шаль…
— Самовар купил?
— Купил.
— Вот видишь, как он развернулся! Значит, средства позволяют. Как, по-твоему, много или мало он заработал?
Закир не знал, что и ответить. «Мало» — сказать нельзя. Разве это мало? А скажешь «много» — Ясави обидишь. Не любит он, когда хвалят нефтяников.
— Много, вот что! — стукнул по столу Ясави. — А ты сам что купил за это время?
— Я человек маленький.
— Маленький! Я вот большой… А что я купил? Сейчас скажу. Себе сапоги, Магире шубу и тоже сапоги. Старухе два платья сатиновых. И как будто все. Выходит, нефтяники богаче нас живут. Ты понимаешь, нам тоже надо зарабатывать не меньше. Колхозник должен быть богат!
— Конечно.
— Конечно… А как сделать, чтобы всем колхозом встать на крепкие ноги? Вот увидишь, не уступлю я нефтяникам! Давай планы намечать. — И вдруг скомандовал: — Пиши!
Закир нацепил на нос очки в железной оправе, отложил кривую палку.
— Пиши! Цифра один. Лен, стало быть, надо разводить. Река рядом. Написал? Дальше. Цифра два… Свиней разводить.
— Что ты! Свиней?!
— Ты пиши. Видал, соседи-украинцы как зажили? Или возьми латышей. Свинья по всем статьям доходная единица.
— Кто же за ними будет ходить? — усомнился старик.
— Найдем кого-нибудь, из тех же украинцев.
— Ой, боюсь, народ не согласится.
— Подальше от села будем содержать.
Закир с сомнением покачал головой. Написать-то можно, только неизвестно, чем это кончится…
Ясави размечтался:
— Если каждая десятина льна даст по десять тысяч рублей, двадцать десятин дадут двести тысяч. Свиней — сто голов. В среднем от продажи получим тысяч сорок. Мельницу новую поставим — тоже доход. Лесопилку заведем. Вот тогда мы покажем нефтяникам. Будут у нас велосипеды, сепараторы и шубы! И трактор новый достанем.
Когда Буран уходил с площадки, Птица крикнул ему вслед:
— Через три часа быть здесь! Понял?
— Есть быть через три часа! — по-военному козырнул Буран.
Какой толк от того, что он придет через три часа? Все равно надежды на нефть мало. Зря они пробурили семьсот метров.
Буран с болью вспомнил о той ненастной апрельской ночи у переправы, когда судьба связала его с геологами, и о собрании, на котором Ясави стыдил его перед карасяевцами. Если бы не геологи, кто знает, куда забросила бы его судьба. Быть может, он работал бы теперь на Магнитке…
Брел домой без радости. Угнетали навалившиеся за последние дни неудачи. После того как первая буровая вместо нефти выбросила воду, он утешал себя мыслью, что остаются еще три скважины. После опробования второй скважины оставались еще две, которые могли принести радость. Прошел слух, что московский ученый, который приезжал в Карасяй, сказал: «Нефть обязательно будет». Через неделю после его отъезда опробовали третью скважину, и она выбросила только воду. Ему вспомнилось, как тоскливо выглядит теперь третья буровая: безжизненно свисают шланги, по которым подавался глинистый раствор, бесцельно болтаются по ветру длинные стальные канаты. Где-то журчит вода, точно около старой мельницы.
Темные тучи, обложившие небо, нагнетали духоту. Легким не хватало воздуха.
— Черт побери! Когда же все это кончится?
Даже возвращение домой, куда он обычно шел с радостью, на этот раз не сулило утешения. Камиля взглянет на него, безмолвно спрашивая: «Ну как, есть надежда?» А он знал не больше Камили и даже не больше геологов. У них все время надежда сменяется огорчениями…
Нет радости на буровой, нет ее и дома. Ее невозможно купить или одолжить.
Тропинка бежала вдоль траншеи, вырытой для водопровода, вода Белой шла по трубам на буровую.
Сегодня приезжал секретарь обкома. Буран сам слышал, как издерганный Белов говорил злым голосом Алтынбаеву:
— Я понимаю, вас привело сюда анонимное письмо. По этому доносу вы собираетесь снять меня с работы, выгнать из партии. Погодите еще двое суток, успеете это сделать. Но я вам заявляю: только при помощи милиции удастся вам снять меня с поста. Ни за что не уйду!
Алтынбаев щурил близорукие глаза, казалось, он подсмеивается над собеседником.
— Письмо, полученное областным комитетом, нельзя назвать доносом. В нем есть справедливые замечания по вашему адресу, и в этом я убеждаюсь сейчас.
Буран с неприязнью подумал о секретаре: «Чего он суется не в свое дело? Он ведь не инженер. Что он понимает в геологии или в бурении? Сидел бы у себя в кабинете и распоряжался. Все секретари как секретари, сидят возле телефонов или на совещаниях выступают. А этот всюду лезет, ишь какой дотошный, все ему нужно знать».
Белов был несправедлив: разве не Алтынбаев вместе с Губкиным отстояли буровую контору?
Буран не одобрял Белова. Зачем он грубит Алтынбаеву? Хамзин никогда не говорит колючих слов, а из любого положения выкрутится.
Тяжело приходится и другим. Людмила Михайловна осунулась от переутомления, но держится молодцом. Камиля не нахвалится ею. Обе они вторую неделю дежурят на буровой, тут же на месте опробуя каждый керн, извлекаемый из скважины.
Не потому ли Шаймурат каждую свободную минуту торчит там же? Смешной старик, будто без него некому сберечь подземные пробы! Придумает же: прошлой весной сторожил Белую, а теперь охраняет буровую.
Скоро полночь, аул крепко спит. Сумрачно глазеют темные окна домов. Собаки лениво ворчат на запоздалого пешехода. Какой-то сумасшедший петух прогорланил свою боевую зорьку, да другие не поверили ему. «Рано еще, спи!» Опомнившись, петух замолчал.
Тяжелые тучи опустились ниже.
Не судьба тебе, Карасяй, жить по-городскому. Перестанут шуметь роторы, звенеть стальные канаты, лязгать цепи, уедут все приезжие, и наступит покой в долине хлеборобов.
Когда Буран пришел домой, Камиля еще не спала. Она с тревогой взглянула на него, потянулась к нему, чтобы поцеловать.
— Погоди, дай раздеться, видишь, какой я грязный, — с деланной суровостью отстранил он ее.
Однако, не удержавшись, привлек ее к себе, чмокнул в губы и в глаза.
Поставив на стол молоко и хлеб, Камиля сказала:
— Слушай, Буран, как ты думаешь, можно мне пойти помочь Людмиле Михайловне?
— Сейчас? — удивился он.
Только Камиля могла так заботиться о других.
— Что ж, иди. Только возвращайся поскорее. Я должен быть на буровой через три часа.
— Тогда я пошла, — проговорила она, целуя его. — Для Салаватика молоко в бутылке.
Проводив жену, Буран вытянулся на кровати. Однако ему не суждено было поспать: с жалобным криком проснулся малыш.
— Ты того, спи, — попытался он успокоить расшумевшегося сына, качая люльку, как это делала Камиля.
Мальчик не умолкал.
— Вот возьми соску и соси. А я прилягу. Мастер отпустил меня всего на три часа. Понимаешь, Салават, как это мало, или нет? Дай мне отдохнуть. Мне надо хоть немного поспать.
Салават не слушал Бурана. Собравшись в комок, он орал истошным голосом. Буран вынужден был подняться.
— Ну, чего ты разорался? — спрашивал он, не зная, как унять разбушевавшегося Салавата. — Чего ты капризничаешь?
Приподняв ноги мальчика, проверил пеленки — сухие. Покачал люльку, но ребенок не переставал плакать.
— Ну и черт с тобой! — рассердился Буран. — Поревешь, поревешь и уснешь.
Повалившись в постель, он попытался заснуть. Да разве уснешь, когда такой крик в избе?
С неприязнью подумал о жене: «Не обошлись бы там без нее! Подумаешь, какое важное колесо! Нет чтобы о муже подумать, — ведь двое суток на ногах, подбросила этого пискуна, и он разоряется среди ночи, будто ему на ноги наступили».
Этот чужой ребенок всегда портил ему настроение, хотя Буран и старался привыкнуть к нему. Всегда Салават стоял между ним и Камилей. И так будет всегда… Камиля никогда не будет принадлежать ему полностью, всегда будет делить себя между ним и сыном.
— Да замолчишь ты или нет?
Грозный окрик подействовал на какое-то мгновение, но через минуту ребенок заорал пуще прежнего.
— Сдох бы ты, что ли!
В Буране закипела ярость. Этот сосунок смеет ему мешать спать! У него осталось только два часа для сна.
Вскочив на ноги, Буран склонился над колыбелью с искаженным от ярости лицом.
— Молчать!
Вся боль, накопившаяся в нем в течение этих недель, вырвалась наружу. В сердце бушевала ярость, дремавшая до этого в каком-то уголке.
Подняв мальчика, затряс его. Закатившиеся глаза, посиневший рот… брови Хамита, губы его! Фу, какой противный!
— Теперь узнаешь! — бормотал Буран, неумело заворачивая ребенка в пеленки. — Отнесу к матери, можешь там визжать!
Сказано — сделано. Он выскочил из дому, держа в руках истошно кричавшего ребенка. Пеленки развевались на ветру. Сейчас он бросит этого крикуна и скажет Камиле:
— Не оставляй своего сосунка, иначе не ручаюсь за себя!
Черные тучи закрыли небо. И вдруг извилистыми тропками пробежала молния. «Как лестница вокруг вышки, — подумалось ему. — Надо торопиться!»
Бежали двое мужчин, несогласных между собой. Их с полным правом можно было назвать соперниками. Нет мира между ними!
Буран споткнулся, чуть не выронив ребенка.
— Ага, не хочешь умирать! — с ненавистью прошипел он. — Ишь как вцепился в меня?
Вот яр, сейчас надо свернуть налево и идти по тропе вдоль траншеи водопровода.
Из-за Девичьей горы выползали темные тучи, сотрясая воздух раскатами грома. Зачастили молнии, осветив силуэты горных вершин, темные пятна пещер и грозные взлеты крутых скал.
Совсем недалеко, ослепив Бурана, ударила молния. Почудился шорох огня, и вслед за ним с грохотом раскололось одинокое дерево, росшее в нескольких десятках шагов от Бурана. По стволу его забегали языки пламени.
— Вот видишь, из-за тебя приходится бежать в такую непогоду.
Смерть прошла рядом, обдав Бурана своим горячим дыханием. Невольно подкосились ноги. Буран сел на землю, прижимая мальчика к груди. «Придется переждать, — говорил он Салавату. — Не следует играть с молнией. Мы с тобой одни в открытом поле…»
Внезапно Бурана охватил страх — не за себя, а за ребенка. Он вскочил. Теперь у него была только одна мысль — укрыться! Поскорее вернуться домой!
И два соперника, один из которых нес на руках другого, побежали в аул.
Ребенок перестал плакать. Он трепетал при каждом раскате грома.
Скорее бы домой!
Ноги скользили, колотилось сердце. А над головой бушевало небо, посылая на землю то огонь, то воду.
Открытая дверь ударяла о косяк, при каждом порыве ветра. Буран плотно закрыл ее и, бережно уложив сына в люльку, разыскал сухие пеленки. Его мучила одна мысль: теперь Салават обязательно заболеет.
— Вот видишь, сынок, как нехорошо ссориться…
И он заплакал скупыми мужскими слезами, и в этих слезах вылилась боль неудач и страданий. А мальчик смотрел на него осуждающе, совсем как взрослый.
Милованова сидела за столом, перелистывая коллекторский журнал. Услышав шаги в сенях, она пересела к микроскопу, чтобы вошедший не заметил ее волнения.
— Все смотришь? — спросил Шаймурат, переступив порог.
— Все смотрю…
Милованова улыбнулась. Опять старик начнет расспрашивать: «Правильно ли, что по этим камням историю земли читают? Верно ли, что в Баймаке начали строить новый завод, а под Уфой — другой?»
У Шаймурата резко очерченное лицо: широкий, приплюснутый нос, полукруглая седая борода, глаза прикрыты морщинистыми веками. Присев на край табуретки, он маленькими, как у женщины, руками стал плести кнут из мочала. Сплетет и подарит какому-нибудь деревенскому мальчишке.
Миловановой не мешает шорох мочала. Неожиданно старик спросил:
— Людмилка! Ты все споришь и споришь со всеми. А права ли ты сама?
Людмила Михайловна с испугом взглянула на Шаймурата. Он сидел в прежней позе, ловкими пальцами сплетая мягкие, податливые ленты мочала. В глазах старика застыла веселая искорка, в них были вызов и ожидание.
— Думаю, что права.
— Нет, не права! — настаивает Шаймурат. — Зря ты обижаешь главного геолога!
— Такого обидишь!
— А ты, Людмила, обижаешь… Свадьбу надо отпраздновать…
Не первый раз старик затевает этот разговор. Он по-своему смотрит на человеческие отношения…
— Хватит об этом!
Шаймурат не настаивает. Он сказал то, что хотел. Остальное не его дело.
Немного погодя пришла Камиля, а потом и Белов. Снова все будут сидеть до утра. Долото идет по нефтеносному горизонту, важно не упустить наиболее благоприятный момент для опробования.
Дали пробу с глубины шестисот восьмидесяти метров. Опять известняки с твердыми доломитами.
Перед рассветом поступила еще одна проба.
В этот предутренний час все напряженно работают в «каменной библиотеке». Людмила Михайловна с Камилей окружены колбами и кернами; они опробуют породы кислотой. Изредка с тревогой, не отрываясь от работы, они поглядывают на Белова.
Артем Алексеевич напряженно смотрит в микроскоп. Перед его глазами мелькают тончайшие шлифы. Для него сейчас самое главное — обнаружить признаки нефти в породе.
В окно заглядывает летний рассвет, но никто не замечает наступления утра. Электрическая лампа по-прежнему горит над столом.
Только когда раздался сильный стук в дверь, все подняли недовольные лица. Артем Алексеевич глухо сказал:
— Скажите — меня нет.
Камиля открыла наружную дверь. Перед ней стоял смущенный Буран.
— Вот возьми молоко и хлеб, ты, наверно, проголодалась. Сын спит. Я его накормил и оставил у соседки.
Она прильнула к нему.
— Спасибо, Буран.
Когда она вернулась, то увидела, что Белов и Милованова, стоя близко друг к другу, радостно улыбались. Неужели они смеются над ней? Камиля смущенно осмотрела себя, поправила фартук и платок на голове. Заметив ее смущение, Людмила Михайловна сказала:
— Недаром мы, Камиля, трудились эту ночь.
Она протянула кусок керна с черными маслянистыми пятнами.
Если бы не было Белова, Камиля обязательно бросилась бы на шею Людмиле Михайловне.
— Отдаю команду на опробование, — сказал Белов, обращаясь к девушкам.
Людмила Михайловна подняла глаза на окно. Золотое марево застыло над холмами. Легкие облака кудрявились над рощей стройных берез. Вкрадчиво щебетали птицы, зеленая гладь Белой была совсем спокойной, как будто река еще спала.
Всю эту неделю Белов говорил себе: «Держись, Артем, до конца. Трудно тебе, но другого выбора нет. Если хочешь победить — побори свое нетерпение, наберись выдержки».
Сначала его торопил Хамзин.
— По-моему, уже пора опробовать скважину, — говорил он. — Подписать приказ?
Белов отказывался:
— Рано, подождем еще немного.
Поддался слабости даже опытный Ага Мамед.
— Газ был? Был! — шумел он. — Керны выносят капли нефти? Выносят! Мне Людмила Михайловна сама показывала… Чего ждешь? Моему терпению пришел конец.
Одна Людмила Михайловна не давала никаких советов. Ведь скважина еще не дошла до проектной глубины в семьсот метров. Надо пройти всю артинскую породу, а потом уже опробовать.
Сегодня утром, забросив железную руду, уголь, строительные площадки, даже Черниковский комбинат, в Карасяй на опробование четвертой скважины приехал Алтынбаев. Белову казалось, что на нефть сейчас секретарь особенно не надеется, а хочет на месте присмотреться к ним, чтобы решить, можно ли доверить им новые миллионы на поиски башкирской нефти, если и последняя скважина в Карасяе окажется «сухой».
Алтынбаев не стал заниматься станками, насосами и всем тем, что превыше всего ставил Ага Мамед. Не привлекли его внимания и керны в «каменной библиотеке». Он разговаривал с рабочими, ходил по домам, где они жили, пообедал в столовой и «на третье блюдо» попросил к себе заведующего. Очевидцы утверждали, что Алтынбаев не кричал на заведующего, не топал на него ногами, но после его ухода тот долго вытирал потное лицо рукавом халата. Среди нефтяников прошел слух, будто секретарь на вечные времена отменил надоевшую всем перловую кашу…
А сейчас Алтынбаев заперся с Хамзиным в его кабинете, и вот уже больше часа оттуда раздается ровный глуховатый голос секретаря и вкрадчивый — Сагита Гиззатовича. Они говорят на родном языке. Через тонкую фанерную перегородку Белову слышно, как Алтынбаев часто повторяет одно и то же слово — Башкортостан.
Похоже на то, что Алтынбаев развивает в Сагите Гиззатовиче патриотическое самосознание! Что ж, можно, пожалуй, и с этого конца взяться за Хамзина, пристыдить его за холодок в работе…
Белову вспомнилось, что Алтынбаев совершенно по-разному разговаривает с разными людьми. Не потому ли он избегает трибуны? Он предпочитает говорить так, чтобы можно было заглянуть человеку в глаза. Не прошел секретарь и мимо старика Шаймурата — поведал ему такие вещи о карасяевцах, что тот только кряхтел от удовольствия.
С Беловым секретарь еще не говорил, скорей всего приберегал этот разговор напоследок.
Когда Алтынбаев с Хамзиным вышли из-за перегородки, вид у Сагита Гиззатовича был расстроенный, словно он только что узнал о себе что-то такое, чего и сам не подозревал. Кажется, Алтынбаев сказал начальнику экспедиции именно то, что давно уже хотел высказать ему Белов. Что ж, Артем Алексеевич был только рад, что его опередили в этом щекотливом деле…
— Ну, инженер, пришел твой черед, — сказал секретарь Белову, — докладывай, почему плохо нефть ищешь!..
Людмила Михайловна села на скамью. Отсюда ей видна нижняя окраина Карасяя, минарет мечети без полумесяца, два колодезных журавля, зеленые крыши домов. Солнце только что вынырнуло из-за Девичьей горы. Три облачка, похожие на небольшие островки, пролетая над Девичьей горой, на миг закрыли багряный диск солнца. Но солнце растопило облачка, они рассыпались пенистыми клубками и, как стая гусей, поплыли по небу.
В это время на улице показался Ага Мамед. Он шел быстро, не тая от встречных счастливую улыбку. Остановившись посередине улицы и заметив бурильщика Птицу, он крикнул:
— Доброе утро! Вижу, ты в полной боевой готовности!
— Здравствуй…
Подойдя поближе, Ага Мамед пристально взглянул на бурильщика и спросил:
— Почему не побрился, матушка-душа?
— Только вчера брился.
Ага Мамед укоризненно покачал головой:
— Не куда-нибудь, а на испытание буровой идешь…
Увидев Людмилу Михайловну, Ага Мамед напустился и на нее:
— Да снизойдет к тебе долголетие… Нарядиться как на праздник, привести себя в полный порядок. Товарищ Птица, тебе тоже поблажки не будет, доставай зеркало и бритву.
Погладив рукой щеку, Ага Мамед проговорил:
— Кто-то был, кого-то не было. В прекрасном Баку жил-был ключник первой руки Ага Мамед. Тогда мы долбили землю, а не бурили. Ударным назывался этот способ. Работал я у знаменитого в Баку мастера Ага Дадаш Гусейн-оглы. Ты видел Каспий? То-то! Мы пускали первую буровую у самого моря. Все вахты собрались, куда там до отдыха, пусть твои глаза лопнут от зависти! Смотрим — легковая машина прикатила. Вышел из нее мужчина небольшого роста, с тебя, не больше, в черном пальто, фуражка на голове кожаная, и идет прямо к нам, на буровую. Поздоровался со всеми, геологу и мастеру руки пожал, знаком был, верно, с ними. Вдруг я слышу, матушка-душа, приезжий спрашивает: «Где же твой ключник первой руки Ага Мамед?»
Думаю: «Зачем я ему понадобился?»
Ребята расступились. Приезжий подошел ко мне и говорит: «А я-то представлял вас такой громадиной». Поднял руку над кожаной фуражкой — показывает, каким он меня представлял. И вдруг сделал серьезное лицо: «Почему небритый?»
Я не успел ответить, а он и говорит: «Первую вышку у моря ставим!. Праздник для всего Баку. Вся страна на вас смотрит, а вы будто не чувствуете праздника… Вот не ожидал!» Он сказал это с улыбкой, но мне от этого не стало легче…
Потом, когда этот человек уехал, я спрашиваю у бурового мастера: «Кто это был?» А он мне отвечает: «Сергей Миронович Киров!»
Вот как бывало в старое доброе время… С неба упало три яблока: одно — тебе, другое — мне, третье — тому, кто это рассказал…
Тишина объяла красавицу Белую, тишина залегла меж синими хребтами. Буровая затаилась. Люди переговаривались негромко, озабоченно…
Теперь весть об опробовании не собрала праздной толпы — былой интерес пропал. Привыкли к неудачам.
Ранним утром на буровую прибыли лишь Алтынбаев, Белов, Милованова и Хамзин.
Буровики по приказу Ага Мамеда спустили в скважину тридцать килограммов тола. Подземный взрыв должен открыть проход для нефти. Пока спускали взрывчатку и готовились к взрыву, прошло около часа.
Взрыв ощутили по сильному выбросу воды, но вскоре вода перестала фонтанировать.
— Приготовиться к свабированию.
Снова начался утомительный подсчет:
— Один… два… три…
Хамзин рассказывал Алтынбаеву:
— Англичане говорят: нефть — это взрывчатый материал. Кто-кто, а англичане знают, что такое нефть. Подсчитано, что во время войны половину поставок на фронт составляют нефтепродукты…
Ага Мамед продолжал считать:
— Пятьдесят один… пятьдесят два… пятьдесят три…
Белов стоит около самой скважины. После каждого сваба появляется вода, медленно вытекая из устья скважины. Неужели снова неудача?
Милованова и Камиля молчат. На их лицах — страдание. Значит, нефти не будет…
Хамзин часто спускается с площадки, чтобы закурить. Он тоже нервничает.
Ага Мамед монотонно считает:
— Шестьдесят шесть… шестьдесят семь… шестьдесят восемь…
И вдруг с глухим гулом из скважины вырвался черный фонтан. Люди едва успели отбежать. Фонтан взлетел выше, а через какую-нибудь минуту достиг полукилометровой высоты.
Громадный нефтяной столб, как смерч, взметнувшийся к облакам, ослепительно сверкал радугой в лучах багряного восхода.
Милованова сквозь слезы — она плакала от радости — видит, как рабочие во главе с Беловым и Ага Мамедом бросились к скважине, чтобы закрыть стальным колпаком разбушевавшуюся стихию. Другая группа рабочих самоотверженно борется с потоком нефти, пытаясь направить его в сторону земляных амбаров.
Фонтан рос, как великан в сказке. Он был так высок, что казалось, с пренебрежением глядит сверху вниз на гордую вершину Девичьей горы.
Из Карасяя бежали мужчины и женщины, дети и подростки, у многих в руках были чайники, кумганы и бутылки. Только один человек стоял молча и неподвижно — Хамзин. Казалось, он окаменел…
Алтынбаев бросил лопату. С трудом разогнулся. Руки — как тряпки. Кажется, будто они вот-вот отвалятся.
Только теперь он огляделся вокруг. Удивительная картина, которую он увидел, запомнилась ему на всю жизнь. Все пространство вокруг вышки напоминало муравейник. Люди, черные, как черти, воздвигали земляной вал вокруг озера нефти.
Еще год назад они воевали между собой из-за сотни десятин земли, а теперь дружно работали плечом к плечу. Земля уже не разделяла, а объединяла их.
А фонтан все рос и рос. Казалось, что черные брызги запятнали облака. Земля протянула руку небу!
— Эй, секретарь! — крикнул Шаймурат. — На свой костюм посмотри!
Алтынбаев, взглянув на свой новый костюм, ахнул. Он ничем не отличался от рабочей одежды буровиков. Маслянистые капли, комки грязи украшали его. А шляпа во что превратилась!
Усмехнулся: попадет от жены!
За ночь соорудили высокий вал. Амбары заполнились нефтью.
— Доброе утро! — сказала Людмила Михайловна, подойдя к секретарю обкома.
Белов протянул руку Алтынбаеву, отвернулся. Он едва стоял от усталости. Слезы навернулись ему на глаза.
— Ну ничего. Зато какая победа!
Белов махнул рукой, будто был недоволен.
Хамзин тоже горячо трудился. Он распоряжался крестьянами, насыпавшими земляной вал.
Галлям остановил Алтынбаева:
— Прекратится этот фонтан или нет?
— Ага Мамед старается прикрыть устье скважины. Но фонтан отшвыривает все заслонки. В конце концов все-таки закроют…
Вдова Хадича стояла в стороне с кумганом.
— Воду, что ли, принесла?
Галлям объявил:
— За нефтью прибежала, боялась, что не достанется ей.
— Разве я одна? — рассердилась вдова. — Вон, погляди, сколько людей принесли с собой бидоны и кувшины.
Старик Закир сидел на валу, опустив ноги в нефтяное озеро.
— Нефть, говорят, от ревматизма помогает…
Алтынбаев не скрывал своей радости. Теперь с полным основанием можно считать, что Башкирия из аграрной республики превращается в индустриальную. В Карасяе — нефть, в Баймаке — медь, в Зауралье — золото, а Куюргазах — бурый уголь; и еще не разведаны хребты Южного Урала, вся равнинная часть республики, Уфимское плато.
Его отвлекли отчаянные крики женщин:
— Хайдар тонет! Хайдар!
Алтынбаев бросился к земляным амбарам, наполненным нефтью. Он увидел, что мужчины уже вытащили парня из нефтяного озерка.
— Как он туда попал? — спросил Алтынбаев.
— Наверно, устал… Целую ночь трудился…
Хайдара окатили водой из шланга.
В это время Алтынбаева окликнул Ясави Хакимов:
— Тагир, посиди со мной. Ты, наверно, тоже устал.
— Еще как!
— А почему же ходишь?
— Я не умею радоваться сидя.
— Ну, садись, садись…
Сотни людей, работавших всю ночь, наконец свободно передохнули: фонтан удалось заглушить. У подошвы Девичьей горы образовалось несколько нефтяных озер.
Усталые люди сидели и полулежали, еще не остывшие, взволнованные борьбой. Алтынбаеву это напомнило военный лагерь после ожесточенной битвы. Для большего сходства не хватало только дыма костров. Хотелось курить, да нельзя, можно поджечь нефть.
Красноармейцы, вместе с которыми защищал молодую республику и Тагир Алтынбаев, не рассчитывали так быстро поднять разрушенное хозяйство страны. Думалось, что только их дети, а может быть, даже и внуки, только через десятки лет смогут зажить светлой, обеспеченной жизнью. Самоотверженные борцы, они чувствовали себя пахарями новой жизни, но не надеялись еще тогда сами собрать урожай с засеянных ими полей. И они ошиблись. Тагир Алтынович участвует в сборе урожая…
Наверно, душа Ясави в эту минуту тоже ликовала, иначе он не заговорил бы так взволнованно:
— Прошлой весной мы мечтали: у Девичьей горы целину поднимем да в низине, у излучины реки, сады разобьем. О полях гречихи, о тракторах, лобогрейках, маслозаводе и лесопилке мечтали. Одним словом, обо всем, о чем может мечтать колхозник. Нет, ты не перебивай меня. Ты думаешь, я буду жаловаться? Ты, наверно, вспомнил, как я с тобой спорил о земле? Да, я крестьянин, я люблю землю. Но то, что я увидел за этот год, заставило меня много передумать. И я хочу тебе вот что сказать: не мне, старому чапаевцу, бороться против новой жизни. Умирает аул Карасяй. Я не знаю, будет ли он городом или рабочим поселком, но я твердо знаю: Карасяй не останется прежним.