Возвращаясь в Лондон, Энтвисл, устроившийся в углу купе первого класса, задумался о странном замечании Коры Ланскене, вызвавшем в его душе какое-то смутное беспокойство. Конечно, Кора – женщина несколько неуравновешенная и в высшей степени недалекая. Он помнил, как она, будучи еще девочкой, нередко ставила окружающих в неловкое положение своей манерой ни с того ни с сего выпаливать неприятные истины. То есть как раз не «истины» – в данном случае это выражение совершенно неуместно.
Мысленно Энтвисл восстановил сцену, последовавшую за злополучными словами.
Мод воскликнула:
– Ну, Кора, это уж слишком!
Джордж сказал:
– Дорогая тетя Кора!
Еще кто-то спросил, что, собственно, она имеет в виду.
Поняв под удивленными и неодобрительными взглядами присутствующих, что она натворила, Кора окончательно смутилась и растерянно залепетала:
– О, мне так жаль... Я не хотела сказать... Само собой, я знаю, что все в порядке, просто он умер так внезапно, а из его слов я поняла... О, прошу вас, забудьте, что я тут наговорила. Вечно я сболтну что-нибудь...
После этого инцидент, казалось, был предан забвению, и разговор перешел на то, как распорядиться личными вещами Ричарда. Ранее мистер Энтвисл сообщил, что дом будет продан с аукциона.
В конце концов, Кора всегда была если не ненормальной, то, во всяком случае, потрясающе наивной. Она понятия не имела о том, что бывают моменты, когда лучше придержать язык. То, что подходит девятнадцатилетнему сорванцу, совершенно не подходит пятидесятилетней даме. Манеры сорванца терпимы до определенного возраста, но в ее-то лета они, признаться, раздражают. Так вот, за здорово живешь выпаливать нежелательные истины...
Тут ход мыслей Энтвисла неожиданно застопорился. Вот уже второй раз ему приходит на ум это беспокоящее слово «истины». А почему, собственно говоря, беспокоящее? Да потому, что неуместные, наивные заявления Коры неизменно оказывались либо чистейшей правдой, либо содержали в себе хотя бы ее крупицу.
Хотя в пухлой сорокадевятилетней матроне Энтвисл обнаружил не так уж много сходства с прежней неуклюжей девочкой, некоторые из присущих ей манер сохранились. Например, легкий, какой-то птичий наклон головы, когда Кора ляпала что-нибудь некстати и лукаво ждала, что из этого выйдет. Именно таким вот образом она когда-то сказала про судомойку: «Молли еле протискивается за кухонный стол, так у нее живот выпирает. И это только последний месяц или два. Интересно, с чего она так толстеет?»
Кору немедленно заставили замолчать. В доме чтили викторианские порядки. И судомойка исчезла из кухни на следующий же день, а после надлежащего расследования младший садовник получил распоряжение сделать из нее честную женщину, для чего им был выделен небольшой коттедж. Далекие воспоминания, но в них есть свой смысл.
Энтвисл снова задумался. Что же в несуразных речах Коры так тревожит его? Поразмыслив, он выделил две ключевые фразы: «Из его слов я поняла» и «Он умер так внезапно».
Сначала Энтвисл занялся последней из двух фраз. Да, в какой-то степени смерть Ричарда можно считать внезапной. Энтвисл обсуждал состояние здоровья Ричарда как с ним самим, так и с его лечащим врачом, который прямо дал понять, что долгих лет жизни ожидать нельзя. При разумных мерах предосторожности мистер Абернети может прожить года два или, быть может, дольше, но это маловероятно. Так или иначе, доктор не ожидал столь быстрого конца и ошибся. Но врачи, и они первые это признают, никогда не могут быть уверены в индивидуальной реакции пациента на болезнь. Приговоренные к смерти люди вдруг выздоравливают, а те, кто, казалось бы, уже находился на пути к выздоровлению, неожиданно начинают чувствовать себя хуже и умирают. Все зависит от жизненной силы больного, от его воли к жизни. А у Ричарда, пусть даже человека сильного и энергичного, в жизни осталось так мало привлекательного.
Полгода назад его единственный оставшийся в живых сын заразился детским параличом, и за неделю его не стало. Это было тем большим потрясением, что Мортимер был исключительно сильным и энергичным молодым человеком. Заядлый спортсмен, сроду не болевший. Он как раз собирался обручиться с очаровательной девушкой. И все надежды Ричарда на будущее связывались с этим его горячо любимым и во всех отношениях удачным сыном. А вместо этого – трагедия. Ричарда угнетало чувство личной утраты, тем более что теперь жизнь не сулила ему ничего интересного. У него не было внуков – один сын умер в детстве, второй не оставил потомства. Фактически уже не оставалось никого, кто носил бы имя Абернети. А ведь он имел крупное состояние и широкие деловые интересы, которые до известной степени контролировал. Кому было передать это состояние и этот контроль? Ричарда это глубоко тревожило. Его единственный оставшийся в живых брат был почти инвалидом. Оставалось лишь младшее поколение. Как считал Энтвисл, его друг собирался выбрать себе только одного главного наследника, хотя в мелочах не обошел бы и остальных. Так или иначе, за последние полгода Ричард по очереди приглашал к себе погостить своего племянника Джорджа, племянниц Сьюзен и Розамунд с их мужьями и, наконец, свою невестку миссис Абернети. По-видимому, он намеревался выбрать наследника из детей своих покойных сестер и брата. Элен же он пригласил из чувства искреннего расположения к ней, а возможно, и для того, чтобы посоветоваться, поскольку высоко ценил ее здравый смысл и практичность. Энтвисл также припомнил, что за эти полгода Ричард нанес короткий визит своему брату Тимоти.
Судя по завещанию, которое сейчас покоилось в портфеле мистера Энтвисла, Ричард разочаровался и в племяннике, и в племянницах, а быть может, в мужьях племянниц.
Насколько было известно Энтвислу, Ричард не приглашал к себе свою сестру Кору. Мысль об этом вновь напомнила юристу фразу Коры: «Я поняла из его слов».
Что же сказал Ричард? И когда? Если Кора не приезжала в Эндерби к брату, значит, он сам навестил ее в деревне в Беркшире, где она снимала коттедж? Или это что-то было сказано Ричардом в письме?
Так или иначе, мистер Энтвисл теперь же твердо решил поговорить с Корой. Торопиться, разумеется, не следует, чтобы не придавать делу особого значения. Но вникнуть во все это, безусловно, стоит.
В том же поезде, но в купе третьего класса, Грегори Бэнкс обратился к жене:
– У этой твоей тетки явно винтика в голове не хватает.
– У тети Коры? Да она, кажется, всегда была очень простоватой, – откликнулась Сьюзен.
Сидевший напротив Джордж Кроссфилд заговорил резким тоном:
– Надо бы отучить ее от привычки болтать всякую несуразицу. Послушав ее, люди могут подумать черт знает что.
Розамунд Шейн сосредоточенно обводила помадой контуры своего очаровательного ротика. Потом она сказала:
– Не думаю, чтобы кто-нибудь обратил внимание на слова такого огородного пугала. Платье дикого фасона, а уж оборки-то!
– Я думаю, этому надо бы положить конец, – заявил Джордж.
– Прекрасно, дорогой, – рассмеялась Розамунд, откладывая помаду и с удовлетворением изучая в зеркальце свое отражение. – Вот ты и положи.
Ее супруг неожиданно вмешался:
– Я полагаю, Джордж прав. Людям ничего не стоит начать трепать языками.
– Ну и что? – Розамунд на мгновение задумалась, кончики ее губ приподнялись в лукавой улыбке. – Это может быть даже забавно.
– Забавно?! – воскликнули четыре голоса.
– Столкнуться с убийством в собственной семье, – сказала Розамунд. – Прямо дух захватывает!
Грегори Бэнксу, этому нервному и хмурому молодому человеку, вдруг пришло в голову, что кузина его жены имеет, если оставить в стороне ее соблазнительную внешность, почти неуловимое сходство со своей тетей Корой.
Следующие же слова Розамунд подтвердили его впечатление:
– Ну а если дядю действительно убили, то кто, по-вашему, это сделал? – Она задумчиво оглядела всех в купе. – Дядюшкина смерть была как нельзя более на руку нам всем. Мы с Миком как раз оказались абсолютно на мели. Мику предложили чудную роль в Сэндберновском шоу, если он сможет потерпеть и дождаться ее. Теперь-то, конечно, все будет в ажуре. Мы сможем даже финансировать собственную постановку, если захотим. Есть тут одна пьеса с дивной ролью.
Никто не слушал восторженных речей Розамунд. Каждый обратился в мыслях к собственному ближайшему будущему.
«Вовремя подвалило, – думал Джордж. – Теперь я положу деньги назад, и никто ничего не узнает. Но, ей-богу, все висело на волоске».
Грегори, откинувшись на спинку сиденья, закрыл глаза. «Побег из рабства, – размышлял он, – вот что это такое».
Сьюзен сказала своим внятным звонким голосом:
– Мне, конечно, весьма жаль бедного дядю Ричарда, но ведь он был очень стар, а после смерти Мортимера у него в жизни ничего дорогого не осталось. И для него было бы просто ужасным доживать свой век жалким инвалидом. Так что внезапная, без лишней суетни, смерть оказалась не худшим выходом.
Жесткий взгляд молодых глаз Сьюзен смягчился, упав на замкнутое лицо мужа. Она обожала Грега, хотя и сознавала смутно, что он относится к ней с гораздо меньшим пылом. Это обстоятельство, однако, только усиливало ее собственное чувство. Грег принадлежит ей, она сделает для него все. Буквально все.
Мод Абернети, переодеваясь к обеду в Эндерби, где она осталась переночевать, размышляла над тем, не следует ли ей задержаться здесь подольше и помочь Элен разобраться в доме. Тут оставались личные вещи Ричарда, а быть может, и письма... Впрочем, тут же предположила она, все важные бумаги уже наверняка находятся у Энтвисла. Она должна вернуться к Тимоти как можно скорее. Он так дуется, когда ее нет рядом, чтобы ухаживать за ним. Надо надеяться, он будет доволен завещанием и не рассердится. Мод знала, что ее супруг рассчитывал получить бóльшую часть состояния Ричарда. В конце концов он остался единственным, кто носит имя Абернети. Ричард наверняка мог бы доверить ему заботу о молодом поколении. Пожалуй, Тимоти все-таки рассердится, а это всегда плохо отражается на его пищеварении. Опять начнет злоупотреблять лекарствами, не слушая ее, Мод. По правде говоря, временами с ним трудно, очень трудно. Надо бы поговорить об этом с доктором Бартоном. Например, эти снотворные... В последнее время Тимоти так увлекается ими, а ведь они могут быть опасными. Доктор Бартон говорит, что человек, случается, задремлет и забывает, что он уже принял таблетку, и глотает вторую, а уж тогда может случиться все что угодно. Действительно, последний раз во флаконе осталось таблеток меньше, чем следовало бы. Но Тимоти всегда так злится, когда она старается держать снотворные подальше от него. Он становится поистине невыносим, когда речь заходит о лекарствах.
Она вздохнула, затем лицо ее снова прояснилось. Многое теперь станет проще. Уход за садом, например.
Элен Абернети сидела у горящего камина в зеленой гостиной, поджидая, когда Мод спустится к обеду.
Она оглядывалась вокруг, вспоминая старые дни, Лео и всех, кого уже нет. Это был счастливый дом. Но такому дому необходимы люди. Ему нужны дети и слуги, долгие шумные трапезы и бушующее пламя в каминах зимой. Не было зрелища печальнее, чем этот огромный особняк, когда в нем остался только старик, потерявший единственного сына.
Интересно, кто купит Эндерби? Может, он превратится в отель, в какой-нибудь институт или в молодежное общежитие? Сейчас это обычная участь старых больших домов. Никто не хочет в них жить. А может, его снесут, и весь участок застроят заново. Мысли были печальные, и Элен решительно от них отмахнулась. К чему тосковать о прошлом? Этот дом, и счастливые дни здесь, и Ричард, и Лео – все было прекрасно, но именно было. Теперь у нее другая жизнь, друзья и интересы. Получив завещанную Ричардом долю, она сможет сохранить за собой виллу на Кипре и сделать все, что намеревалась.
Как беспокоили ее в последнее время денежные дела – налоги, неудачные вложения! Сейчас, спасибо Ричарду и его деньгам, эти тревоги позади.
Бедный Ричард. Как там было в некрологе? «Скоропостижно скончался...» Не эти ли слова заронили в голову Коры абсурдную мысль? Поистине Кора невозможна. И всегда была такой. Да еще и глупа. Ну да бог с ней, бедняжка в этом не виновата. Элен вспомнила, как когда-то давно встретилась с Корой за границей. Это было вскоре после выхода Коры замуж за Пьера Ланскене. В тот день Кора вела себя особенно глупо и бестактно. Без конца вертела головой, высокопарно рассуждала о живописи, особенно о работах своего мужа, а он явно чувствовал себя при этом весьма неуютно. Еще бы, какому мужчине понравится, когда его жена прилюдно выставляет себя такой дурой. Ну, да ладно, бедняжка просто не могла, не умела вести себя иначе. Да и ее муж обращался с ней не очень-то хорошо.
Рассеянный взгляд Элен остановился на букете восковых цветов, стоявшем на круглом малахитовом столике. Кора сидела около него, когда все они собрались в гостиной перед тем, как отправиться в церковь. Она была переполнена воспоминаниями, радовалась, узнавая знакомые ей с детства вещи, и, по-видимому, совершенно забыла о том, что привело ее и всех других в этот дом.
«А может, – подумала Элен, – она просто-напросто меньшая лицемерка, чем остальные?»
Кора никогда не заботилась о приличиях. Только она могла брякнуть такое: «Но ведь Ричарда убили, не так ли?»
Как все были ошеломлены и шокированы... и как уставились на Кору. И на каждом лице свое, особое выражение.
Воскрешая в уме эту сцену, Элен вдруг нахмурилась. Что-то здесь было не так...
Выражение на чьем-то лице? Или что-то – как бы это выразиться – чего не должно было быть?
Элен не знала... не могла понять, но что-то было не так.
В эту самую минуту дама в безвкусном траурном платье, прихлебывая чай, поглощала сдобные булочки в привокзальном буфете в Суиндоне и с удовольствием думала о будущем. Никакие мрачные предчувствия не беспокоили ее. Она была счастлива.
Эти поездки с пересадками, безусловно, могут вымотать всю душу. Было бы легче вернуться в Литчетт Сент-Мэри через Лондон и не настолько уж дороже. Впрочем, теперь расходы не имеют значения. Но пришлось бы ехать вместе с родственниками и, вероятно, разговаривать всю дорогу. Слишком утомительно. Нет, лучше вернуться прежним путем. Эти булочки действительно превосходны. Странно, как хочется есть после похорон. Суп в Эндерби был великолепен, да и холодное суфле тоже. Как люди самодовольны и, лицемерны! Все эти лица, когда она сказала насчет убийства... Забавно вспомнить, как все уставились на нее. Ну что же, она сказала то, что нужно было сказать. Дама одобрительно кивнула самой себе. Затем взглянула на часы: пять минут до отхода поезда. Она допила чай. Чай не очень хорош. Она слегка поморщилась.
Несколько мгновений дама сидела погрузившись в мечты об открывшемся перед ней будущем. Улыбка на ее лице напоминала улыбку счастливого ребенка. Наконец-то можно будет взять кое-что от жизни... Она направилась к поезду, всецело занятая своими планами.