Телеграмму принесли около шести часов вечера. Согласно особой просьбе ее не передали по телефону, а доставили на дом, и Пуаро, слонявшийся уже некоторое время у входной двери, выхватил ее у Лэнскомба, как только тот взял ее из рук рассыльного, и вскрыл с несколько меньшей, чем обычно, аккуратностью.

В телеграмме было два слова и подпись. Пуаро испустил глубочайший вздох облегчения и вручил фунт стерлингов совершенно обалдевшему от столь неслыханной щедрости парнишке.

– Бывают моменты, – пояснил детектив Лэнскомбу, – когда экономия неуместна.

– Весьма возможно, сэр, – вежливо отозвался Лэнскомб.

– А где инспектор Мортон? – спросил Пуаро.

– Один джентльмен из полиции уехал, – Лэнскомб говорил с отвращением, явно давая понять своим тоном, что запоминать имена полицейских ниже его достоинства, – а другой, по-моему, в кабинете.

– Великолепно! – воскликнул Пуаро. – Я сейчас же присоединюсь к нему. – Он похлопал Лэнскомба по плечу и сказал: – Потерпите, мы близки к месту прибытия.

Лэнскомб, слегка озадаченный этим заявлением, поскольку его мысли были заняты не прибытием, а, наоборот, отъездом, спросил:

– Значит, вы не уезжаете, как собирались, поездом в девять тридцать?

– Не теряйте надежды, – успокоил его Пуаро. Он повернулся на каблуках и спросил: – Не припомните ли вы, какими были первые слова, сказанные миссис Ланскене, когда она приехала сюда на похороны вашего хозяина?

– Прекрасно помню, сэр, – охотно ответил старик, и лицо его просветлело. – Мисс Кора... прошу прощения, миссис Ланскене, но я про себя всегда называю ее мисс Корой...

– Вполне естественно.

– Так вот, она сказала мне: «Хэлло, Лэнскомб. Много прошло времени с тех пор, как вы, бывало, приносили нам пирожные в наши шалаши». У всех детей были свои, как они их называли, шалаши близ изгороди в парке. Летом, когда в доме устраивали званый обед, я обычно приносил молодым господам туда несколько пирожных. Мисс Кора, сэр, очень любила покушать.

– Да, я так и думал. – Пуаро утвердительно кивнул. – Это было весьма характерно для нее, – заключил он и отправился в кабинет.

Найдя там Мортона, он молча протянул ему телеграмму.

– Ничего не понимаю, – сказал инспектор, прочтя ее.

– Пришло время рассказать вам все.

Мортон ухмыльнулся:

– Вы выражаетесь как молодая барышня в викторианском романе: «Пришло время рассказать правду». Но вам действительно пора сказать что-нибудь. Я не могу больше тянуть. Этот парень, Бэнкс, все твердит, что он отравил Ричарда Абернети, и хвастается, что нам нипочем не догадаться, как он это сделал. И почему это, когда речь идет об убийстве, всегда найдется кто-нибудь, кто будет с пеной у рта доказывать, что убийца – это он? Не могу понять, что находят в этом люди.

– Они находят, вероятно, защиту от необходимости отвечать за реальные поступки в реальной жизни, иными словами, своеобразный санаторий Форсдайк.

– Вероятнее всего, Бродмур.

– Ну что же, может, оно и так.

– Неужели это действительно он, Пуаро? Гилкрист рассказала нам то же, что и вам. Поведение же Сьюзен в этом случае совпадает с мнением о ней ее покойного дядюшки. Если ее муж и впрямь сделал это, она поневоле стала его соучастницей. Правда, я и представить себе не могу ее замешанной в нечто подобное. С другой стороны, она конечно же пойдет на все, чтобы выручить мужа...

– Я расскажу вам...

– Да, да, расскажите мне все. И, ради всего святого, сделайте это поскорее!

II

На этот раз Пуаро собрал всех в большой гостиной. Сейчас лица присутствовавших выражали не столько страх и напряженность, сколько желание развлечься. Это намерение материализовалось с появлением инспектора Мортона и старшего инспектора Парвелла. Присутствие полицейских, отвечающих за следствие и уполномоченных задавать вопросы, делало частного детектива фигурой почти шутовской. Тимоти выразил почти общее настроение, когда, обращаясь к жене, но явно желая быть услышанным всеми, заявил:

– Этот коротышка просто прощелыга! А Энтвисл, должно быть, совсем выжил из ума? Вот и все, что я могу сказать.

Похоже, что Пуаро будет трудновато достичь должного эффекта.

Он начал слегка напыщенным тоном:

– Вот уже второй раз я объявляю о своем отъезде. Сегодня утром я назначил его на двенадцать часов дня. Сейчас я говорю, что уеду в девять тридцать вечера, иными словами, сразу после обеда. Я уезжаю потому, что мне больше нечего здесь делать.

– Это я мог бы сказать ему с самого начала, – проворчал Тимоти, откровенно желая, чтобы Пуаро его услышал. – Ему тут и нечего было делать. Ну и нахал.

– Я приехал сюда, чтобы разгадать загадку. Теперь она разгадана. Позволю себе остановиться на нескольких моментах, к которым привлек мое внимание милейший мистер Энтвисл.

Во-первых, скоропостижно умирает Ричард Абернети. Во-вторых, после похорон его сестра Кора Ланскене говорит: «Но ведь Ричарда убили, не так ли?» Возникает вопрос: не являются ли эти события причиной и следствием? Далее: мисс Гилкрист, компаньонка убитой, заболевает, отведав свадебного пирога, начиненного мышьяком. Не является ли это следующим звеном в цепи связанных между собой происшествий?

Как я уже говорил вам сегодня утром, в ходе моих расследований я не обнаружил абсолютно ничего, подтверждающего подозрение, что мистер Абернети был отравлен. Точно так же я не обнаружил ничего, со всею несомненностью доказывающего, что он не был отравлен. С прочими звеньями цепи дело обстояло яснее. Кора Ланскене, безусловно, задала свой роковой вопрос. Это подтверждают все. Точно так же несомненно, что на следующий день, сама миссис Ланскене была убита. Рассмотрим четвертое из интересующих нас событий. Водитель почтового фургона утверждает, хотя он и не решился бы поклясться в этом, что не доставлял в коттедж посылку со свадебным пирогом. А значит, сверток был принесен туда кем-то другим. Поэтому, хотя мы и не можем исключить причастности к этому делу некоего «неизвестного», прежде всего следует заняться теми, кто был там, на месте, и имел возможность подбросить пирог. Это, разумеется, сама мисс Гилкрист; Сьюзен Бэнкс, приехавшая в тот день на дознание; мистер Энтвисл, ибо он присутствовал, когда Кора задала свой роковой вопрос; некий мистер Гатри, художественный критик, и монахиня или монахини, забредшие утром за пожертвованиями.

Для начала я решил исходить из того, что память не подвела шофера. Следовательно, необходимо было внимательнее присмотреться ко всем членам нашей маленькой группы подозреваемых. Мисс Гилкрист ничего не выиграла от смерти Ричарда Абернети и получила лишь крайне незначительную выгоду от кончины миссис Ланскене, убийство которой, с другой стороны, заметно затруднило ей подыскание нового места. Кроме того, мисс Гилкрист была сама доставлена в больницу с несомненными признаками отравления мышьяком.

Сьюзен Бэнкс получила крупную выгоду от кончины своего дяди и – правда, гораздо меньшую – от смерти Коры Ланскене, впрочем, в этом последнем случае побудительным мотивом могло быть, почти наверняка, желание обезопасить себя. К тому же у нее были веские основания предполагать, что мисс Гилкрист подслушала беседу миссис Ланскене с братом, в которой упоминалось ее имя, и она вполне могла счесть необходимым убрать опасного свидетеля. Напомню, что сама она не пожелала откушать свадебного пирога, а когда мисс Гилкрист ночью стало плохо, предлагала повременить до утра с вызовом врача.

Мистер Энтвисл теоретически ничего не выигрывал от этих смертей, но он в значительной мере распоряжался делами мистера Абернети, ему были доверены крупные суммы, и – как знать! – быть может, у него были свои причины не позволять мистеру Абернети слишком заживаться на этом свете. Вы спросите: почему мистер Энтвисл обратился к вам, если он виновен? Отвечу: это был бы не первый случай, когда убийцу губит излишняя самонадеянность.

Остаются двое: мистер Гатри и монахиня. Если первый действительно мистер Гатри, критик и искусствовед, это снимает с него всякие подозрения. То же относится и к монахине, если она на самом деле таковой является. Вопрос, значит, в том, действительно ли они те, за кого себя выдают?

И тут вырисовывается любопытный лейтмотив. Я бы назвал его монашеским. Монахиня подходит к дому мистера Тимоти Абернети, и мисс Гилкрист кажется, что это та же самая, которую она видела в Литчетт Сент-Мэри. Монахиня или монахини заглядывали и сюда накануне смерти мистера Абернети.

Джордж Кроссфилд пробормотал:

– Ставлю три против одного за монахиню.

Пуаро продолжил:

– Итак, налицо отдельные фрагменты картины: смерть мистера Абернети, убийство Коры Ланскене, отравленный пирог, лейтмотив в виде монахини.

Добавлю к этому еще несколько моментов, привлекших мое внимание: визит художественного критика, запах масляной краски, почтовая открытка с видом гавани в Польфлексане и, наконец, букет восковых цветов на том вон малахитовом столике, где сейчас стоит китайская ваза.

Размышляя над этими вещами, я постепенно добрался до истины и сейчас расскажу вам, что же произошло на самом деле.

Кое о чем я уже говорил вам сегодня утром. Ричард Абернети умер внезапно, но не было бы ровно никаких причин заподозрить, что дело нечисто, если бы не слова, сказанные его сестрой Корой на похоронах. Все дело об убийстве Ричарда Абернети держится на этих словах. Из-за них вы поверили в убийство, и не потому, что они были так уж убедительны, а потому, что их произнесла именно Кора Ланскене, известная своей способностью говорить правду в самые неподходящие моменты. Итак, в основе дела об убийстве Ричарда не только сказанное Корой, но и сама Кора.

Дойдя в своих рассуждениях до этого места, я вдруг задал себе вопрос, насколько хорошо вы все знали Кору Ланскене?

На мгновение воцарилось молчание, и Сьюзен спросила резким тоном:

– Что вы имеете в виду?

Однако Пуаро продолжил:

– И сам себе ответил: вы знали ее очень и очень мало. Молодое поколение если и видело ее, то только в детстве. Фактически из всех присутствовавших в тот день Кору знали лишь трое: дворецкий Лэнскомб, старый и полуслепой; миссис Тимоти Абернети, видевшая ее на своей собственной свадьбе и несколько раз потом; и миссис Лео Абернети, знакомая с Корой довольно хорошо, но не видевшая ее более двадцати лет.

Тогда я спросил себя: а что, если на похороны в тот день приезжала вовсе не Кора Ланскене?

– Вы хотите сказать, что тетя Кора это не тетя Кора? – В голосе Сьюзен прозвучало откровенное недоверие. – Вы хотите сказать, что убили не тетю Кору, а кого-то другого?

– Нет-нет. Убили-то Кору Ланскене. Но не Кора Ланскене приехала в Эндерби накануне похорон своего брата. Женщина, явившаяся сюда под ее именем, сделала это с единственной целью – обыграть, если можно так выразиться, факт внезапной кончины Ричарда Абернети и заставить родственников поверить, что его убили. Надо сказать, ей это вполне удалось!

– Чепуха! Зачем? С какой целью? – грубовато сыпала вопросами Мод Абернети.

– С какой целью? С целью отвлечь внимание от другого убийства, а именно от убийства самой Коры Ланскене. Ведь если Кора говорит, что Ричарда убили, а на следующий день сама погибает насильственной смертью, то есть все основания рассчитывать, что эти две смерти будут восприняты как причина и следствие. Но если Кору найдут убитой, а версия насчет грабежа со взломом не покажется полиции достаточно убедительной, то где она начнет искать убийцу? Разумеется, поближе к дому, и подозрение неизбежно падет на женщину, делившую кров с покойной.

Мисс Гилкрист запротестовала почти беспечным тоном:

– О, мистер Понталье... не думаете же вы на самом деле, что я убила человека из-за аметистовой брошки и нескольких эскизов, которые ломаного гроша не стоят?

– Нет, я думаю, вас привлекла добыча покрупнее. Один из этих эскизов, мисс Гилкрист, изображает гавань в Польфлексане и, как правильно догадалась миссис Бэнкс, срисован с почтовой открытки, на которой еще красуется старый причал. Но миссис Ланскене всегда рисовала с натуры. Я вспомнил, что мистер Энтвисл упомянул о запахе масляной краски, который он почувствовал, впервые войдя в коттедж. Вы ведь умеете рисовать, не правда ли, мисс Гилкрист? Ваш отец был художником, и вы разбираетесь в картинах. Допустим, что одна из картин, купленных Корой по дешевке на распродаже, действительно ценное полотно. Допустим, сама она этого не поняла, но поняли вы. Вам было известно, что в скором времени она ожидает визита старого друга, известного искусствоведа. Потом вдруг скоропостижно умирает ее брат, и в вашем мозгу стремительно складывается некий план. В чай, поданный вами рано утром миссис Ланскене, подмешана лошадиная доза снотворного, и на протяжении всего дня похорон, пока она в бессознательном состоянии лежит в запертом коттедже, вы играете ее роль в Эндерби, о котором вы все знаете со слов Коры. Как это нередко бывает со стареющими людьми, она много и часто рассказывала о своем детстве. Вам было легче легкого начать с адресованных старику Лэнскомбу слов о пирожных и шалашах, они сразу бы рассеяли подозрения, если бы старик вдруг насторожился. Вы прекрасно использовали в тот день свои сведения об Эндерби, узнавая старые вещи, припоминая тот или другой эпизод из прошлого. Никому из присутствовавших и в голову не пришло, что вы вовсе не Кора. На вас было ее платье, под которое вы что-то надели, чтобы казаться пополнее, а поскольку миссис Ланскене пользовалась накладкой, то и прическа не представила для вас никаких трудностей: вы просто-напросто взяли запасную накладку своей хозяйки. Никто не видел Кору двадцать лет, а за такой срок люди так меняются, что нередко слышишь что-нибудь вроде: «Я и не узнал бы ее, так она переменилась». Но привычки, манера вести себя запоминаются, а у Коры были свойственные только ей манеры и ужимки, которые вы тщательно отрепетировали перед зеркалом.

И вот тут-то, как ни странно, вы допустили вашу первую ошибку. Вы забыли, мисс Гилкрист, что в зеркале все отражается наоборот. Оттачивая перед зеркалом движение, которым Кора склоняла голову к плечу, вы упустили из виду, что перед вами зеркальное отображение. Кора наклоняла голову вправо, вы же, чтобы получить в зеркале тот же эффект, склоняли ее влево.

Вот что озадачило и смутно встревожило Элен Абернети в момент, когда вы обронили свой роковой намек. Что-то показалось ей неладным. Вчера вечером, когда Розамунд Шейн тоже сделала одно крайне неожиданное для всех замечание, я собственными глазами убедился, что происходит в подобных случаях: все присутствующие обязательно смотрят на говорящего. Это неизбежная психологическая реакция. Следовательно, когда миссис Лео ощутила «что-то неладное», это имело отношение к Коре Ланскене. Я думаю, после вчерашних разговоров о «зеркальном отражении» и «взгляде на себя со стороны» миссис Лео, сидя перед зеркалом, задумалась о Коре, вспомнила ее привычку склонять голову к правому плечу и машинально повторила это движение. Но отражение в зеркале показалось ей каким-то странным. Вот тут-то она и поняла, что именно озадачило ее в день похорон. Миссис Лео попыталась найти объяснение. Одно из двух: либо Кора с годами приобрела привычку склонять голову к другому плечу, что крайне маловероятно, либо Кора не была Корой. И то и другое представилось ей одинаково абсурдным, но, тем не менее, она решила сразу же сообщить о своем открытии мистеру Энтвислу. Однако кто-то, привыкший вставать рано, был уже на ногах, последовал за ней, услышал начало разговора и, опасаясь возможного разоблачения, ударил ее по голове тяжелым мраморным стопором для двери.

Пуаро помолчал и добавил:

– Кстати, мисс Гилкрист, могу сообщить вам, что сотрясение мозга у миссис Элен Абернети не столь уж серьезное. Вскоре она сможет сама все рассказать.

– Никогда я не делала ничего подобного! – возмущенно воскликнула мисс Гилкрист. – С вашей стороны просто грешно возводить на меня такую напраслину!

– Это были вы... в тот день, – внезапно заговорил Майкл Шейн. – Как это я не сообразил раньше? У меня было смутное ощущение, что где-то я вас уже видел, но, естественно, никто ведь не приглядывается к... – Он умолк.

– ...К какой-то компаньонке, – закончила за него мисс Гилкрист. Голос ее слегка дрогнул. – Серая рабочая скотинка. Вечная прислуга! Но продолжайте свою фантастическую историю, мосье, прошу вас.

– Намек на убийство, оброненный на похоронах, был, конечно, лишь первым шагом, – вновь заговорил Пуаро. – У вас было в резерве еще кое-что. В любой момент вы были готовы признаться, что подслушали разговор Ричарда с сестрой. На самом деле он, несомненно, сказал ей, что жить ему осталось недолго, и в этом смысл загадочной фразы в письме, которое он написал Коре, вернувшись домой. Другой вашей блестящей выдумкой была «монахиня». Монахиня, вернее, монахини, заглянувшие в коттедж в день дознания, подсказали вам этот лейтмотив, которым вы воспользовались, чтобы подслушать телефонный разговор Мод Абернети с Элен, находившейся в Эндерби. Он же пригодился вам как один из предлогов для того, чтобы сопровождать мистера Тимоти Абернети и его жену в Эндерби и выяснить, на кого падают подозрения. Что же касается довольно серьезного, но неопасного для жизни отравления мышьяком, то это старая уловка, которая, собственно, и заставила инспектора Мортона заподозрить вас.

– Ну а картина? – спросила Розамунд. – Что это была за картина?

Пуаро медленно развернул телеграмму.

– Сегодня утром я позвонил мистеру Энтвислу и попросил его отправиться в Стэнсфилд-Грейндж. Там, действуя по поручению самого мистера Абернети, – тут Пуаро устремил непреклонный взгляд на Тимоти, – он должен был отыскать среди картин, принадлежащих мисс Гилкрист, одну с изображением Польфлексана и увезти ее под предлогом изготовления рамы как сюрприза для мисс Гилкрист. Вернувшись в Лондон, мистер Энтвисл, как ему было поручено, доставил полотно мистеру Гатри, которого я заранее предупредил телеграммой. Под торопливо намалеванным эскизом, когда его смыли, оказалась другая картина.

Пуаро поднес телеграмму к глазам и прочел вслух:

«БЕЗУСЛОВНО, ВЕРМЕЕР. ГАТРИ»

Внезапно, словно подталкиваемая какой-то неведомой силой, мисс Гилкрист разразилась потоком слов:

– Я знала, что это Вермеер. Я сразу догадалась! Ей это и в голову не пришло! Вечно рассуждать о Рембрандтах, об итальянских примитивистах и не разглядеть Вермеера под самым своим носом! Всегда разглагольствовать об искусстве, ничего в нем не смысля! Она, если хотите знать, всегда была дурой каких мало. Без конца до тошноты рассказывала об этом самом Эндерби, о своем детстве, о Ричарде, Тимоти, Лауре и всех остальных. У этой семейки денег куры не клевали, всегда у этих деточек все было только самое лучшее, как же иначе?! Вы представить себе не можете, какая тоска была выслушивать все это – час за часом, день за днем. Да еще поддакивать: «Да, миссис Ланскене», «Да что вы, миссис Ланскене». И делать вид, будто тебе интересно, а на самом деле умирать от скуки. И знать, что никакого просвета в жизни уже не будет... И вдруг – Вермеер! Недавно я читала в газетах, что какую-то картину Вермеера продали на днях за пять тысяч фунтов!

– И вы убили ее, да еще так зверски... ради каких-то пяти тысяч? – Вопрос Сьюзен звучал так, словно она не верила собственным ушам.

– За пять тысяч фунтов, – разъяснил Пуаро, – можно было бы снять помещение под чайную и обставить его.

Мисс Гилкрист обернулась к нему:

– По крайней мере, хоть вы понимаете. Это был мой единственный шанс, первый и последний в жизни. Мне нужен был капитал на обзаведение. – Она была в каком-то исступлении, заставлявшем вибрировать ее голос. – Я собиралась назвать свою чайную «Пальма». И маленькие фигурки верблюдов в качестве держалок для меню. При случае можно купить неплохой фарфор из остатков посуды на экспорт, а не эти ужасные белые плошки. Мне хотелось начать в каком-нибудь приличном месте так, чтобы в мою чайную приходили милые, порядочные люди. В Рае, скажем... или, может быть, в Честере... Я уверена, дело у меня пошло бы. – Мисс Гилкрист помолчала и добавила мечтательно: – Дубовые столики, а вокруг них плетеные кресла с подушками в красную и белую полоску...

Несколько мгновений маленькая чайная, которой не суждено было появиться на свет, казалась чем-то более реальным, нежели гостиная в Эндерби с ее викторианской солидностью...

Чары разрушил инспектор Мортон.

Мисс Гилкрист встряхнулась.

– Сию минуту, – вежливо произнесла она. – Со мной у вас не будет никаких хлопот. В конце концов, если уж у меня не будет моей «Пальмы», остальное не имеет значения...

Она вышла из комнаты в сопровождении инспектора.

– Мисс-убийца... – дрожащим голосом сказала Сьюзен. – Я и вообразить себе не могла... Это страшно, правда?