300 Тот бриз, что над рекой скользнул,
Дым разогнал, волной плеснул,
Развеяв утра сон,
Когда салют отгрохотал,
И замок Норем покидал
Со свитой Мармион —
Тот бриз достиг, летя игриво,
Нортумберлендского залива
И, силу обретя свою,
Дохнул в залив дыханьем полным,
310 К Святому Катберту[66] по волнам
Понес под парусом ладью.
Кипела пена на бортах,
Ладья плясала на волнах,
Как будто шла домой.
Был весел шкипер и матрос:
Так радостно врезался нос
В зеленый вал морской.
Была погода весела,
И будничная жизнь была
320 Полна сегодня интереса:
На палубе мать-приоресса
Сидела в кресле среди них
И с ней из Витби[67] стен святыхXXVI
Послушниц стайка молодых.
Как птицы, что летят весной
Из тесной клетки в рай лесной,
Плывут они в простор морской
От Хильды стен святых.[68]
И жизнь, обычная для нас,
330 Чуть приоткрывшись в первый раз
Для юных любопытных глаз,
Так удивляла их!
С благоговением одна
На паруса глядит.
Другая — чуть плеснет волна —
Слова молитв твердит
И от борта бежит стремглав,
Тюленью морду увидав
Над пеною морской,
340 А третья, словно глядя в даль,
Одергивает вниз вуаль,
Затем, чтоб взгляд мирской
Нескромно не задел черты
Её безгрешной красоты...
А может быть, как знать?
Чтоб нежной ручки белизну
И стройной талии волну
Матросам показать...
Но лишь послушница одна
350 Да аббатисса-мать грустна...
Надевши в юности клобук,
Покинула придворный круг
Мать-аббатисса, что когда-то
Была и знатной и богатой,
Когда-то, добрая душой,
Она блистала красотой,
Но, рано мир оставив сей,
Вовек не ведала страстей.
Что ей любовь? Сей звук пустой
360 С позором связан и тщетой.
Ее надежда, радость, страх —
В монастыре, в его стенах.
Цель жизни у нее одна:
Пеклась лишь об одном она —
Как на монашеском пути
Святую Хильду превзойти.
Она наследство отдала,
В общине башню возвела,
Покрыв причудливой резьбой
370 Часовенку своей Святой.
Творила много всяких благ.
Ее благословлял бедняк,
И странник, утомясь в пути,
Всегда в обитель мог зайти.
Она поддерживала славу
Бенедиктинского устава:[69]
Одежда грубая черна,
Монахиня лицом бледна.
Давно в суровом покаянье
380 Угасло юности сиянье.
Она любила послушанье,
Но строгой вовсе не была,
И добротою привлекла
Сердца монахинь. А сейчас
Настал ее несчастный час:
В число судей приглашена,
Со скорбью ехала она
На Остров,XXVII где с аббатом старым
И аббатиссою другой,
390 Согласно с грозною главой
Бенедиктинского устава,
Двоих преступников судить
Придется ей... А может быть, —
И к смерти их приговорить...
Что я о юной Кларе знаю?
Прекрасная и молодая
Послушница, она была
Несчастлива, но так мила!
Жених ее иль мертвым пал,
400 Или предательски бежал.
И скоро родичи ее
Потребовали снисхожденья
К тому, кто был влюблен в нее
Или, верней, в ее владенья...
Жестокий выбор! И должна
Принять монашество она
И скрыть во мраке стен святых
Надежд увядшие цветы.
Глядела на бушприт она.
410 Казалось, каждая волна
Ее вниманье привлекала,
Казалось, их она считала,
Но нет! Не видел скорбный взгляд
Бегущих волн белесый ряд.
Нет, унеслась она душой
К пустыне, знойной и скупой,
Где нет ни волн, ни ветерка,
Где чья-то грубая рука
Поспешно тело зарывала
420 В песок — до первого шакала.
Какую боль, какой укор
Бросает в небо скорбный взор!
Да, красота и кроткий взгляд
Любого зверя укротят...
Не зря поэты говорят,
Что сам косматый царь лесной
Перед добром и красотой
Мгновенно гнев смиряет свой.
Но что жестокий нрав зверей
430 Пред пламенем людских страстей?
Так ревность черною стезей
В союзе с жадностью тупой
Отраву и кинжал несла
Для той, чья жизнь не знала зла...
И вот на Острове Святом
В темницу запертые, двое
С их неизбывною виною
Должны предстать перед судом.
Корабль прошел вблизи холмов
440 Нортумберлендских берегов.
Селенья, башни среди гор
Монашеский пленяли взор,
А дальше, Вирмут[70] заслонив,
Аббатство Тайнмут[71] и залив.
Мелькнул в деревьях Ситон-Холл,[72]
Где жил могучий Делавол.
Струили в море шумный бег
Через леса Блайт и Вонсбек.[73]
Остался сзади Видрингтон[74]
450 (Героями прославлен он).
Вот остров Кокета прошли,
Хвалу святому вознесли.
Вот миновали Элн,[75] а вот
Воркворт,[76] которым Перси род
Всегда гордился. А потом
Бурунов пенных слыша гром,
И осеня себя крестом,
Прошли Данстанборо[77] и грот.
Суровый Бамборо[78] проплыв,
460 Где хмуро со скалы в залив
Глядит угрюмый замок Иды,[79]
Полюбовались новым видом —
И вот пред носом корабля
Святого Острова земля.
В час наивысшего прилива
У стен монастыря бурливо
Шумел неугомонный вал.
Он в час отлива отступал:
Пройти на остров странник мог,
470 Не замочив обутых ног,
И волны дважды в день смывали
С песка глубокий след сандалий.
Корабль влетает в порт — и вот
Перед глазами предстает
Стен замка каменный наряд
И монастырских зданий ряд,
И с моря издали видна
Аббатства древняя стена.
Строй полуциркульных аркад,
480 Нахмурившись, за рядом ряд,
Тянулся, тяжко придавив
Столбов приземистых массив —
Древнейших зодчих труд.
Пред их суровостью бледнел
Ажурный стрельчатый придел,
Что по-готически взлетел
Среди саксонских груд.
Напрасно северный пират[80]
Бросал на остров хищный взгляд —
490 Тут даже моря злобный вал
Лицо о скалы разбивал —
Двенадцать громовых столетий
Неколебимы стены эти.
Пусть, форму изменив слегка,
Позднейших мастеров рука
Оставила свои следы,
И пусть от ветра и воды
Крошатся стенки ниши той,
Где некогда стоял святой,
500 И на колоннах ветер стер
В песчаник врезанный узор —
Но, словно ветеран, стоит
Аббатства древнего гранит.
Ладья под самою стеной.
Запели девы гимн святой,
Он слился с ветром и волной,
Шумящей возле скал.
А над песчаной полосой,
Вплетая голоса в прибой,
510 Хор встречный зазвучал.
И в гавань пред монастырем
Монахини, оставя дом,
Идут с хоругвью и крестом,
И, выйдя из ворот,
Чтоб гостьям угодить своим,
Они подхватывают гимн,
И он вдоль стен плывет.
Миряне на берег спешат
И тянут барку за канат,
520 Звучит веселый смех.
И аббатисса в клобуке
В накидке и с крестом в руке
Благословляет всех.
Стол гостьям в трапезной накрыт,
Но каждая пройти спешит
По всем местам святым —
И в галерею, и в собор,
Там, где мирской нескромный взор
Не помешает им.
530 Так бродят все они, пока
Роса и холод ветерка
Прогулку их не прекратят.
Вот у огня они сидят,
Беседуя о том,
Чей знаменитее святой,
И хвастают наперебой
В усердии своем.
Недаром поговорка есть,
Что честь святых — монашья честь.
540 Сестра из Витби говорит[81]
О том, как был монах убит:
Охотникам не повезло —
На чернеце сорвали зло,
И три барона с этих пор
Раз в год на монастырский двор
Прислуживать идут.XXVIII
Под Вознесенье каждый год
Брюс, Перси, Герберт у ворот
Склонив колена ждут.
550 Еще чудеснее рассказ
О том, как некогда у нас
Жила саксонская принцесса,XXIX
О том, как Хильда в чаще леса
Святой молитвою своей
Преображала в камни змей.XXX
Такие кольца из камней
Находим мы в монастыре...
А если галки на заре
Над башней Витби пролетят —
560 Они, забыв свой путь, кружат
И падают, роняя перья,
На плиты пред святою дверью.
А девы Катберта в ответ
Поведали, как много лет
После кончины их Святой
Никак не мог обресть покой.XXXI
Датчане монастырь сожгли,
Монахи с острова ушли,
Потом по северным горам
570 И по болотистым полям
Они от моря и до моря
Семь лет носили гроб и горе.
И вот в Мелрозе наш Святой...
(Мелроз при жизни он любил),
Но здесь, не обретя покой,
О чудо! Он уплыл!
Его гранитный саркофаг
Плыл по теченью вниз, да так,
Как будто легкой лодкой был!
580 Приплыл он в Тилмут, но не там
Окончил путь свой по волнам:
Все плыл и плыл на юг.
Он древний Честер миновал,
Его и Риппен увидал,
Но завершен был круг
Лишь в Дареме[82] среди могил
Монашеских, куда приплыл
По речке гроб его... Потом
Неведомо каким путем
590 Он в Даремский собор попал
Под плиты пола в толщу скал.
Никто не ведает, где он
Над Виром в храме погребен,
И только три святых отца,
Что клятвой связаны суровой
Вовек не проронить ни слова,
Всю тайну знают до конца.
Его чудес не перечесть:
Шотландского монарха честь
600 И храбрость лотиан
Пред ним развеялись, как дым,XXXII
(Хотя под знаменем своим
Король привел гальвегиан
Германцев и датчан).
Да, Катберт и Альфреда[83] спас!
Ведь меч Альфреда в добрый час
Прогнал датчан...XXXIII Святой хранил
Наш север, и не допустил,
Чтобы Вильгельм, напав на нас,
610 Нортумбрию опустошил.
А правду ль говорят о том,
Что, мол, на Острове Святом
Ночами Катберт на скале
Шлифует камушки во мгле?XXXIV
Так в Витби рыбаки
Рассказывали, что порой
Видали призрак над скалой
И наковальни звон глухой
Слыхали у реки
620 Пред бурею в полночный час...
Но простодушный сей рассказ
Как суеверия пустые
Отвергли сестры их святые.
А в этот самый час, пока
Они сидят у камелька,
В часовне тайной под землей
Суд собирался роковой.
Когда Колвулф[84] ушел от мира,XXXV
Сложив корону и секиру,
630 Для покаяния в скале
Пещеру он прорыл.
Темней нет тюрем на земле,
Мрачнее нет могил.
И этот каменный подвал
Стал склепом покаянья.
Он быстро зренье притуплял,
И слух, и осязанье.
Прелат Сексхелм велел, чтоб он
Стал местом тайных похорон
640 Для грешников, исчадий зла,
Которых церковь прокляла.
Здесь — пыточный подвал теперь.
И если иногда сквозь дверь
И толщу камня жуткий стон
Был на поверхность донесен —
Тот, кто случайно услыхал,
На храм крестился и вздыхал
О грешниках, что в час ночной
Рыдают над своей судьбой.
650 И, хоть в обители святой
О тайном склепе под землей
Преданья смутною волной
Ходили меж людей,
Никто не знал, где вход в него,
Кроме аббата самого
Или поверенных его,
А жертв и палачей
Вводили, завязав глаза,
Туда, где за слезой слеза
660 Точила камни темных плит,
Стирая цифры давних дат,
И плесневеющий гранит
Пятой веков был в землю вмят.
И своды, грубою дугой
Нависшие над головой,
Тонули в темноте немой.
Висящий на цепи стальной
Светильник дымный с этой тьмой
Едва боролся, и ползла
670 Она из каждого угла.
В ней смутный свет едва дрожит,
Ужасный осветив синклит.
Тут главы трех монастырей
Сошлись, вершить свой тайный суд.
Скамья из камня для судей,
Железный стол. На нем статут
Бенедиктинцев. В тусклом свете,
Вглядевшись, мы б могли заметить
Из Витби аббатиссу-мать.
680 И чтобы слез не показать,
Она свою вуаль
Пониже опустить спешит:
Ведь так никто не разглядит,
Что грешников ей жаль.
В плаще широком рядом с ней
Из Тайнмутских монастырей
Наместница сидит.XXXVI
Строга, молитвенно бледна —
Но все равно хранит она
690 Высокомерный вид.
А третий — старец древних лет,
Чей взор навек утратил свет.
Вовек он жалости не знал.
Лик — только твердость выражал,
В нем состраданья нет!
Аббатом Катберта он был,
Святым на острове прослыл
Седой анахорет.
Перед столом стояли двое,
700 Одною связаны судьбою.
Из этих грешных душ одна
Интересует нас... Она?
Да, плащ и пажеский камзол
Не выдавали слабый пол...
Большой берет на лбу высоком,
Колет, расшитый серебром,
И Мармиона черный сокол
Парит на поле голубом.
Вот приоресса знак дает
710 Монаху-палачу, и тот
Снял с грешницы берет —
И вдруг, рассыпавшись, упал
Волос роскошных светлый вал,
Полузакрыв колет.
И был любой из судей прав,
В ней Констанс Беверли узнав.
Сестра из Фонтевро,[85] она
В реестры мертвых включена
Давным-давно: прощенья нет
720 Сестре, нарушившей обет!
Стояла у стены она —
Прекрасных локонов волна
Клубилась за кольцом кольцо,
Но бледное ее лицо
Хранило строгость и покой,
Светилось твердостью такой,
Что, если б не движенье глаз,
Не вздох, — казалась бы сейчас
Она не женщиной живой, —
730 Скорей, фигурой восковой!
Так пред судом была она
Тиха, прекрасна и бледна.
Другой был (грязная душа!)
Подвластен страху одному.
Такому совесть ни к чему.
Такой готов за полгроша
Убить, кого велят ему.
В нем над скотиною вовек
Не подымался человек.
740 Такие — клад для сатаны,
Им угрызенья не страшны,
Не призрак им внушает страх —
Страх смерти, вот что в их сердцах
Царит! Там чувствам места нет!
Был в рясу негодяй одет,
Он плакал, он стенал и выл,
Он, корчась на полу, молил
Судей и ползал пред столом,
Как пес под егерским кнутом.
750 А дева, стоя у стола,
Без слез судьбу свою ждала.
Как он вопит! И как бледна
В молчанье мертвенном она!
На темной плоскости стены
Две ниши узкие видны,
И в каждой — скудная еда:
Пучки кореньев, хлеб, вода...
Кому пришлось туда войти,
Тому обратно нет пути!
760 У каждой ниши встал монах,
Как страж недвижный на часах,
В бенедиктинском клобуке,
С чадящим факелом в руке.
И, отражаясь от стены,
Бьют в ниши тусклые лучи,
В багровой полутьме видны
Лопатки, известь, кирпичи...
Обычно этих палачей
Искала церковь меж людей,
770 Которых в келью привела
Дорога зависти и зла,
Кто ненавидел род людской,
Или хотел епитимьей
Смыть преступленья след,
И дело черное свершал,
Как церкви преданный вассал,
И отпущенье получал
За грех минувших лет,
Когда во славу всех святых,
780 Убив остатки чувств своих,
Он шел, куда вели его,
Не зная, как и для чего.
И вот встает слепой аббат,
Чтобы сказать о том,
Что судьи грешников велят
Замуровать живьем.XXXVII
Но та, кого должны казнить,
Пытается заговорить.
Собрав остатки сил, она
790 Старается, как мел, бледна,
Дрожь искаженных губ сдержать
И слово внятное сказать.
И дважды с этих уст немых
Сорвался голос и затих.
И дважды в тишине глухой
Был слабо слышен за стеной
Набег валов морских
(Хотя бурлящая волна
И в бурю не всегда слышна
800 Сквозь толщу стен глухих).
Но наконец зажегся взгляд,
И губы больше не дрожат,
И вспыхнул на щеках
Больной рассвет, совсем как тот,
Что озаряет Чевиот,
Пылая на холмах.
И голос из последних сил
Молчанья стену проломил,
Звуча, как в пустоте,
810 И страшно было наблюдать
Такой решимости печать
На хрупкой красоте!
«Я милосердия не жду
И обращаюсь я к суду
Совсем не потому —
Мне и молитвы не нужны,
И отпущенья не важны.
Мой грех искупит хлад стены,
А мессы — ни к чему...
820 Меня молил мой лживый друг
Забыть про келью и клобук.
И вот три года каждый день
Я паж его, рабыня, тень,
Забыв о гордости своей,
Седлала для него коней!
Я для него пренебрегла
Всем, чем могла и не могла,
Я даже душу предала —
И вот награда! Лицемер
830 Решил, что Клара Глостер Клер
Прекрасней, и тогда на ней
Он (ради замков и полей)
Жениться вздумал и забыл,
Что прежде Констанс так любил!
Но стар, как мир, рассказ такой.
Распоряжайся я судьбой —
Я никогда бы не прочла
Страницу горькую о той,
Что предана, как я, была
840 За мусор золотой.
Король любимца ободрял,
На Клару тщетно предъявлял
Свои права жених.
Перчатку бросил Мармион:
Жених в измене обвинен —
Пусть Бог рассудит их!
Но кто же прав?
И клятвы дав,
Садятся в седла, копья взяв —
850 Бой краток и жесток,
И по толпе прошло, как шквал:
Де Вильтон пал, де Вильтон пал!
За Мармиона Бог!
Скажите вы, вы, кто твердит,
Что суд небесный охранит
Невинного в бою,
Как правого покинул Бог,
Как даровать победу мог
Бесчестному копью?!
860 Что Вильтон чист и всё — навет,
Вот этот подтвердит пакет!
Так и не стал лорд женихом:
Бежала в Витби в Божий дом
Несчастная де Клер,
Воскликнул Генрих: “Вот те на!
В монастыре! Да пусть она
Хоть десять раз посвящена —
Быть ей твоею, сэр!”
К шотландцам послан Мармион...
870 А я? Мой жребий предрешен.
Вот этот трус подговорен
Был мной, и согласился он
За несколько гиней
Отправиться к святым мощам
И с помощью лекарства там
Открыть дорожку к небесам
Сопернице моей!
Но струсил он в недобрый час
И погубил обоих нас.
880 Я вам открыла мой секрет.
Так мне велит не совесть, нет,
Но пусть уж, если не моим,
Не будет Мармион ничьим!
Пакет я долго берегла
На случай, если б предала
Меня надежда. Что ж молчать?
Лишь королю пакет отдать —
И всё. Тогда бы Мармион
Был неминуемо казнен!
890 Хоть я б от горя умерла!..
Вершите же свои дела.
Вы, слуги смерти! Пусть опять
Молчать могла б я и страдать —
Что изменится? Всё равно
Всё в мире смерти отдано,
Чуть медленней или быстрей —
Мне не избегнуть встречи с ней...
В могиле я страшней для вас:
Ведь если вдруг в недобрый час
900 Раскаявшийся Мармион
Вернется, гневом распален, —
Тогда помочь рабам своим
Не сможет ваш кровавый Рим!
Лорд вам сумеет так отмстить,
Что вы бы, верно, предпочли,
Чтоб к вам с разбоем погостить
Пираты датские пришли!
Гнев короля жестокой тенью[86]
Грядет на крыльях разрушенья!
910 Все ваши алтари дрожат,
Распятья гнутся и трещат!
И скоро этот склеп глухой
Промоет ветром и волной,
И если странник средь камней,
Отыщет несколько костей
В руинах этих мрачных, он,
О зверстве клириков не зная,
Немало будет удивлен:
Что за реликвия такая?»
920 Жестокий взгляд, суровый вид,
И ровно по спине разлит
Ее волос поток прямой,
Что прежде — был крутой волной,
А голос, дикий и стальной,
Звенит пророческой струной.
И судьи в ужасе молчат,
А их оцепеневший взгляд
За бурей мстительной следит,
И жертвы вдохновенный вид
930 Всех в камень превратил вокруг:
Ни слова, ни движенья рук.
Они сидят, как неживые,
Лишь факелы во тьме дрожат...
Но к потолку зрачки слепые
Возводит медленно аббат:
«Сестра, избавься от скорбей!
Брат грешный, мир душе твоей!»
И вот синклит оставил сей
Склеп горя и грехов.
940 В подвале казней и смертей
Уж не слышны шаги судей,
Идет работа двух зверей —
Бездушных мясников...
Еще позорней и страшней
Другим рассказывать о ней...
Вверх сто ступеней винтовых —
И свежий бриз овеет их.
Оставлен роковой подвал.
Но по дороге их догнал
950 Все поглотивший стон:
И судьи крестятся, дрожа,
По узкой лестнице кружа
Под колокольный звон.
Бил колокол за упокой,
И храмов дальних звон глухой
Он мерным гулом покрывал,
И эхо Нортумбрийских скал
В ночи над морем раскачал.
Вот звон до Воркворта дошел,
960 Отшельник «верую» прочел.
До Бамборо донесся звон —
Крестьянин бедный пробужден
В час неурочный, слыша гул,
Молиться начал — и заснул.
Гул долетел на Чевиот —
Олень вскочил в тиши болот,
Понюхал воздух над холмом,
Ноздрями поведя кругом,
И лег, забывшись чутким сном,
970 Дрожа и слушая, как звон
В горах далеких повторен.