В харчевне можно ночь пробыть...
Об удобствах шотландской гостиницы, или дома для ночлега, в шестнадцатом столетии можно узнать из удивительного рассказа Данбара[325] в «Монахах Берика». Саймон Лодер, веселый хозяин, жил, кажется, вполне комфортабельно, а его жена наряжалась в алое платье, щеголяла шелковым поясом, шитым серебром, и кольцами на пальцах; она угощала своего любовника кроликами, каплунами, куропатками и бордосским вином.
По крайней мере, если шотландские гостиницы не были хороши, то уж никак не от недостатка поддержки со стороны административных властей, кои еще с начала царствования Иакова I[326] не только издавали указы, чтобы во всех небольших городках и местах ярмарок имелись гостиницы со стойлами для скота и комнатами для приезжающих гостей, чтобы были обеспечены люди и лошади, но и предписывали, чтобы ни один человек, путешествующий верхом или пешком, не останавливался нигде, кроме как в этих гостиницах; и чтобы никто, за исключением их владельцев, не принимал у себя таких путников под страхом штрафа в сорок шиллингов за свое гостеприимство.
Несмотря на эти специально выпущенные указы, шотландские гостиницы продолжают оставаться неважными, и путешественники зачастую находят приют у частных лиц.
«То умер друг!»
Среди других предзнаменований, в которые безусловно верят шотландские крестьяне, существует явление, которое называется «погребальным звоном»; мой друг Джеймс Хогг объясняет, что это — звон в ушах, который деревенские считают тайным сообщением о смерти кого-то из друзей. Об этом Хогг рассказывает следующую историю в «Горном барде» (с. 261):
О леди, в ушах погребальный звон,
Темно, и не смею я дальше идти.
«Погребальным звоном называют звон в ушах, который наши крестьяне в деревнях считают тайным знаком, возвещающим кончину кого-то из друзей; таким образом, это естественное явление возбуждает у многих суеверный ужас. Это напоминает мне забавный случай, который я здесь попутно расскажу.
Две наши девушки-служанки однажды после ужина сговорились пойти по собственным делам довольно далеко, от чего я пытался их отговорить, но не смог настоять на своем. Поэтому, отправившись в комнату, где я спал, я взял стакан и, подойдя вплотную к двери, дважды или трижды провел пальцем по поверхности стекла, отчего возник громкий пронзительный звук. И тогда я подслушал следующий диалог.
Б.: “О, Боже мой! Только что у меня в ушах прозвучал погребальный звон, да так громко, как я его еще никогда не слышала!”
И.: “Я его тоже слышала!”
Б.: “Вот это да, никогда не знала такого случая, чтобы у двоих звенело в ушах одновременно!”
И.: “Не пойдем мы в Миджхоуп сегодня!”
Б.: “Ни за что на свете не пойду! Ручаюсь, что это мой бедный брат Уот. Кто знает, что могли с ним сделать эти дикари-ирландцы”» (Хогг Джеймс. Горный бард. 3-е изд. С. 31—32).
Гоблин-Холл — сводчатый холл под старинным замком Гиффорд, или Иестер (он носит оба названия); его создание с весьма отдаленных времен приписывают колдовству. Статистический отчет приходов Гарвальд и Баро дает следующее описание современного состояния замка и его комнат: «На полуострове, образованном водами Хоупса на востоке и небольшой рекой на западе, высится старинный Иестерский замок. Сэр Дэвид Далримпл[327] рассказывает в своей летописи, что „Хью Гиффорд де Иестер скончался в 1267 году, что в его замке имелась обширная пещера, образованная с помощью искусства магии и прозванная в деревне Бо-Холл, или Гоблин-Холл”.
В это помещение вела вниз лестница в двадцать четыре ступеньки; само помещение представляет собой большой и просторный холл под сводчатым потолком; и хотя он стоит так много столетий и в течение пятидесяти или шестидесяти лет открыт воздействию внешнего воздуха, он все еще такой же крепкий и прочный, как если бы простоял всего несколько лет.
От пола этого холла другая лестница, в тридцать шесть ступеней, ведет в яму, которая сообщается с течением Хоупса. Большая часть стен этого обширного старинного замка до сих пор уцелела.
По традиции считается, что Йестерский замок был последним укреплением в этой местности, который сдался генералу Грею, посланному в Шотландию регентом Сомерсетом»[328] («Статистические отчеты». Т. XIII).
Я должен только добавить, что в 1737 году Гоблин-Холл был арендован сокольничьим маркиза Твиддейла, — я узнал об этом из стихотворения Бойза[329] «Уединение», написанного после посещения Иестера.
Теперь этот зал недоступен из-за того, что обрушилась лестница. Сэр Дэвид Далримпл ссылается на рассказ, приводимый Фордуном,[330] где дословно сказано:
«А. D. MCCLXVII. Hugo Gifford de Yester moritur; cujus castrum, vel saltem caveam, et dongionem, arte daemonica antiquae relationes ferunt fabrifactum: nam ibidem habetur mirabilis specus subterraneus, opere mirifico constructus, magno terrarum spatio protelatus, qui communiter BO-Hall appellatus est» Lib. 10, cap. 21.[331]
Сэр Дэвид полагает, что Хью де Гиффорд был либо крайне мудрым человеком, либо большим притеснителем.
То плыл с норвежцами Хокон[332]
Под сенью боевых знамен.
В 1263 году Хокон, король Норвегии, явился в устье Клайда[333] с могучей вооруженной армадой и высадился в Ларгсе, в. Эршире. Здесь Александр 111 атаковал и разбил его армию 2 октября. Хокон отступил в Оркней,[334] где скончался вскоре после позора своей армии. Недалеко от места битвы все еще существует множество курганов; когда некоторые из них раскапывали, в них обычно оказывались кости и оружие.
В одежды мага облачен...
«Волшебники, как хорошо известно, были весьма разборчивы в выборе облачения. Они носили шапки овальной или пирамидальной формы со складкой с каждой стороны и подбитые изнутри мехом. Платье у них длинное и обшито лисьим мехом, а под ним — полотняная рубашка до колен.
Пояса их имеют три дюйма ширины, и на них изображено много кабалистических имен с начертанными поверх них крестами, треугольниками и кругами. Башмаки у них должны быть из красновато-коричневой кожи, а на них вырезан крест. Они носят ножи наподобие кинжалов, а мечи обыкновенно без ножен» (см. эти и множество других подробностей в трактате о дьяволах и духах в дополнении к «Словарю волшебства» Реджинальда Скотта,[335] изд. 1665 года).
Знак пентаграммы на плечах...
«Пентаграмма — это кусок тонкого полотна, сложенный так, что имеет пять углов, соответственно пяти чувствам, на нем начертаны надлежащие знаки и цифры. Волшебник протягивает его к вызываемым им духам, если они упрямятся, сопротивляются и отказываются подчиняться магическим церемониям и ритуалам» (см. вышеупомянутый трактат).
Но знай, король, ты тем силен,
Что в ночь счастливую рожден...
Многие верят, что рожденные в Рождество или в Страстную пятницу имеют способность видеть духов и даже повелевать ими. Испанцы считают, что их король Филипп II[336] выглядел мрачным и изможденным из-за неприятных видений, на которые его обрекло это преимущество.
Немало рыцарей с тех пор
Себе на горе и позор
На том холме крутом
Являлись преломить копьё...
Следующий отрывок из статьи о вере в фей из «Песен шотландской границы» (Т. II) показывает, откуда происходят многие подробности о битве между Александром 111 и королем гоблинов.
Гервазий из Тилбери (Otia Imperial. ар. Script, rer. Brunswic.[337] T. I. С. 797) рассказывает следующую распространенную историю о волшебном рыцаре:
«Осберт, храбрый и могущественный барон, навещал одно благородное семейство в окрестностях Уонклебери, в епископстве Эли. Среди других историй, рассказываемых в кругу его друзей, которые, согласно обычаю, развлекали друг друга повторением старых сказок и легенд, ему сообщили: если какой-нибудь рыцарь, не сопровождаемый никем, вступит в близлежащую долину при лунном свете и пошлет вызов, требуя у невидимого противника появиться, он немедленно встретит духа в обличье рыцаря.
Осберт решил проделать такой эксперимент и отправился в путь в сопровождении одного сквайра, которому приказал оставаться за пределами долины, окруженной древними рвами. Когда он повторил вызов, на него тотчас напал противник; он сбросил того с коня, коего схватил под уздцы. В это время его призрачный враг подскочил и, метнув в Осберта копье, точно дротик, ранил его в бедро.
Осберт вернулся, торжествуя, с конем, которого препоручил заботам слуг. Конь был черный, как и все его снаряжение, и, по-видимому, очень красив и силен. Он оставался у Осберта, пока не прокричали петухи, и тогда глаза его вспыхнули пламенем, он забил копытами, встал на дыбы и исчез. Разоружаясь, Осберт заметил, что ранен и что один из его стальных сапог полон крови».
Гервазий добавляет, что, «пока он был жив, на месте той раны каждую годовщину встречи с духом открывался шрам. Менее удачлив оказался доблестный богемский рыцарь, который, путешествуя ночью с единственным спутником, заметил волшебное войско под развернутыми знаменами.
Несмотря на увещевания своего друга, рыцарь поехал вперед, чтобы преломить копье о копье противника, который вышел из рядов, как бы вызывая его на бой. Спутник богемца увидел, как от удара небесного противника упали оба — и человек, и конь; и, вернувшись туда же на следующее утро, он обнаружил искалеченные трупы человека и скакуна» («Иерархия благословенных ангелов». С. 554).
Кроме упомянутых выше случаев с рыцарями-эльфами, можно сослаться еще на множество других, оправдывающих подобное использование легенд о рыцарях-призраках в литературных целях.
В лесу Гленмора, в Северном Нагорье, согласно поверью, обитает дух по имени Лхам-дирг, в вооружении древнего воина и с окровавленной рукой (поэтому у него такое имя). Он требует, чтобы все встречные вступали с ним в поединок; и священник, автор очерка об этой местности, содержащегося в Адвокатской Библиотеке, всерьез уверяет нас, что в его времена Лхам-дирг сражался с тремя братьями, коих повстречал на своем пути, и ни один из них не пережил надолго это столкновение с призраком. Барклай[338] в своем «Евформионе» приводит необыкновенный рассказ об офицере, который со своим слугой предпочел вторгнуться в дом с привидениями в одном из фламандских городов, чтобы не мириться с плохими условиями в другом месте.
Приняв обычные меры предосторожности, обеспечивающие их огнем, светом и оружием, они бодрствовали до полуночи, когда глядь! — с потолка свалилась отрубленная человеческая рука, а за ней последовали ноги, туловище, другая рука и голова — все по отдельности. Все части тела скатились вместе, соединились на глазах у потрясенных солдат и образовали гигантского воина, который вызвал обоих на битву.
Их удары, хотя и проникали в тело странного противника и отрезали его члены, как легко может поверить читатель, мало воздействовали на того, кто обладал способностью соединяться вновь; но и его усилия не произвели на них заметного впечатления.
Как закончилось это сражение, я точно не помню, а книги при мне нет; полагаю, что дух сделал вторгшимся в его жилище обычное предложение: чтобы они отказались от спасения души; так как это предложение было отклонено, он вынужден был отступить.
Самая необычная история подобного рода была мне рассказана моим другом мистером Сэртисом из Мэйнсфорта, в епархии; он переписал ее из рукописного примечания к экземпляру «О природе духов» Бертхогга,[339] бывшему собственностью покойного мистера Гилла, генерального прокурора из Эджертона, епископа Даремского.
«Этот труд не был написан рукой мистера Гилла, — сообщает мой любезный корреспондент, — книга эта была, вероятно, лет на сто старше, и говорят, что она относилась к числу Ex Libris Convent: Dunelm. per T.C. extract»,[340] каковым был, по моей догадке, Томас Крэйдокк, адвокат, имевший сто лет тому назад несколько контор в Дареме. Мистер Гилл стал владельцем большей части его рукописей. Отрывок, который фактически привел к внедрению этого рассказа в настоящую поэму, гласит следующее:
«Rem miram hujusmodi quae nostris temporibus evenit, teste viro nobili ac fide dignissimo, enarrare haud pigebit. Radulphus Bulmer, cum e castris, quae tunc temporis prope Norham posita erant, oblectationis causa, exiisset, ac in ulteriore Tuedae ripa praedam cum canibus leporariis insequeretur, forte cum Scoto quodam nobili, sibi antehac, ut videbatur, familiariter cognito, congressus est; ac ut fas erat inter inimicos, flagrante bello, brevissima interrogationis mora interposita, alterutros invicem incitato cursu infestis animis petiere.
Noster, primo occursu, equo praeacerrimo hostis impetu labante, in terram eversus pectore et capite laeso, sanguinem, mortuo similis, evomebat. Quem ut se aegre habentem comiter allocutus est alter, pollicitusque, modo auxilium non abnegaret, monitisque obtemperans ab omni rerum sacrarum cogitatione abstineret nec Deo, Deiparae Virgini, Sanctove ullo, preces aut vota efferret vel inter sese conciperet, se brevi cum canum validumque restituturum esse.
Prae angore oblata conditio accepta est; ac veterator ille nescio quid obscaeni murmuris insusurrans, prehensa manu, dicto citius in pedes sanum ut antea sublevavit. Noster autem, maxima prae rei inaudita novitate formidine perculsus, MI JESU! exclamat, vel quid simile; ac subito respiciens nec hostem nec ullum alium conspicit, equum solum gravissimo nuper casu afflictum, per summam pacem in rivo fluvii pascentem.
Ad castra itaque mirabundus revertens, fidei dubius, rem primo occultavit, dein, confecto bello, Confessori suo totam asseruit. Delusoria procul dubio res tota, ac mala veteratoris illius aperitur fraus, qua hominem Christianum ad vetitum tale auxillium pelliceret. Nomen utcunque illius (nobilis alias ac clari) reticendum duco, cum baud dubium sit quin Diabolus, Deo permittente, formam quam libuerit, immo angeli lucis, sacro oculo Dei teste, posse assumere».[341]
Рукопись хроники, из коей мистер Крэйдокк взял сей любопытный отрывок, теперь невозможно разыскать в библиотеке капитула Дарема: по крайней мере поиски моего дружественного корреспондента успехом не увенчались.
Линдзи упоминает это приключение Ральфа Балмера как широко известный рассказ в IV Песне (строфа 22. С. 132).
Для северных рыцарей прежних времен было привычно искать подобные стычки с воинственными призраками и находить в них удовольствие (см. целую главу на эту тему в BARTHOLINUS. De Causis contemptae Mortis a Danis. P. 253).[342]