Осенней радостью забыт

Декабрьский день суров,

И редкий луч едва скользит

Над пустотой снегов,

Так царь, приняв надменный вид,

На барда нищего глядит.

Давно лесной окончен труд,

На стенке ружья отдохнут,

Рогатины и ягдаши...

¹⁰ Камин слегка трещит в тиши.

Терьер курчавый и смешной,

И пойнтер, хмурый, но не злой,

И длиннолапый мой борзой —

В гостиной тесно у огня.

А в стойле — перетоп коня.

Теперь надолго обречен

Овес жевать в конюшне он...

А дом снегами осажден,

Не часто дверь во двор скрипит,

²⁰ Никто на холод не спешит,

И нет тропинок, кроме той,

Которой ходят за водой.

Газета трижды прочтена

И не поможет нам она

Час сумеречный скоротать...

Тут почту примется ругать

Политик наш: «Порядка нет!»

Тогда жена ему в ответ

Посетует, что, как на зло,

³⁰ Дороги снова замело,

Припасы подвезут нескоро...

Тогда я уезжаю в город,

Сменить печальные леса,

Зимы глухие голоса

На книги и на разговоры;

И завершаю дни трудов

Весельем светских вечеров.

К чему ж унылою строкой

О нашей бранности земной

⁴⁰ Твердить? Тут люстры светят ярко...

Сухие листья грустных слов

Остались у руин Нью-Арка

И в гуще Эттрикских лесов.

Но Эдинбург теперь каков!

Как сильно изменился он^LVIII

С тех пор, когда был окружен

Зубчатой крепостной стеной

И рвами с темною водой...

Его больверки, бастионы,

⁵⁰ Его большие гарнизоны...

И закрывала каждый вход,

Таясь за створами ворот,

Решетка с грозными шипами.

Она со скрипом вверх ползла...

Всё это — давние дела,

Но уж не так давно утрами

Ворота стражник открывал.

А ночью он людей впускал

После закрытия ворот

⁶⁰ Через калитку в узкий ход...

Теперь, Дун Эдин, ты не тот:

Как император ты воссел

Среди окрестных гор,

Теперь не замкнут твой предел,

Без стен твой пышный двор,

Ты весь залив обнять готов

Руками голубых холмов!

Взнесенный на утес крутой,

Ты, словно облако, лилов,

⁷⁰ Но чуть заката луч косой

Скользнет прощально над тобой,

Все окна, полные огня,

Ответят отсветами дня!

Свой грозный вид ты потерял —

Суровым был, веселым стал!

Не так ли в спенсеровой сказке[144]

Та, что суровей всех была,[145]

С копьем волшебным и ужасным —

Вдруг новый облик обрела!

⁸⁰ Но даже ей не измениться,

Как изменилась ты, столица!

Любого рыцаря она

Легко на землю повергала,

Но в замке ей, в покое зала,

Кольчуга стала не нужна.

Мальбекко,[146] гости — все глядят:

Освобожденная от лат,

Всплеснулась грудь волной,

Отброшены копье и меч,

⁹⁰ И волосы струятся с плеч

Рекою золотой.

И те, кого в ночных боях

Она ввергала в темный страх,

Глядят, не проронив ни слова,

Побеждены и пленены,

И сам Мальбекко очарован,

И гости ревности полны.

Тот Странствующий Рыцарь Дам

Забыл условья Колумбеллы:

¹⁰⁰ Сэр Сатирин, как ни упрям,

И у него душа горела;

А Паридель[147] — хоть вертопрах —

И то почуял скромный страх...

Сама не зная чар своих,

Она всех покорила вмиг!

Вот так и ты, моя столица,

Теперь прекраснее стократ,

Без панцыря и аммуниции,

Как дева Бритомарт без лат!

¹¹⁰ Пускай твой гордый горный трон

Теперь стеной не огражден,

Но если из твоей короны

Хотя б один зубец упал —

То встал бы граждан мощный вал

Над полем, кровью обагренным,

И если прежде звал набат

Их на стену — теперь стоят

Они и сами как стена,

А ты — их мужеством сильна!

¹²⁰ Дун Эдин! Снова, может быть,

Гостеприимство проявить

Тебе придется, как тогда,

В те баснословные года,

Когда злым Йорком побежденный

Ланкастер, кроткий Генрих,[148] был

Тобой укрыт от вражьих сил,^LIX

Для царственности оскорбленной

Убежищем ты послужил!

И ты, Дун Эдин, мой могучий,

¹³⁰ Благословенье заслужил:

Сонм ангелов, спустившись с тучи,

Твои заботы разделил.

И вот недавно ты укрыл

Потомка царственных Бурбонов![149]

Но хватит! Я давно готов

Взор отвести от тяжкой темы

На романтический покров

Моей придуманной поэмы.

Волшебной лампою своей

¹⁴⁰ Я озарю вам королей,

Отважных рыцарей и дам,

Открою сцену колдунам...

Событья жизни суетливой

Готов я оттеснить во тьму,

Дав сочиненью моему

Полет фантазии счастливой!

Прочь, хлад задымленных болот

И злых багровых туч полет!

Кто вечеров июньских тень

¹⁵⁰ Отдаст за мрачный зимний день?

Кто света лунного обман

Отдаст за сумрачный туман?

И что обманет горше нас —

Прекрасных выдумок прозрачность

Иль истинных событий мрачность,

Случившихся в недобрый час?

Но кто же арфе будет рад

Дать романтическую силу,

Которой Генриха пленила

¹⁶⁰ Песнь барда сотни лет назад? ^LX

Кто к новой жизни призовет

Аккорды тех забытых нот,

Что некогда пропел Блондель,[150]

Героя верный менестрель?

Ты, Эллис, из руин столетий

Спас музу наших древних лет,

Блонделя возвратил на свет,

Напомнив миру о поэте,

И смерти изломал косу,

¹⁷⁰ Разбив забвения сосуд!

О, ты, кто смысл непедантичный

В старинных песнях находил,

И теме скучно-дидактичной

Дал взмахи остроумных крыл,

Ты, всеми бардами ценимый,

Пример достойный и любимый,

Ты всех очаровал вокруг,

Мой критик, поводырь и друг!

Так пусть пример нам служит твой,

¹⁸⁰ Но только, Эллис, не такой,

Как тот, когда терпенью нас

Учил ты в свой опасный час!

Спокойным мужеством твоим

Гордимся мы — да не узрим

Еще раз эдакий урок! —

Так больше не хворай, дай Бог!

Ты, знавший барда с первых строк,

Моих мелодий дикий строй

Хвалил! И, ободрен тобой,

¹⁹⁰ Как рыцарь я кидаюсь в бой,

Так, чтоб и в южной стороне[151]

Дивились северной струне,

Чтоб нынче увлекались нами

И под виндзорскими дубами.[152]

Пускай бесхитростно проста

Витражей древних красота,

Пускай неровны и просты

Их грубых контуров черты —

Но мощь такая в них видна,

²⁰⁰ Что, вдохновив певца, она

Являет вновь на свет

Мечи, гербы, плащи, ковры,

Турниры, битвы и пиры —

Весь рыцарства расцвет!