День целый длится переход.
Монах ущельем их ведет.
Где, пробегая меж камней,
300 В березках прячется ручей.
Они свой путь не вдоль реки,
А по горам избрали:
В долинах вольные стрелки
В те времена гуляли.
К добыче, жаждою полны
И злобой вооружены,
На воинов чужой страны
Они б тотчас напали.
Порой с утеса на отряд
310 Олень бросал пугливый взгляд,
Глухарь над вереском взлетал,
Лань выбегала из-за скал,
Ловя тревожно каждый звук:
Не зазвенит ли грозный лук?
И куропатка над скалой,
Над каменистою тропой,
Вспорхнув, сверкала белизной.
Прошли вершину Ламмермура.[101]
Их путь лежал на Север хмурый.
320 В долину к вечеру сошли,
Внизу туманы залегли,
И старый Гиффорд[102] встал вдали.
Их не встречают у ворот:
Никто их в Гиффорде не ждет.
И господина дома нет —
Уехал в Эдинбург чуть свет.
Осталась госпожа одна.
Из осторожности она
Велит не опускать мостов
330 Ни для друзей, ни для врагов!
Вдруг — на краю деревни — дом,
Плющ и бутылка над окном,
И Мармион перед крыльцом
Остановил коня:
В харчевне можно ночь пробыть,XXXVIII
Тут будет что поесть, попить
И место у огня.
Все спешились, и сонный двор
Наполнился бряцаньем шпор.
340 В конюшню лошадей ведут,
Ячмень в кормушки им кладут,
Хозяин бойкий тут как тут,
Хлопочет, ловок, суетлив,
Гостей заране оценив.
Шумя, расселись за столом.
Перед огромным очагом.
Огонь харчевню осветил.
Вверху свисает со стропил
Гусей копченых ряд,
350 Нога оленья, а за ней
Клыкастых вепрей и свиней
Окорока висят.
И утварь всякая кругом
У очага, за очагом —
Всё на своих местах,
И по обычаю тех лет
В харчевне недостатка нет
Ни в копьях, ни в щитах.
И, колыхаясь при огне,
360 Гуляют тени по стене
Над возвышеньем, где одна
Дубовая скамья видна.
Лорд Мармион на ней сидит,
Хозяин кубками гремит,
И темный эль,[103] густой, как мед,
Он весело к столу несет
И расторопно подает.
Гудел веселый круг стрелков,
Смех заглушал звучанье слов.
370 Весельем общим заражен,
Порой смеялся Мармион.
Он в залах замков и дворцов
Был гордецом из гордецов,
Зато в походе мог, как брат,
Привлечь сердца простых солдат...
Солдатам нужен вождь такой,
Который с ними заодно,
Кто славен щедрою рукой,
Кто любит песни и вино,
380 В кругу красавиц — кавалер,
В боях — всем воинам пример,
Как март, неистов, свеж, как май...
С таким — хоть в самый дальний край,
Хоть в Индию, в палящий зной,
Хоть в холод Земблы[104] ледяной.
Свой посох сжав худой рукой,
Напротив пилигрим стоял,
И капюшон почти скрывал
Лицо в тени густой.
390 Следил за лордом молча он.
В ответ, нахмурясь, Мармион
Взгляд бросил через стол —
И начался безмолвный спор...
Но, погасив недобрый взор,
Монах глаза отвел.
Веселый гул пошел на спад —
Уже стрелки не так шумят,
Не пьется, не поется им.
Чернобородый пилигрим
400 Вниманье их привлек,
Так мрачно взор его сверкал,
И так зловеще он молчал!
Соседу на ухо сказал
Испуганный стрелок:
«Святая Дева! Что за взгляд!
Как бледен лик, но как горят
Глаза в тот миг, когда дрожат
В них отблески огня!
Как он на лорда посмотрел!
410 Я взгляд такой бы не стерпел,
Хотя б за это лорд велел
Мне подарить коня!»
Но этот суеверный страх,
Что в их сердца вселил монах,
Рассеять Мармион хотел:
«Фитц-Юстас, ты б хоть песню спел! —
Так он пажу сказал, —
Ужель не знаешь ни одной,
Чтоб скоротать досуг ночной?
420 Я что-то задремал!»
«Охотно, — юноша в ответ, —
Но лучшего певца здесь нет,
Я не порадую ваш слух...
Вот Констант, наш веселый друг,
Искусно арфою владел
И лютнею, а как он пел!
Дрозд в светлый Валентинов день,[105]
Укрывшись под лесную сень,
Иль лунной ночью соловей —
430 И те не спели бы нежней!
По чьей вине в недобрый час
Те песни отняты у нас?
Кто слышит их? Скала в волнах?
Или скучающий монах?
Кто их обрек на долгий плен
Средь Линдисфарнских серых стен?
Попробую по мере сил
Спеть ту, что Констант так любил».
Напев Фитц-Юстаса звучал,
440 Как ветер средь шотландских скал.
Он переполнен был тоской.
Нередко я напев такой
Слыхал в Шотландии моей,
Он лился из долин, с полей,
Рождаясь где-то за холмом,
Где колос падал под серпом,
То резкий голос запевал,
То песню дикий хор взвивал,
И я подолгу в тишине
450 Внимал ей, и казалась мне
Та песня — жалобой людей,
Лишенных родины своей...[106]
И думал я: «С какой тоской
Звучит она в земле чужой,
В Канаде, у озер без края,
В Кентукки, там, где глушь лесная,
Иль в Сусквеганне у болот,
Когда изгнанник запоет,
Вернув себе в чужом краю
460 Хоть в песнях — родину свою!»
Где ты найдешь покой,
Окончишь муки,
Гонимый злой судьбой,
С милой в разлуке?
Вдали от бурь морских,
В роще молчаливой,
Среди цветов лесных,
Под грустной ивой.
Пухом ему земля
470 Под грустной ивой...
Там полуденный зной
Ручьи освежают,
А бури стороной
Вдали пролетают,
Роща глубокой тенью
Горе остудит,
Вовек тебе пробужденья
Не будет, не будет...
Не будет, не будет!
480 А где найдешь покой,
Ты, кто деве милой
Сердце разбил тоской,
Кто изменил ей?
В проигранном бою,
В поле открытом
Найдешь ты смерть свою,
В землю не зарытый...
Будет он там лежать,
В землю не зарытый...
490 Орел будет бить крылом
На поле бранном,
А волк злым языком
Кровь лизать из раны,
На вечное презренье
Тебя осудят,
Вовек благословенья
Тебе не будет...
Не будет, не будет!
Замолк последний грустный звук,
500 Настала тишина вокруг,
Но рыцарь потерял покой,
Задумчив он сидел,
Как будто и его такой
Позорный ждет удел;
В свои раздумья погружен,
Он обо всех забыл,
На стол облокотился он,
Лицо плащом прикрыл...
О чем в тот миг подумал он?
510 Не знаю я, но убежден,
Что даже тот его вассал,
Который стремя подавал,
За все поместья в час такой
Не поменялся б с ним судьбой!
О, совесть, болью горьких дум
Терзаешь ты высокий ум!
Страх душит низкие сердца,
А ты — мучитель храбреца.
И он, с тобой вступая в спор,
520 Преодолеет твой укор,
Хоть и страдает он душой
От ран в борьбе с самим собой.
И улыбнувшись, Мармион
Сказал: «Фитц-Юстас, слышишь звон?
Не странно ль, что пока ты пел,
Как будто колокол звенел,
Как будто бы в монастыре,
Звонят по умершей сестре,
Что значит этот звук?»
530 Вдруг, резко обернувшись к ним,
Весь день молчавший пилигрим
Сказал: «То умер друг!»XXXIX
И Мармион, чей твердый дух
Бывал к любым ударам глух,
Кто и монарху в час иной
Простить не мог бы взгляд косой,
Кто дерзких сдерживал стрелков
Неодолимой властью слов —
Суровый гордый Мармион
540 Вдруг был подавлен и смущен:
Он вздрогнул, взор отвел
И, уловив укор в словах,
Что мрачно произнес монах,
Ответа не нашел...
Когда, невидимый для всех,
Лежит на сердце тайный грех,
Будь ты хоть храбрецом —
Тебя былинка устрашит,
И мудреца дурак смутит,
550 И принц надменный замолчит
Перед своим рабом!
Недаром рыцарь был смущен:
Ведь сам же Констанс предал он,
Но мог ли он предполагать,
Что приговор произнесен,
И что своей рукою он
Помог ее замуровать?
Давно уж он устал от слез,
Укоров ревности, угроз,
560 Когда ж в ревнивом ослепленье
Она пошла на преступленье —
Ее безумством возмущен,
Беглянку церкви выдал он
(Но не как жертву — как рабу),
Чтоб месть ее, ее судьбу
От глаз людских укрыл стеной
Навеки монастырь чужой!
Он гордым Генрихом любим,[107]
Ему ли страшен папский Рим?
570 За сотню фунтов грех любой
Ему простится сам собой!
Так просто рассудив, он сам
Путь к жертве указал попам.
В его отряде каждый знал,
Что паж в пути от них отстал,
Что лорд не взял его сюда,
Щадя незрелые года,
А кто побольше знал — так он
Молчал: ведь гневный Мармион
580 Не потерпел бы, чтоб вассал
Свой нос в его дела совал.
И совесть рыцаря спала —
Ведь Констанс далеко была,
Что угрожать могло бы ей
Вдали от мира и людей?
Ничто. Но Мармиона вдруг
Ее любимой песни звук
Встревожил, пробуждая вновь
Сомненья, совесть и любовь...
590 А этот мрачный пилигрим!
Три слова, сказанные им,
Повергли Мармиона в страх.
Про тайный суд в монастырях
Он вспомнил, и в душе опять
Воскресла та, кого предать
Он не задумался. Она
Была прекрасна и нежна,
Совсем такая, как тогда,
Когда, краснея от стыда,
600 Из монастырских стен ушла,
И хоть испугана была
Побегом дерзостным своим,
Погоней — но осталась с ним,
И наконец увидел он,
Что страх любовью побежден!
«Увы, — он думал, — этих лет
Неизгладим жестокий след,
Куда девался робкий взгляд?
Походы и мужской наряд
610 Убили женский стыд и страх —
Нет краски на ее щеках,
Как в радости дика она,
Как в горе по-мужски страшна,
Отдав — и я тому виной —
На небе рай, а здесь покой!
Зачем, — так он себе сказал, —
Со стебля розу я сорвал?
Зачем убил все то, что в ней
Любовью пробудил своей?
620 Ей мирный монастырь теперь —
Тюрьма, где мрачной кельи дверь
На ключ закрыта, и кипит
Душа от гнева и обид!
Устав монастыря терпеть?
И покаяния? И плеть?
А может быть, судьбу кляня,
Она... И все из-за меня!»
Он дважды, порываясь к ней,
Вставал, чтоб крикнуть: «На коней!»
630 И дважды страсть и гордость в нем
Боролись, как вода с огнем,
И, отступая в той борьбе,
Он дважды говорил себе:
«Да, я велел им, чтоб она
Была свободы лишена...
Но даже локон золотой
Они, боясь за остров свой,
Не тронут грубою рукой!»
Пока в душе его больной
640 Любовь и гордость меж собой
Вели непримиримый бой
(Я помню ураган такой
Над Веннахарскою[108] волной),
Хозяин, с кубками в руках,
Услышав, что изрек монах,
Сказал: «Почтенный пилигрим,
По землям странствуя чужим,
Вы всё видали там,
И что кого в грядущем ждет,
650 Вы узнаете наперед
По звездам и по снам.
Но рыцарь, если только он
Отважным сердцем наделен,
Сумеет тоже, может быть,
Свое грядущее открыть —
О том у нас легенда есть,
Коль будет слушать ваша честь».
Лорд согласился, и тотчас
Хозяин начал свой рассказ.
660 «Немало лет прошло и дней
(Священник скажет вам точней)
С тех пор, как на шотландский трон
Сел Александр[109] (был третьим он,
Кто имя славное носил).
Он как-то Гиффорд посетил.
Сэр Хьюго, наш тогдашний лорд,
Отважен был, суров и тверд.
Ему (а был он всех мудрей)
Служили демоны ночей.
670 Преданье наше говорит,
Что им же Гоблин-ХоллXL прорыт.
Когда б, сэр рыцарь, на денёк
Вы задержались, я бы мог
Вам ту пещеру показать.
Ее пределов не видать
Ни вглубь, ни вширь. Она лежит
Под замком. Вход в скале пробит.
Поверьте, сделан свод такой
Не человеческой рукой,
680 Нет, лишь по слову колдуна
Могла быть создана она!
Мой дед рассказывал о том,
Что крики, дикий вой и гром
Ужасных адских мастеров,
Пришедших на хозяйский зов,
Звучали, словно грозный вал
У Данбарских гранитных скал.
Король был думами смущен,
Недаром в Гиффорд прибыл он!
690 На западе, в те дни как раз,
Войска собрать он дал приказ.
Там пенил волны Клайдских вод[110]
Языческой державы флот,
То плыл с норвежцами Хокон[111]
Под сенью боевых знамен,XLI
Он шел на Кайль и Кеннингам,
Грозя прибрежным островам,
И каждый воин был жесток,
Свиреп на вид, плечист, высок...
700 Лорд Гиффорд из глубин земли
Услышал трубный звук вдали —
К нему король! Рога трубят!
И даже не сменив наряд,
В одежды мага облачен,XLII
Навстречу Александру он
Спешит, но что за странный вид?
Плащ мехом белых лис подбит,
Надвинут до бровей колпак
(Священник говорил, что так
710 Одет был фараонов маг).
Знак пентаграммы на плечах,XLIII
А туфли — в звездах и крестах,
И странный пояс (говорят —
Из кожи мертвеца), и в ряд
Изображения горят
Простого и тройного знака
Для всех созвездий зодиака,
И обнаженный меч в руке
С восточной вязью на клинке.
720 Он знаться с духами привык.
И был его суровый лик
Худым от бдений и постов.
Зловещий взгляд его зрачков
Отвык от солнца... Даже слуг
Невольно охватил испуг:
Они за черта самого,
Сэр рыцарь, приняли его!
„Я знаю, — хрипло молвил он,
И голос прозвучал, как стон, —
730 Зачем к вассалу своему
Пришел король, а я ему
Сказать не в силах ничего
О том, что ждет страну его!
Но если сердце и рука
Сильны — тогда наверняка
Отвага выручит его
Там, где бессильно колдовство!”
„В эфирных сферах над землей
Витает гордых духов рой,
740 Они земных судеб исход
По звездам знают наперед,
Но я не властен над одним,
Над Тем, Кто помогает им.
Не раз я вызывал Его,
Но безуспешно колдовство
И заклинанья не вольны
Достигнуть адской глубины,
Где недоступный и глухой
Смеется демон надо мной!
750 Но знай, король, ты тем силен,
Что в ночь счастливую рожден,[112]XLIV
В ночь, что несет жильцам могил
Весть о паденье адских сил!
Твоя отвага, знаю я,
Сильней, чем магия моя!”
„Благодарю! — сказал король, —
Ты только встретиться позволь
Лицом к лицу сегодня с ним,
И я клянусь мечом своим
760 (Меч этот — Ричардом подарен),[113]
Клянусь, как дьявол ни коварен —
Но будет нынче ночью он
Со мной сразиться принужден!”
„Мне смелость нравится твоя,
В ней кровь Малькольма[114] вижу я, —
Сказал колдун, — запоминай:
Отсюда в полночь поезжай
К развалинам, что над холмом
Неровным высятся кольцом,
770 И, встав у выхода на юг,
Труби — и призрак въедет в круг.
Вглядись — и в облике его
Врага узнаешь своего.
Пришпорь коня — и смело в бой!
Да будет в том бою с тобой
Святой Георгий! Победи —
Узнаешь всё, что впереди,
Но если дрогнешь ты в бою —
Не поручусь за жизнь твою!”
780 Едва пробил полночный час,
В миланский панцырь облачась,
Король поехал по равнине
Тропою, что вела к руине.
Вы, верно, холм видали тот,
Где крепость пиктов?[115] Тот народ
Везде, где жил, сооружал
Глубокий ров и круглый вал.
Равнина голая вокруг,
А за стеной — зеленый луг
790 Пестреет множеством цветов.
Из наших сельских сорванцов
Любой там сотни раз бывал,
Но горе, коль за этот вал
Кто забредет ночной порой
Внутрь этой крепости пустой.
Проломы стен обращены
На все четыре стороны.
Король, увидев южный вход,
Призывно затрубил — и вот
800 Он видит — с севера на луг
Король английский въехал вдруг!
(В тот год, в тот месяц, ночью той
Сражался он в Земле Святой).
И он пред нашим королем
Предстал на скакуне своем:
Копье английское в руке
И леопарды на щите,
В английский панцырь он одет...
Узнал лишь через много лет
810 Народ Шотландии о том,
Что Эдвард[116] был его врагом.
Король сначала растерялся,
Но, тут же овладев собой,
Навстречу призраку помчался —
Скрестились копья! Кончен бой:
Король ударил в щит копьем —
Враг наземь грохнулся с конем,
Но щепка от копья фантома
Нечистой силою несома,
820 Мелькнув, как змейка на песке,
Влетела под забрало,
Потом скользнула по щеке
И кожи клок содрала.
Пустяк! Король с мечом в руке
На землю спрыгнул и мечом
Взмахнул над призрачным врагом,
А тот пощады запросил
И все грядущее открыл.
И ясно увидал король
830 Седую Ларгскую равнину,[117]
Где и сегодня мы порой
Находим кости паладинов,
Оставленные той войной...
Потом себя увидел он
С секирой боевой в руках.
Над вражьей колесницей взмах —
И наземь падает Хокон.
И черный ворон бьет крылом
Над гордым датским королем.
840 Да, говорят, что видел он
Той ночью многие сраженья,
Победы будущих времен,
И непонятные виденья:
То — наших сыновей сыны
В сраженьях Северной войны,[118]
То — заревом пожар ночной
Над Эдинбургом и страной,
То видит — к берегу плывет
Победоносный новый флот...
850 Как тех видений смысл понять, —
Ученым людям лучше знать,
Их истолковывать не нам,
Простым шотландским мужикам!
Своих врагов разбил король,
Но с той поры тупая боль
В день поединка каждый год,
Лишь только вечер настает,
Живую рану жгла,
А Гиффорд говорил порой:
860 „Она, милорд, за дерзкий бой
Расплатою была!”
Давно в аббатстве Данфермлин[119]
Король, наш славный властелин,
Почил последним сном,
Немало рыцарей с тех пор
Себе на горе и позор
На том холме крутом
Являлись преломить копьё,XLV
Но всех ждала беда...
870 И лишь Уоллес да гордый Хей
Узнали о судьбе своей.
Я кончил, господа!»
Эль крепок, кубки глубоки,
И развязали языки,
Легенду выслушав, стрелки.
Но рыцарь подал знак —
И прочь со сквайрами ушел,
Стрелки же улеглись на пол,
Раскинувшись, кто как,
880 Колчан и щит под головой.
Всех утомил поход дневной,
И после многих кубков эля
Стрелки усталые храпели,
И только тени над огнем
Сплетались в сумраке ночном.
А паж залез на сеновал,
Зарылся в сено и лежал,
И только плащ его зеленый
Блестел, луною освещенный.
890 Спал он беспечно: так всегда
Спят люди в юные года,
И он во сне видал
Коней, турниры, гончих псов,
Все что так мило для юнцов,
Или красавицы лицо,
Иль пиршественный зал...
Но сквозь дремоту вдруг ему
Шаги послышались. Во тьму,
Едва проснувшись, смотрит он:
900 Стоит, луною освещен,
В пернатом шлеме, недвижим,
Высокий кто-то перед ним.
Схватился Юстас за кинжал,
Но голос лорда вдруг узнал:
«Вставай, Фитц-Юстас, поскорей,
Легенда этих дикарей
Мне душу давит, и сейчас,
Когда вплетаются в рассказ
Другие мысли... Как заснуть?
910 Хоть ветром освежить бы грудь.
Хочу поехать я к тому
Завороженному холму —
Вставай, коня мне оседлай,
Да грохота не подымай:
Не разбудил бы стук подков
Всех этих сонных мужиков.
Уж я никак бы не хотел,
Чтоб повод кто-нибудь имел
Болтать за кружкой, что меня
920 Встревожила их болтовня...»
Спустились с лестницы, потом
Пошел Фитц-Юстас за конем,
Его он мигом оседлал,
А рыцарь шепотом сказал:
«Мой мальчик, ты слыхал о том,
Что в час, как я на свет явился,
Святой Георгий (он верхом
Сидел в часовне над окном)
Со своего коня свалился?
930 Наш попик льстивый утверждал,
Что мне святой коня отдал!
Вдруг это вправду — добрый знак?
Тогда — падет волшебный враг!
Я рад сразиться для того,
Чтобы услышать от него
Лишь на один вопрос ответ...
Но всё напрасно, духов нет,
А эльфы что — пустой народ,
Их много пляшет и поет
940 Под старым дубом в час ночной,
Иль где-то над морской волной!»
Так он сказал, уздой звеня,
И вывел из ворот коня.
Сначала юноша слыхал,
Как лорд по улице скакал,
Но скоро топот конских ног
Растаял в воздухе немом.
Уж, верно, рыцарь за холмом.
Фитц-Юстас всё еще не мог
950 Понять, как мудрый Мармион
Мог быть настолько возбужден!
Ему и церковь не указ —
Он это подтвердил не раз,
И вдруг — так суеверно... Как
В глухую полночь поскакать
Куда-то в непроглядный мрак,
Чтоб встречи с духами искать?
Но юноша не понимал,
Что иногда страстей накал
960 Колеблет ум любой,
Мы от сомнений устаем,
Доверчиво избрав вождем
Каприз судьбы слепой.
Нет, паж таких вещей не знал...
Он у ворот спокойно ждал
И вслушивался в ночь — но вдруг
Вдали копыт неровный стук.
И вот увидел он:
Во весь опор, едва живой,
970 Неверной озарен луной,
Назад по улице ночной
Летит лорд Мармион.
С коня поспешно соскользнул,
Поводья Юстасу швырнул,
Ни слова не сказав притом
О бегстве бешеном своем;
Но сразу выдал лунный свет —
На гребне шлема перьев нет,
В грязи и глине вся броня,
980 Измазан левый бок коня
(В болото, что ли, падал он?),
Паж был немало удивлен...
Но наконец он лег опять
В надежде все-таки поспать...
Сон был прерывист и тяжел,
В кошмарах Юстас ночь провел,
И счастлив был до удивленья,
Заслышав жаворонка пенье.