Как уже не раз отмечалось, верха и низы общества связаны между собой неосязаемыми узами родства. Пока буржуазия самодовольно занимается своей банальной, уважаемой деятельностью, не имеющей ничего общего с искусством и преследующей единственно цель заработать как можно больше денег, творцы и аристократы объединяют усилия с пахарями и крестьянами, непроизвольно вливаясь в поток реакции на скучную монотонность материализма.

Такое родство никогда еще не приобретало столь явного выражения как сейчас, когда в определенных кругах профессиональных писателей ширится движение за то, чтобы объединиться в настоящий рабочий союз и, таким образом, примкнуть к этому бесподобному оплоту производственной независимости, хорошо известной и снискавшей себе повсеместную славу Американской федерации труда[53].

В том, что с точки зрения интеллектуальных потребностей род занятий среднестатистического современного писателя весьма схож с ремеслом занятого физическим трудом поденщика, «Консерватор» убедился уже давно. В плане техники и тот и другой в известной степени демонстрируют гру бую силу, представляющую собой разительный контраст с утонченностью более строгих времен, и при этом каждый, вероятно, преисполнен того духа просвещения и прогресса, который проявляет себя в разрушении. Нынешний автор губит английский язык, в то время как нынешний рабочий, так обожающий бастовать, губит личную и общественную собственность.

Ни один амбициозный писатель не может позволить себе презирать то удивительное могущество, которого можно добиться, влившись в ряды организованного труда. После того как наш любезный президент, мистер Уилсон, создал прецедент общегосударственной капитуляции, стоило лейбористам лишь погрозить своим мозолистым пальцем, у нас есть все основания полагать, что Писательское братство, будучи самым непостоянным и велеречивым из всех трудовых объединений, получит над всеми департаментами правительства безоговорочную власть по крайней мере до марта 1917 года[54]. С этих неизмеримых высот наши профессиональные бумагомаратели получат возможность потрясать писчими перьями власти над головами членов покорного Конгресса и в полном соответствии с установленной законом процедурой добиваться любых мыслимых преимуществ для литературного братства, равно как и для своих не столь предприимчивых коллег – писателей, не вошедших в союз. Да, по своей эффективности забастовка писателей действительно может уступать забастовке железнодорожников, однако наш нынешний правитель-идеалист питает к красотам риторики столь теплое отношение, что ради изящной словесности сделает очень и очень многое.

Место литературных радикалов и «поэтов-имажинистов» в этой утопической схеме настаивает на самом серьезном рассмотрении. Поскольку профсоюзное движение требует наличия хотя бы элементарного ума в головах своих сторонников и больше относится к КВАЛИФИЦИРОВАННОМУ труду, все эти достойные возмутители спокойствия, которых пригрела под крылышком своей школы Эми Лоуэлл, по примеру Отелло тоже остаются не у дел. Но, чтобы устранить эту трудность, достаточно лишь на миг задуматься. В действительности здесь обнаруживается поистине идеальный материал для неуловимой и внушающей трепет промышленной Mano Nera, получившей известность под названием I.W.W.[55] Подобная коалиция «верлибристов» с анархистами выгодна всем. Ведь если не считать нарушения закона и битья окон, ИРМ пребывает в состоянии неизбывной лени, а руководители объединения в общем случае то отправляются на забастовку, то выходят под залог из тюрьмы; ее новым рекрутам из числа имажинистов волей-неволей придется следовать общему примеру, учреждая в своей среде что-то вроде ответных «забастовок», тем самым избавляя слух публики и мусорные корзины редакторов от своих опусов, не вызывающих ничего, кроме раздражения.

Вполне возможно, что отдельно от Американской федерации труда и ИРМ будет создано Братство истинных литераторов. Некоторые члены этих ученых сообществ, включая подручных каменщика, равно как и инженеров кирки и лопаты, с трудом воспринимают наш язык в его современном написании и поэтому, вполне возможно, проявят нетерпимость к присутствию этих реформаторов, добавляя к другим их недостаткам еще и непостоянство.

Животрепещущий вопрос современной литературы, вне всяких сомнений, сводится к восьмичасовому рабочему дню для историков и введению минимальной заработной платы для сочинителей сонетов. Эти проблемы, как и бесчисленное количество других, разъедающих мозг творца, можно без труда решить, всего лишь объединившись. Разобраться, к примеру, как платить поэту, – по часам или же за каждую строку. Однако первый подход совершенно несправедливо ограничивает в правах таких трудяг, как Том Грей, которому понадобилось целых семь лет, чтобы написать состоящее всего из 128 строк стихотворение «Элегия на сельском кладбище», в то время как второй слишком пристрастен по отношению к таким прытким чернорабочим, как Сэм. Т. Коулридж и Боб Саути, которые, сев писать стихотворную драму «Падение Робеспьера» в семь часов вечера, закончили ее к полудню следующего дня. Кроме того, платить построчно будет несправедливо сочинителям александрийских стихов, таким как Майк Дрейтон, но зато окажет незаслуженное покровительство воспевателям тетраметра, таким как Сэм Батлер и Уолт Скотт; при этом еще и придется решать споры между сочинителями баллад, которые порой, ничуть не задумываясь, то распахивают строки своих виршей на четырнадцать слогов каждая, то удваивают их, разбивая длинные гептаметры на строки соответственно по шесть и восемь слогов каждая.

Любительскую журналистику с присущими ей свободными средствами выражения всякие Гомперсы и Джованнитти организованной литературы[56] наверняка задушили бы как рассадник «заразы». Поскольку в профсоюзном движении господствует мнение о том, что никто не имеет права на труд без поддержки в виде того или иного объединения и, как следствие, производственного шантажа с его стороны, нетрудно прийти к выводу, что литературный унионизм запретит любые выражения мыслей всем, кто в них не состоит, и что при необходимости, в случаях упрямства автора, прибегнет к насилию со стороны своих участников. Какую форму это насилие примет – забросает камнями или же прибегнет к сатире, – пока еще не ясно.

У этого случая есть один весьма непростой аспект, который воплощают собой классические авторы. Эти писатели, жившие еще до зари Нового Рабства, неминуемо остаются за рамками любых объединений, поэтому человека, читающего их труды, современным Рыцарям Бойкого Пера по идее надо бы бойкотировать или же включать в «черный список». Здесь было бы небезынтересно определить, как именно можно учинить такой бойкот, хотя никакой необходимости в этом, пожалуй, даже не возникнет, потому как очень немногие наши современники прикасались к литературной классике и уж тем более внимательно ее читали.

Заглядывая вперед, в полном соответствии с традициями хороших радикалов знающий человек может мельком углядеть век, в котором целые пласты искусства – литература, живопись, скульптура, архитектура и музыка – будут строиться на строгой профсоюзной основе. В действительности современные гунны уже результативно доказывают свою приверженность прогрессу, разрушая средневековую религиозную архитектуру в Бельгии и на севере Франции – прекрасную, но далекую от всяких объединений и союзов. «Долой соборы, товарищ фон Тейфель, – орет Билл Гогенцоллерн, глава берлинской профсоюзной организации мясников № 1914, – ведь объединения трудящихся не пометили их своим ярлыком!»

Что касается профсоюзного движения в писательской среде в целом, «Консерватор» не отважится высказать свое мнение. И ограничится лишь словами о том, что ему как минимум было бы интересно наблюдать за новым витком безумия в среде, потенциал слабоумия которой, как ему казалось раньше, уже давно исчерпан.