Зимой 1927/28 года чиновники федерального правительства провели необыкновенное секретное расследование определенных обстоятельств в Иннсмуте, старинном порту Массачусетса. Общественности о том впервые стало известно в феврале, когда произошла масштабная серия налетов с арестами, за коей последовали поджоги и взрывы, проведенные при соответствующих мерах осторожности, великого количества рассыпающихся, изъеденных червями и, предположительно, пустых домов вдоль заброшенной набережной. Неискушенные души сочли сей случай одним из крупнейших столкновений в судорожной войне с алкоголем.

Те, кто следит за новостями внимательнее, удивлялись внушительному числу арестов, чрезмерной величине группы, что участвовала в их совершении, и секретности вокруг обезвреживания заключенных. Ни о судах, ни даже о предъявлении четких обвинений не сообщалось; никого из пленников впоследствии не видели в регулярных тюрьмах страны. Были лишь пространные заявления о болезнях и концентрационных лагерях, а позднее – о рассредоточении заключенных по тюрьмам армии и флота, однако более ничего не последовало. Сам Иннсмут остался почти безлюден и даже ныне начинает проявлять лишь вялые признаки возрождения.

По жалобам либеральных организаций проводились длительные конфиденциальные совещания; представителей оных возили осматривать определенные лагери и тюрьмы. Затем те становились на удивление сдержанны и послушны. С газетчиками справиться было труднее, но в конце концов и они, по-видимому, начали сотрудничать с правительством. Лишь одна газета – таблоид, который никогда не воспринимали всерьез из-за его разнузданного характера, – упомянула глубоководную подлодку, что выпустила торпеды в морскую бездну сразу за Дьяволовым рифом. Эта заметка, подслушанная случайно в моряцком притоне, воистину казалась надуманной, поскольку этот низкий черный риф располагается аж в полутора милях от Иннсмутской гавани.

По всей округе и в близлежащих городах люди помногу перешептывались меж собою, но внешнему миру раскрывали лишь малость того, что ведали. Они судачили об умирающем, наполовину заброшенном Иннсмуте примерно столетие, и ничто из нового не представлялось более невероятным и ужасающим, нежели то, слухи о чем ходили уже многими годами прежде. Жизнь научила здешних людей скрытности, и не было никакой нужды на них давить. К тому же они в самом деле знали весьма немногое, поскольку со стороны суши соседей к Иннсмуту не подпускали широкие солончаки.

Но я собираюсь наконец нарушить запрет на молву об этом. Я убежден, что итог сего не принесет общественности никакого вреда, кроме разве что потрясенного отторжения, которое мог вызвать хотя бы намек на то, каковая именно находка привела в ужас участников иннсмутского налета. К тому же сия находка вполне могла иметь и не одно объяснение. Не знаю, насколько велика та часть истории, что была открыта мне, и у меня имеется немало причин не желать углубляться в нее далее. Ибо моя связь с этим делом оказалась более тесной, нежели у любого из прочих обывателей, и я вынес от него впечатления, которым еще лишь предстоит привести меня к более решительным мерам.

Ведь это мне довелось в отчаянии бежать из Иннсмута ранним утром 16 июля 1927 года, и это мои испуганные призывы к правительственному расследованию и принятию мер повлекли весь описанный эпизод. Я вполне желал хранить молчание, пока дело было свежо и неопределенно, однако теперь сия история уж стара, общественный интерес и любознательность угасли и мною движет странное желание нашептать о тех пугающих часах в зловещем, овеянном дурной молвой и злостными тенями порту смерти и кощунственной неправильности. Просто рассказав о них, я сумею восстановить уверенность в собственной вменяемости, убедить себя, что я не был лишь первым, что поддался заразе кошмарной галлюцинации. Кроме того, это поможет мне определиться касательно страшного шага, что мне предстоит сделать.

Я никогда не слыхивал об Иннсмуте до того дня, накануне коего побывал там в первый – и пока что в последний – раз. Я праздновал свое совершеннолетие туром по Новой Англии, посещая достопримечательности, места старины и земли моих предков, замыслив отправиться из древнего Ньюберипорта сразу в Аркхем, откуда происходила семья моей матери. Машины у меня не было, и я путешествовал поездом, трамваем и автобусом, всегда выбирая самые дешевые из возможных маршрутов. В Ньюберипорте мне сказали, что до Аркхема следовало ехать на паровозе, и только в кассе вокзала, когда я возразил против высокой цены за билет, я узнал об Иннсмуте. Дородный кассир с проницательным лицом, чья речь выдавала в нем приезжего, будто бы проникся сочувствием, видя мое стремление сэкономить, и высказал предложение, которого не упоминал никто из тех, кого я расспрашивал прежде.

– Могли б вы сесть в старый автобус, думается, – проговорил он с некоторой нерешительностью, – хоть тот и не шибко рядом ходит. Он едет через Иннсмут – вы, может, про него слыхали, – так людям то не по нраву. Водит его иннсмутский малый Джо Сёрджинт, но отсюда на нем мало кто ездит, да и из Аркхема тоже, мне сдается. Незнамо, ходит ли он вообще до сих пор. Он вроде довольно дешевый, только я ни разу не видал, чтоб там сидело больше двух-трех человек – на нем одни иннсмутские. Он отбывает с площади перед «Хаммондом», аптекой, в десять утра и семь вечера, если только расписание не переменили. С виду та еще колымага – я на такой ни в жисть не ездил.

Так я впервые и услыхал об отененном Иннсмуте. Повстречай я упоминание о городе на картах или в свежих путеводителях, он бы наверняка меня заинтересовал, а странные намеки кассира пробудили во мне истое любопытство. Город, способный вызвать такую неприязнь у своих соседей, посчитал я, должен быть по меньшей мере необычен и достоин туристского внимания. Раз он находился по пути в Аркхем, я мог бы там остановиться, и поэтому я попросил кассира что-нибудь о нем поведать. Кассир был весьма сдержан и говорил с ощущением легкого превосходства над тем, о чем рассказывал.

– Иннсмут? Ну, то чудной такой городишко в устье Мануксета. Раньше был довольно большой порт, до войны 1812-го[34], но за последние лет сто все разладилось. Теперь и железной дороги нет:

«Би-энд-Эм»[35] сюда никогда не доходила, а линию из Роули много годов как забросили. Там, верно, пустых домов больше, чем людей, и заниматься в нем нечем, кроме как ловить рыбу да омаров. Продают затем или здесь, или в Аркхеме, или в Ипсуиче. Когда-то там была пара мельниц, но уж ничего не осталось, кроме одного аффинажного завода, что работает лишь вполсилы, да и то не всегда.

Завод этот зато был немалый, а старик Марш, что им владел, был богаче Креза. Тот еще старый гусь, а из дома и носа не высунет. У него вроде как болезнь кожи какая-то или уродство на старости лет проявилось, вот и держится он подальше от чужих глаз. Внук капитана Обеда Марша, который основал семейное дело. Мать его, кажись, была какой-то не местной – говаривали, что с южных морей, – в общем, все подняли бучу, когда он пятьдесят годов назад женился на девке с Ипсуича. Оно так завсегда бывает, когда дело касается иннсмутцев, и наши во всей округе всегда стараются скрыть, коли в них есть иннсмутская кровь. Но дети и внуки Марша выглядят так же, как все, насколько могу судить. Мне их как-то тут показали, но старшие, если так подумать, в последнее время особо и не показываются. А самого старика я вообще ни разу не видал.

Так с чего все так невзлюбили Иннсмут? Ну, молодой человек, вы не придавайте особого смысла тому, о чем тут народ судачит. Из них поначалу трудно что вытянуть, но если разговоришь, то уже и не заткнешь. Они толкуют про Иннсмут всякое – в основном шепотом – уже лет сто, наверно, и сдается мне, ничто больше их так не пугает. От некоторых баек вы только посмеетесь – про то, как старый капитан Марш заключил сделку с дьяволом и вытащил бесов из ада, чтоб те жили в Иннсмуте, или про каких-то дьяволопоклонников, что приносили страшные жертвы близ причалов, куда люди натыкались году в 1845-м или около того… но я из Пантона, Вермонт, и на меня такие байки не действуют.

А вот вам стоит послушать, что старожилы говорят про черный риф недалеко от берега – его еще зовут Дьяволовым. Он бо льшую часть времени видно торчит над водой и никогда не уходит на большую глубину, а все-таки островом его не шибко назовешь. Вот про него рассказывают, что там видят иногда целый легион чертей, мол, они лежат, развалившись, или мечутся туда-сюда в какие-то пещеры у его верхушки и обратно. Риф этот грубый был, неровный, в целой миле от берега, и морякам до самых пор, пока не кончилось судоходство, приходилось делать приличный крюк, чтоб его обойти.

Так вот, что до моряков, которые были не из Иннсмута. Про старого капитана Марша говорили, мол, он вроде как высаживался там ночью, когда был прилив. Может, и вправду, ведь посмею сказать, порода скалы была любопытна – все ж возможно, что он искал пиратское добро и, может, даже находил; но еще говаривали, что он там якшается с демонами. В общем, из-за капитана, думается, риф и получил такую дурную славу.

То было еще до большой эпидемии 1846 года, что унесла пол-Иннсмута. Никто так и не понял, что это было, но, скорей всего, какая-нибудь иноземная болезнь, привезенная морем из Китая или откуда еще. Дело, конечно, было плохо – поднялись мятежи да вершились всевозможные скверные дела, которые вроде как не вышли за черту города, но оставили его в отвратном положении. Потом город так и не отошел: там по сей день живет не больше трехсот – четырехсот человек.

Но на самом деле народом просто движут расовые предрассудки, и я не говорю, что виню тех, кто им поддается. Я сам иннсмутских терпеть не могу и не стал бы ехать до них в город. Полагаю, вы знаете – хоть я по говору вашему и вижу, что вы с Запада, – что многие наши корабли ходили из Новой Англии в чудны́е порты в Африке, Азии, южных морях и повсюду и что иногда они привозили с собой чудны́х людей. Вы, верно, слыхали за человека из Салема, который вернулся с китайской женой, и, может, знаете, что где-то у Кейп-Кода до сих пор живет целая горстка островитян с Фиджи.

Так что есть в иннсмутских что-то эдакое. Само то место всегда было напрочь отрезано от остальной земли болотами и ручьями, и мы не можем быть уверены во всех входах и выходах на сей счет; но очевидно ж, что старый капитан Марш явно привез какие-то странные образчики, когда ходил в плавание на трех судах в двадцатых – тридцатых. Нынче в иннсмутских точно видна какая-то странность – не знаю, как и объяснить, но она таковая, что мурашки по коже. Вы это увидите по Сёрджинту, если сядете в его автобус. У некоторых странно узкие головы со сплющенными носами и выпученными глазами, которых они, верно, и не закрывают, и с кожей у них что-то не то. Она грубая и в струпьях, а шеи у них все сморщенные и со складками по бокам. И еще они лысеют совсем молодыми. Некоторые выглядят того хуже, и вообще я, кажись, не видал их пожилыми. Они, верно, умирают, если в зеркало глянут! И звери их не выносят – прежде у них бывали проблемы с лошадьми, пока не появились авто.

Ни здесь, ни в Аркхеме или Ипсуиче никто не захочет иметь с ними дел, да они и сами держатся нелюдимо, когда приезжают в город или когда кто-то пытается ловить рыбу на их территории. Удивительно, как много рыбы всегда водится в Иннсмутской гавани, притом что более нигде в округе ее нет, но вы просто попробуйте сами порыбачить и увидите, как этот народец вас сгонит! Раньше они добирались сюда железной дорогой – до Роули пешком, потом на поезде, а теперь, как ту линию забросили, приезжают на автобусе.

Да, есть в Иннсмуте гостиница – называется «Гилман-Хаус», – но не думаю, что шибко сто ящая. Я бы вам ее не советовал. Уж лучше останьтесь тут, а завтра утром садитесь на десятичасовой автобус, потом сядете в восемь на вечерний, что идет в Аркхем. Пару лет назад один фабричный инспектор останавливался в «Гилмане», а потом скверно о нем отзывался. Люд там, судя по всему, чудной, так что парень тот слыхал голоса в других комнатах – хотя большинство их были пусты, – и от голосов этих его в дрожь бросало. Он думал, говорили по-иноземному, но всего дурнее в том был, он сказал, сам голос, что он слыхал. Звучал голос так неестественно, будто хлюпал, как он пересказывал, он даже не посмел раздеться и улечься спать. Только дождался утра и сразу же сбежал. А разговоры продолжались чуть не всю ночь.

Парню этому – Кейси его звали – было много чего порассказать про то, как иннсмутские за ним следили и были вроде как настороже. Завод Марша он нашел весьма странным местечком – тот был в старой мельнице внизу устья Мануксета. И что он рассказал, совпало с тем, что я слышал раньше. Книги сохранились в плохом состоянии, и неясно, какие там заключались сделки. Откуда Марши берут свое золото, всегда было загадкой, знаете ли. Они вроде как не шибко много скупались по сей части, но несколько лет тому у них вывезли целую кучу слитков.

Говаривали, моряки и заводские рабочие продавали тайком какие-то диковинные чужеземные ценности или что раз-другой кто-то видел Маршевых женщин. Люди гадали, может, старый капитан Обед торговал в каком-то порту с язычниками, тем более что он всегда заказывал целые груды бусин и всяких безделушек, какие мореходы обычно возили продавать туземцам. Некоторые думали и до сих пор думают, что он нашел на Дьяволовом рифе старый пиратский клад. Но вот что забавно. Старый капитан мертв уж шестьдесят лет как, и с Гражданской войны туда не ходил ни один приличного размера корабль, но Марши все так же покупают штучки на продажу – в основном стекло и всякую резиновую мишуру. Может, это все иннсмутским самим нравится – видит Бог, они такие ж дурные, что каннибалы южных морей да гвинейские дикари.

Та чума сорок шестого, видать, забрала у них лучшую кровь. В общем, теперь они дюже подозрительные, а Марши с остальными богачами не лучше всяких прочих. Как я вам рассказал, там во всем городке, верно, не больше четырехсот человек, хоть там, как говорят, и осталось много улиц. Думаю, их на Юге назвали б «белой швалью», что живут без закона, хитро вершат свои тайные делишки. Добывают много рыбы и омаров и возят их грузовиками. Странно только, почему у них рыбы полно, а больше нигде и нет.

И никто за этим народцем не уследит, а чиновники со школ и переписчики уже черт знает сколько времени тянут. Бьюсь об заклад, пытливым незнакомцам в Иннсмуте рады не будут. Я лично слышал, что там исчезали люди с предприятий и из правительства, а еще поговаривают, что один сошел с ума и оказался в Данверсе. Его, того парня, должно быть, они как-то жутко перепугали.

Вот почему я б на вашем месте не ехал туда в ночь. Сам я там никогда не был, и желания такого нет, но думаю, что если днем поедете – ничего с вами не станется, пусть здешние и попробуют вас отвадить. Если вам просто виды посмотреть и вы ищете всякую старину, то Иннсмут – точно для вас местечко.

…Остаток вечера я провел в общественной библиотеке Ньюберипорта за поиском данных об Иннсмуте. Когда же я пытался расспросить местных в магазинах, столовых, гаражах и на пожарной станции, то обнаружил, что их разговорить еще труднее, чем предсказывал кассир; тогда я понял, что могу не расходовать время на то, чтобы преодолеть их инстинктивную скрытность. Они держались с некой смутной подозрительностью, будто со всяким, кто интересовался Иннсмутом, что-то было не так. В Юношеской христианской ассоциации[36], что давала мне приют, служащий буквально отговаривал меня от поездки в столь унылое и падшее место, и в библиотеке я встретил приблизительно такое же мнение. В глазах людей образованных Иннсмут явно представлял собой яркий случай гражданского вырождения.

Книги по истории округа Эссекс поведали немногое – только то, что город был основан в 1643 году, до Революции[37] славился судостроением, в начале девятнадцатого столетия отличался процветающим мореходством, а позднее стал небольшим промышленным центром, работавшим на энергии Мануксета. Об эпидемии и мятежах 1846-го упоминалось лишь вскользь, словно они порочили честь округа.

Об упадке сообщалось совсем скудно, однако важность поздних записей не вызывала сомнений. После Гражданской войны вся промышленность свелась к «Аффинажной компании Марша», а торговля золотыми слитками стала единственным значимым направлением, не считая извечного рыболовства. Хотя рыба приносила все меньше и меньше по мере того, как падали цены и составляли конкуренцию крупные корпорации, вокруг Иннсмутской гавани она не иссякала. Чужеземцы селились в городке редко, и имелись некоторые завуалированные сведения о поляках и португальцах, которые попытались там осесть, но вскоре устремились оттуда врассыпную.

Любопытнее же всего оказалось упоминание о необычных украшениях, которые имели неопределенное отношение к Иннсмуту. Украшения эти, несомненно, производили немалое впечатление на всю округу, ибо говорилось, что образцы их хранились в музее Мискатоникского университета в Аркхеме и в выставочном зале Исторического общества Ньюберипорта. Обрывочные описания этих вещиц были безыдейны и прозаичны, но в них я уловил намек на некую подспудную странность. Присутствовало в них что-то столь удивительное и вызывающее, что я не мог выбросить их из головы и, несмотря на сравнительно поздний час, решил, если это возможно, взглянуть на местный экземпляр, который, как указывалось, был довольно велик и обладал странными пропорциями как для предмета, который, несомненно, носили в качестве тиары.

В библиотеке мне дали рекомендательную записку для куратора Общества, мисс Анны Тилтон, которая жила неподалеку, и после краткого пояснения эта древняя старушка любезно проводила меня в закрытое здание, поскольку час был еще не то чтоб неприлично поздний. Собрание оказалось вправду замечательным, но мой настрой не давал мне видеть ничего, кроме диковинного предмета, что сверкал под электрическим светом в угловом шкафу.

От меня не требовалось чрезмерной чуткости к красоте, чтобы буквально ахнуть при виде странного неземного великолепия этой чуждой, пышной фантазии, которая покоилась на пурпурной бархатной подушке. Даже теперь я едва могу описать, что увидел, хотя не возникало сомнений: это, как и указывалось на табличке, была своего рода тиара. Высокая спереди, она имела очень большую и неправильную окружность, точно предназначалась для головы уродливо эллиптической формы. Изготовлена она, казалось, была преимущественно из золота, однако странный светлый блеск указывал на некий странный сплав с равно красивым и едва ли определимым металлом. Тиара находилась в почти идеальном состоянии, и можно было посвятить часы изучению ее поразительных и загадочно нетрадиционных рисунков – одни просто геометрические, другие явно морской тематики, – отчеканенных либо выполненных в виде горельефа с невероятным мастерством и изяществом.

Чем дольше я смотрел, тем сильнее зачаровывала меня эта вещь; и в этом очаровании присутствовало нечто загадочно-тревожное, что едва можно было распознать или объяснить. Поначалу я решил, что только из-за неземного качества работы мне стало не по себе. Все прочие предметы искусства, что доводилось мне видеть, либо относились к какому-нибудь известному расовому или национальному течению, либо служили намеренными модернистскими вызовами всем признанным течениям. Эта же тиара не принадлежала ни тем, ни другим. Она явственно относилась к некой устоявшейся технике, отличной безмерной зрелостью и совершенством, и при этом являющейся чрезвычайно далекой от любой иной – будь то восточной или западной, древней или современной, – о коей я слыхал или чьи образчики наблюдал. Она была выделана так, словно ее создали не на нашей планете.

Тем не менее вскоре я понял, что у моего беспокойства имелся и второй, пожалуй, столь же мощный источник, и состоял он в графических и математических внушениях странных образов. Все узоры намекали на далекие тайны и невообразимые бездны времени и пространства, а заунывно-водная природа горельефов чудилась едва не губительной. На них изображались сказочные чудища, отвратительные в своей гротескности и злобе – с виду наполовину рыбоподобные, наполовину земновод ные, – и их было не вычленить из некоего навязчивого и неприятного псевдовоспоминания, точно существа эти пробуждали образы из глубины клеток и тканей, чья память, абсолютно первобытная, передавалась по наследству невероятным образом. Временами мне чудилось, словно каждый изгиб этих кощунственных рыболягух исполнялся высшей квинтэссенцией неведомого, нечеловеческого зла.

Удивительное несоответствие виду тиары составила ее краткая и прозаичная история, которую изложила мисс Тилтон. В 1873 году в лавке на Стейт-стрит эту тиару заложил за смешную сумму какой-то иннсмутский пьянчуга, вскоре после этого убитый в драке. Общество приобрело ее напрямую у закладчика и тотчас выставило на подобающее ее достоинству место. Тиару подписали как предмет, вероятно, восточноиндийского и индокитайского происхождения, хотя это допущение и было откровенно условным.

Мисс Тилтон, сравнивая все возможные гипотезы относительно ее происхождения и появления в Новой Англии, склонялась к мнению, что тиара служила частью экзотического пиратского клада, который обнаружил капитан Обед Марш. Этой догадке нисколько не противоречили высокие цены, что Марши стали настойчиво предлагать, как только прознали о нахождении тиары, и что повторяли по сей день вопреки неизменной решимости Общества ее не продавать.

Провожая меня к выходу, добрая леди ясно дала понять, что пиратская теория о состоянии Марша пользовалась популярностью в местных интеллигентных кругах. Сама же она относилась к отененному Иннсмуту, который в жизни не видела, с отвращением, коего было достойно общество, чей культурный уровень валился в пропасть; она также заверила меня, что слухи о дьяволопоклонниках отчасти оправдывались существованием особого тайного культа, который набрал там силу, поглотив все традиционные церкви.

Назывался он, как она сказала, «Эзотерическим Орденом Дагона» и основывался, без сомнения, на порочной, квазиязыческой ереси, завезенной с Востока столетием ранее, во времена, когда рыбный промысел в Иннсмуте, казалось, сходил на нет. Его стойкость среди простого люда представлялась вполне естественной ввиду резкого и непременного возвращения к рыбному изобилию, а вскоре достиг величайшего влияния в городе, всецело сменив масонство и заняв его расположение в старом Масонском зале на Нью-Чёрч-Грин.

По мнению благочестивой мисс Тилтон, все это составляло весомую причину для того, чтобы избегать старинного города с его упадком и запустением, однако мне придавало лишь дополнительное устремление. Теперь к моим архитектурным и историческим предвкушениям добавился также острый задор по части антропологии, и мне едва удалось уснуть в своей приютской комнатенке, да и то лишь под утро.