I

Впросторной зале, увешанной узорчатыми гобеленами и устланной бухарскими коврами искусной стародавней работы, за столом, загроможденным бумагами, расселись четверо мужчин. Расставленные по дальним углам кадильницы причудливого вида, каждая о трех ножках, источали гипнотический фимиам – время от времени их обходил, заправляя, дряхлый негр в темной ливрее. В стенной нише отсчитывали время удивительные, формой напоминающие саркофаг часы с нечитаемой вязью на корпусе и квартетом стрелок, идущих не в лад ни с каким известным в миру часовым поясом. Зала не отличалась уютом, но вполне ответствовала тому делу, которое в ней решалось, ибо здесь, в новоорлеанском доме величайшего на всем континенте мистика, математика и ориенталиста, улаживался вопрос о наследстве не менее видного мистика, ученого, писателя и духовидца, четыре года тому назад пропавшего с лица земли. Рэндольф Картер, всю жизнь стремившийся избежать занудства и ограниченности земной жизни и обрести опыт в манящих далях сновидений и других миров, без вести пропал в 1928 году, 7 октября, в возрасте пятидесяти четырех лет. Он вел странную, уединенную жизнь, и находились такие, кого фантастический аспект творчества Картера наталкивал на догадки куда более причудливые, чем любой из случаев, составлявших его жизнеописание. Одно время Картер водил дружбу с Харли Уорреном, мистиком из Южной Каролины, чей неуемный интерес к языку наакаль, древнему наречию гималайских культистов, в конечном счете обернулся трагедией: Картер был единственным свидетелем того, как Уоррен среди ночи спустился в сырую, дышащую селитровым духом разложения крипту – и где-то там, в подземельях, и сгинул, не возвратившись назад.

Рэндольф Картер проживал в Бостоне, но род его происходил из дремучей глуши – тех лесистых взгорий, что лежат за Аркхемом, старинным городком с репутацией богом проклятого места. И в той самой глуши, среди угрюмых и диких холмов, он однажды исчез без следа. Паркс, старый слуга, умерший в начале 1930 года, упомянул, что на чердаке пропавший держал любопытную находку – шкатулку с жуткими резными рисунками, где хранились пергамент с нечитаемыми письменами и большой серебряный ключ, исписанный загадочными символами. Эти вещи упоминались и в некоторых письмах самого Картера; кроме того, слуга припоминал, как мистик обмолвился, что получил по наследству ключ, который позволяет пробудить некий невообразимый фамильный секрет. Однажды Картер забрал все свои реликвии, сел в машину и уехал – чтобы навсегда пропасть. Машину в итоге нашли у обочины старой заросшей дороги, в холмах за старым Аркхемом, где некогда жили предки Картера, близ усадьбы, от которой уцелел лишь подвал, разинутый в небо. Где-то там же была вязовая роща, в которой в 1781 году пропал другой член чудного семейства, а чуть поодаль – гнилая лачуга, где и того прежде поживала карга Гуди Фаулер, прослывшая ведьмой. Края эти еще в 1692-м заселил сомнительный люд – почти сплошь беженцы из Салема, обвиненные в колдовстве;

и по сей день по округе гуляет недобрый слух о делах темных и неугодных, что вершились и, по всей видимости, вершатся здесь. Сам Эдмунд Картер, воспетый во языцех как чародей и смутьян, лишь чудом успел унести ноги, прежде чем виселицы на Галлоуз-Хилл бросили на него свою зловещую длинную тень; но так вышло, что и ему, и его наследнику суждено было кануть без следа. В машине Рэндольфа обнаружили шкатулку с резными узорами и зашифрованный нечитаемый свиток, а вот серебряный ключ сгинул – вестимо, туда же, куда и его обладатель. Иных конкретных улик не нашлось. При осмотре развалин усадьбы сыщики из Бостона отметили, что кое-где старые доски и балки были особым образом перемещены совсем недавно, да еще нашелся в мрачной чаще между скалистыми ребрами склона позади развалин носовой платок – там, где начинался сход в пещеру Снейкден[29]. Слухи об этом мрачном гроте обрели новую жизнь – фермеры толковали о нечестивых целях, под которые старый колдун Эдмунд Картер это место приспособил, и приплетали домыслы более свежие – о замеченном уже за Рэндольфом юношеском пристрастии к этой дыре в земле. Во дни его отрочества усадьба под покатой крышей еще стояла крепко, предоставляя кров его двоюродному дядюшке Кристоферу; он часто навещал ее и говаривал всякое странное о Снейкдене. Люди помнили его слова о расщелине в недрах пещеры, через которую можно попасть в другой, больший подземный зал, и рассуждали о перемене, которая обнаружилась в девятилетнем Рэндольфе после дня, целиком проведенного им в Снейкдене. Тогда тоже стоял октябрь – и с тех пор мальчишка словно обрел дар предвидения.

Ночь пропажи Картера выдалась крайне дождливой, и никто толком не смог уловить, куда ведут от машины следы. Снейкден изнутри оказался залит хлюпающей грязью. Кто-то из деревенских, правда, смолвил что-то насчет следов, якобы виденных под раскидистым вязом у дороги, а также неподалеку от Снейкдена, на склоне холма, где был найден носовой платок. Впрочем, кого могли заинтересовать глупые россказни об отпечатках тупоносых ботинок – таких, что носил в детстве Рэндольф? Едва ли заслуживали внимания и пересуды насчет других отпечатков, якобы замеченных наряду с «детскими» и походивших на следы сапог без каблуков, какие носил старый Бениджа Кори, что был слугой в усадьбе Картеров и преставился добрых тридцать лет назад.

Эти-то слухи – вкупе с высказываниями самого Картера перед Парксом и другими о неочевидных свойствах серебряного ключа – и побудили, должно быть, некоторых ученых и мистиков стоять на том, что пропавший без вести мужчина каким-то образом обратил ход времени вспять и возвратился на сорок пять лет назад, в тот другой октябрьский день 1883 года, проведенный в Снейкдене. По их мнению, в тот самый день он совершил путешествие во времени из 1883-го в 1928-й и обратно – откуда еще Картеру-отроку вдруг стало известно наперед многое произошедшее в сей временной отрезок? Ясновидческие эпизоды Картера, кроме того, никогда не касались событий, имевших место после 1928 года.

Один из ученых – эксцентричный старик из Провиденса, состоявший в доверительной переписке с Картером, – выдвинул еще более смелую теорию: Картер не только возвратился в детство, но достиг дальнейшего освобождения, выбившись из тока времени. На основании своих домыслов он опубликовал беллетризованную версию исчезновения Картера, в коей давал понять, что без вести сгинувший «стал правителем Илек-Вада, взойдя на опаловый трон легендарного города стрельчатых башен, что возносятся над прозрачно-стеклянными утесами и отражаются в сумеречном море, на дне которого бородатые ласторукие гнорри строят свои неподражаемые лабиринты». Этот-то самый старик, Вард Филлипс, погромче многих протестовал против раздела имения Картеров между гурьбой наследников, сплошь отдаленных родственников – на основании того, что в ином временном потоке Картер все еще жив и вполне может однажды объявиться вновь. Главным оппонентом Варда выступал искушенный в юриспруденции кузен пропавшего, Эрнст Б. Аспинвалл из Чикаго, который был десятью годами старше Рэндольфа, но в судебных баталиях слыл прытким, как юнец. Четыре года бушевала тяжба, и вот настал крайний срок раздела; просторной зале в доме в Новом Орлеане предстояло стать ареной делоустроения. Дом тот, к слову, принадлежал литературному и финансовому душеприказчику Картера, креолу по имени Этьен-Лоран де Мариньи – знатоку древностей и тайн Востока. С де Мариньи Рэндольф свел знакомство во время войны – оба служили во Французском Иностранном легионе. Как можно догадаться, интересы этих двоих во многом совпадали. С фронта молодой, но уже весьма умудренный креол вывез меланхоличного бостонского искателя на юг Франции, в Байонну – посвятить Картера в черные тайны старых погребален, скрытых в подземельях этого города с вековой историей; тогда-то их дружба и скрепилась навек. В завещании Картера де Мариньи был назван душеприказчиком, и теперь ему приходилось вести процесс раздела имущества – во многом против воли, ибо, как и старый Вард из Род-Айленда, креол не верил, что Картер по-настоящему мертв. Но разве кто-нибудь прислушается к домыслам мистика в мире, что под завязку набит материалистами?

Таким образом, за столом в доме посреди старого французского квартала собрались люди, непосредственно заинтересованные в исходе имущественного дела. Юридическое извещение о процессе было помещено в тех газетах, где его могли прочесть потенциальные наследники Картера, однако лишь четверо явились заявить права – и теперь вслушивались в тиканье саркофагоподобных часов, отмеряющих время по неизвестной системе, и в ропот фонтана во дворике за неплотно занавешенными брамантовыми окнами. По ходу заседания лица собравшихся становились все менее различимы, теряясь в клубах благовоний; доверху наполненные курильницы уже не требовали постоянного внимания со стороны слуги-негра, неслышно снующего по зале со все возрастающей нервозностью.

Председательствовавший Этьен де Мариньи, красавец-брюнет с густыми усами, был моложав, бодр и подтянут. Интересы наследников представлял Аспинвалл, седой и тучный, с апоплексически-красными щеками и куцыми бакенбардами. Третьим присутствовал Вард Филлипс – гладко выбритый, длинноносый, худой и сутулый старик-мистик из Провиденса. Четвертый, жилистый тип неясных лет в тюрбане брахмана, сказался Свами Чандрапутрой – адептом из Варанаси, имеющим важные сведения для передачи. Де Мариньи и Филлипс, поддерживавшие с ним переписку, не замедлили признать правомерность его мистических притязаний. На неподвижном лице Свами, казалось, жили одни глаза – со зрачками чернее ночи и почти неразличимыми белками; каким бы отталкивающим ни был их взгляд, черты самого лица индуса отличались редкостной породистостью. Он вещал со странной натугой, глухим и неживым голосом, словно английская речь перенапрягала ему голосовые связки; однако манерой изъясняться иностранец мог бы посоперничать и с коренным англосаксом. Костюм европейского кроя сидел на индусе мешком, а густая черная борода, восточный тюрбан и пухлые белые перчатки придавали ему «заморский» причудливый вид.

Де Мариньи, сминая в руках пергамент, обнаруженный в автомобиле Картера, держал речь.

– Нет, я не в силах дешифровать это послание. Мистер Филлипс, присутствующий с нами, также признает свое поражение. Полковник Черчворд утверждает, что это не наакаль, и в этих символах нет абсолютно ничего общего с иероглифами деревянной боевой дубины с острова Пасхи. Резные фигуры на ларце, однако, наводят на мысль о знаменитых резных истуканах оттуда. Из того, что приходит на ум, ближе всего к письменам свитка – заметьте, что все символы будто свисают с горизонталей слов, – язык одной книги, хранившейся одно время у злополучного Харли Уоррена. Книга была прислана ему из Индии в 1919 году, как раз когда мы с Картером у него гостили. О ней Харли мало что рассказал – намекал даже, что происходит фолиант вовсе не с Земли. Он взял его с собой тем декабрем, когда сошел в склеп на том старом погосте и наверх, как вы знаете, не поднялся. Не так давно, набросав по памяти некоторые идеограммы из книги и сделав фотостатические копии бумаг Картера, я послал их нашему присутствующему здесь другу – Свами Чандрапутре. Господин Свами полагает, что сможет просветить нас на их счет, сверив источники и наведя определенные справки. Проблемой, правда, остается тот ключ – у меня есть его снимок. Странные узоры на нем – абсолютно точно не буквы, но их манера, сдается мне, восходит к той же культуре, что и свиток. Картер часто говорил, что близок к финальной разгадке, но без подробностей – по сему поводу на него как-то раз нашло подобие поэтического вдохновения. «Древний серебряный ключ, – писал он, – отворит одну за другой все двери, что преграждают нам вход в коридоры пространства и времени, ведущие к самой последней Черте, какую не пересекал ни один человек с той поры, как гениальный Шаддад воздвиг и сокрыл под песками Arabea Petraea[30] великие купола и несчетные выси Ирема, Города Тысячи Колонн. Лишь бесноватые дервиши и мучимые жаждой странники пустынь доносили вести о циклопических вратах с изображением гигантской Длани над замковым камнем свода, но никто из людей не сумел пройти под этой аркой и, вернувшись назад, заявить с полным правом, что оставил следы на красном песке по ту сторону». Серебряный ключ, по мнению Картера, был именно тем, чего взыскала та раскрытая каменная длань. Мы не знаем, почему Картер, уходя, не взял вместе с ключом и свиток – возможно, забыл о нем или намеренно поостерегся его брать, памятуя об участи Харли Уоррена. А может, для его задумки сей документ попросту не требовался.

Де Мариньи сделал паузу, которой воспользовался мистер Филлипс, заговоривший высоким и ломким голосом:

– О странствиях Рэндольфа Картера нам известно только из сновидений. Я посетил во грезе много удивительных мест, и среди прочего узнал важные новости, когда был в Ултаре, что за рекою Скай. Похоже на то, что нужды в пергаменте не было, ибо Картер несомненно вернулся в мир, явленный ему однажды в детстве, и воцарился ныне в Илек-Ваде.

Мистер Аспинвалл гуще прежнего налился апоплексической кровью и зашипел:

– Неужто никто не дерзнет заткнуть рот старому сумасброду? Довольно с нас мистики! Задача простая – поделить наследство, так приступим же!

Первый раз за все время Свами Чандрапутра подал свой странный натужный голос:

– Господа, не все так просто, как кажется на первый взгляд. Нехорошо поступает сэр Аспинвалл, потешаясь над материей снов. Мистер Филлипс не имеет полного понимания вещей – видимо, его прозрения не во всем полны. Сам я видел многое, подолгу предаваясь медитативным состояниям – в Индии это давняя традиция, – и столь же серьезно, как у меня на родине, относились к подобным практикам все члены семейства Картер, насколько знаю. Вы же, мистер Аспинвалл, как родственник по материнской линии, по крови – не истинный Картер. В своих собственных снах и в некоторых других источниках я почерпнул великое множество сведений о том, что вам еще представляется темным. Вот, к примеру, тот свиток, не поддавшийся расшифровке, – Рэндольф Картер его забыл, а меж тем, позаботься он взять его с собой, он сослужил бы ему добрую службу. Я взаправду немало выведал о том, что с Картером приключилось после того, как, взяв из шкатулки серебряный ключ, он оставил свой самоходный экипаж и ушел в неизвестном направлении четыре года назад, седьмого октября!

Аспинвалл скептически кашлянул, но остальные с явным интересом подались вперед.

Клубы дыма из кадильниц о трех опорах заволокли комнату. Остервенелое тиканье часов звучало теперь будто телеграфная дробь послания из какого-то далекого иного мира. Развалившись в кресле, индус Чандрапутра повел дальше свою странно натужную, притом весьма уверенную речь – раскрывая слушателям подоплеку всего того, что испытал на себе Рэндольф Картер.

II

Холмы за Аркхемом полны неких странных чар – может быть, тех, что старый колдун Эдмунд Картер извлек из звезд и поднял из нутра преисподней, когда укрылся здесь в 1692 году, бежав из Салема. Как только Рэндольф Картер вновь очутился среди этих холмов, то понял – где-то совсем рядом находятся магические врата, пройти сквозь которые могут лишь немногие отчаянные, отверженные или отрешившиеся, для кого барьеры между этим миром и Великим Запредельным истончились уже давно. Он чувствовал, что точно в этот день и в этот час сможет плодотворно воспользоваться тем вещим знанием, которое принял за несколько месяцев до сего момента, уяснив, к чему ведет причудливый узор серебряного ключа, от древности своей утратившего блеск. Картер ведал, какие манипуляции с ключом надлежит исполнить в предзакатный час, знал слова инвокации, которыми надлежало ему сопроводить девятый – заключительный – оборот. Здесь, в непосредственной близости от скрытого в тени радианта и индуцированных Врат, ключ не мог его подвести, и Картер был уверен, что сей же ночью снова попадет в былую юношескую пору, об утрате коей никогда не переставал горевать.

Он вышел из автомобиля с ключом в кармане и извилистой тропою начал восходить по склону. Его путь лежал в объятую глубокой тенью лесную чащу на вершине. Миновав по очереди каменную стену, увитую лозами, чернолесье и согбенные деревья в запущенном саду, развалины усадьбы и еще какие-то руины, совсем утратившие вид и имя, Картер в час заката воздел ключ в воздух и исполнил церемонию, наблюдая с восторгом, как Кингспорт вдалеке заливает малиновый огонь. Лишь позднее он осознал, сколь быстро обряд возымел действие.

Потом в сгущающихся сумерках до него донесся голос из прошлого: то был старый Бениджа Кори, слуга его двоюродного деда. Но Бениджа умер тридцать лет назад. Тридцать лет назад – от чего? Сколько времени прошло и где Картер его провел? И что странного в том, что старый Бениджа зовет его седьмого октября 1883 года? Уж не загулялся ли Картер дольше, чем ему дозволила тетушка Марта? И что это за ключ у него в кармане – на месте компактного полемоскопа, подаренного ему отцом на девятилетие пару месяцев назад? Не нашел ли он ключ дома на чердаке? Не отворяет ли ключ ту загадочную арку, которую его острый глаз приметил среди сталактитов в той внутренней пещере Снейкдена? То место молва накрепко связала со старым колдуном Эдмундом Картером – никто не ходил туда, никто, кроме юного Рэндольфа, не узнал о существовании сводчатого подземного зала с арочным проходом за переплетением скрывающих проход корней. Чьи руки прорезали те врата в гранитном ложе? Сам ли старик Эдмунд трудился там – или лишь повелевал теми, кого призвал и обуздал своим колдовством?

В тот вечер маленький Рэндольф ужинал с дядей Крисом и тетей Мартой в старой усадьбе с покатой крышей. На другое утро он встал спозаранку и побежал через яблоневый сад, где деревья гнулись под весом лет, к роще на горе, где среди огромных дубов сокрылся проход в Снейкден. Все помыслы мальчика обратились к спуску в пещеру, и он не заметил, как обронил носовой платок, когда выпростал руку из кармана – убедившись за миг до того, что драгоценный серебряный ключ все еще при нем, не выпал на бегу. Бесстрашный юный Картер пополз по черному жерлу, подсвечивая себе путь прихваченными из дому спичками. Наконец он по-пластунски пролез через узкую прорезь в скале – и очутился в сводчатой внутренней полости, одна из стен которой напоминала умышленно выдолбленную арку. Перед той стеной, серой и скользкой от подземной влаги, он застыл, объятый восторгом и страхом, и все смотрел на свою находку, одну за другой истрачивая спички. Неужто глыба над замковым камнем воображаемой арки – гигантская скульптурная длань? Картер извлек серебряный ключ, проделал им нужные пассы и нараспев прочел инвокацию, сам не зная, откуда те ему известны. Может быть, он о чем-то забыл? Рэндольф знал только одно – ему нужно во что бы то ни стало преодолеть барьер и попасть в бескрайние земли своих снов, в те абсолютные чертоги, где кипит горнило всех времен и всех миров.

III

Произошедшее после едва ли поддается описанию словами, ибо полно тех парадоксов и противоестественных противоречий, коим нет места в яви дня – и нигде, кроме мира сна. Сновидец всякое, даже и самое небывалое, приемлет как должное – покуда не возвращается в тесный и косный мир привычности, скованный цепями причинно-следственных связей и подкованный логикой трех измерений.

По мере того как индус Чандрапутра продолжал свой рассказ, ему с трудом удавалось избегать того, что могло бы показаться даже не мальчишеской безудержной выдумкой, не плодом фантазии человека, истосковавшегося по детству, а обыкновенным бредом весьма наивного толка. Скривившись от недовольства, мистер Аспинвалл практически перестал слушать.

Согласно Чандрапутре, особый ритуал Картера, претворенный в черноте подземелья, принес свои плоды, катализировав явные перемены в окружающей обстановке. Гобелены пространства и времени распрялись, хоть это и не было заметно глазу, и понятия длины и места вмиг утратили власть над Картером. Неуловимо утратился какой бы то ни было возраст; за день до этого пытливый мистик чудом одолел пропасть лет – а теперь не стало ни мальчика, ни мужчины. Остался лишь Рэндольф Картер – вещь-в-себе, навьюченная некоторыми представлениями, потерявшими связь с земным опытом. Еще мгновение назад он пребывал в пещере, стоял перед высеченной посреди стены аркой с изображением гигантской длани – теперь же пещеры не было, как, впрочем, и ее отсутствия; а гранитную стену нельзя было назвать ни реальной, ни иллюзорной. Существовал лишь поток впечатлений – даже не зрительных, а воспринимаемых сознанием, – и в центре потока вихрился он, Рэндольф Картер, получавший и фиксировавший все эти впечатления неведомым образом.

Ко времени претворения перехода Картер осознал, что тот край, где он оказался, не сыскать ни в одной земной географии, а то время, в которое он попал, не датирует никакая история. Однако денотат происходившего не являлся для Картера тайной за семью замками – о процессе полувскользь упоминалось в Пнакотикских манускриптах, а в воспрещенном «Некрономиконе», труде опального арабского сумасброда-поэта Абдуллы аль-Хазреда, ему была посвящена отдельная глава, чье значение Картер уразумел, лишь проникнув в смысл и суть символики, выгравированной на серебряном ключе. Ему открылся Путь – еще не сами Абсолютные Врата, но уже та тропа, что ведет от Земли и времени к продолжению Земли, находящемуся вне времени, из которого, в свою очередь, Абсолютные Врата ведут лихим и опасным путем в Окончательную Пустошь за гранью всех земель, всех вселенных и всей материи.

На пути том Картеру полагался Провожатый – неизбывно страшное существо из тех эпох, когда о человеческой породе не приходилось и грезить, из эпох, в коих давно забытые фигуры вели строительство странных городов в дыму вулканов Земли. Позже на руинах их трудов резвиться будут самые первые млекопитающие… Картер вспомнил, что аль-Хазред писал о Провожатом следующее:

«Дерзнувшие заглянуть за Преграду и принять Его в качестве Проводника могли бы проявить большее благоразумие и избежать всякой сделки с Ним, ибо сказано в книге Тота, что порой один лишь взгляд стоит слишком много. И исход невозвратный предначертан тем, кто пошел на Сделку, ибо во Чертогах, далеких нашему миру, кипит темная Жизнь, что пленит и связует. Но и Тварь, что ходит Ночами, и Зло, что неусмиримо Знаком Старших Богов, и Стадо, стоящее на страже у тайного прохода каждой Гробницы, пирующее тем, что произрастает из погребенного Праха – все это беды меньшие, ежели сравнивать их с Оберегающим Врата, что способен стремглав пробежать по всем мирам и всякого увлечь за собой в Ничто на пожрание силам Безымянным. Ибо Страж тот – Умр ат’Тавиль, Самый Древний из Древнейших, чье имя дословно значит – Долговечный».

Память и фантазия формировали неясные видения с зыбкими контурами в средоточии бурливого Хаоса. Картер знал, что сам в ответе за них, и вместе с тем чувствовал, что его сознание еще не до конца воспряло к жизни, что эти образы реально населяют окружающий его бескрайний, непомерный и невыразимый мир, словно пытающийся обозначить себя при помощи чего-либо зримого, заговорить на понятном земному мышлению языке. Ведь разум человека попросту неспособен объять всю ширь открывшегося пространства, сущего вне времен и ведомых человеку измерений.

Перед Картером зыбко маячил калейдоскоп фигур и картин, которые он каким-то образом связывал с первобытным, канувшим во мрак веков земным прошлым. Чудовища, наделенные душой, смыслом и целью, двигались среди открывающихся видов гротескного творенья, которые неискушенный ум не посетят и во сне. Ландшафты слагались небывалой растительностью, утесами и горами, постройками явно нечеловеческого типа. Были там города на дне моря и обитатели их, были башни в великих пустынях, где шары и цилиндры, где безымянные крылатые существа то уносились в небесные выси, то низвергались оттуда. Все это укладывалось у Картера в голове, хотя в образах не было стойкой связи ни друг с другом, ни с ним самим. Картер не имел ни постоянного облика, ни положения, а только те ускользающие намеки на облик и положение, которые ему подсказывал вскружившийся ум. Он загадывал найти очарованные пространства своих детских грез, но теперь, опьяненный видами безогляднее, едва понимал, куда стремится. Думы безудержной и кощунственной дерзновенности одолели Картера, и он знал, что без страха предстанет перед пугающим Провожатым и попросит его о чудовищных и страшных вещах.

И калейдоскоп картин приостановил свой бег в угоду временной стабильности – тут же показались высокие каменные громады в резных узорах неземной и непостижимой конфигурации, расставленные по законам какой-то неведомой геометрии. Свет источался с неба дивных цветов, пуская лучи в непостижимо противоречивых направлениях, и почти разумно играл над полукружием великанских, покрытых иероглифами престолов о восьми углах – с восседавшими на них расплывчатыми фигурами в хламидах. Была и еще одна, не занимавшая престола фигура, словно бы скользившая или парившая над зыбким подобием пола. Она не сохраняла устойчивый силуэт, но в ее очертаниях то виделось, то ускользало раз за разом нечто наталкивающее на мысль о далеком пращуре человека или человеческом подобии, пусть ростом она и превышала представителя homo sapiens в полтора раза. Ту фигуру, как и ее компаньонов на престолах, окутывала хламида из складчатой ткани цвета абсолютно невыразимого – и в этом наряде, сколько Картер ни смотрел, не находилось даже прорезей для глаз. Зрение, вероятно, не требовалось этому существу, ибо оно принадлежало тому порядку, что намного превосходил сугубо физический по строению и способностям.

Последняя догадка Картера не замедлила подтвердиться, ибо существо обратилось напрямую к его разуму, не прибегая ни к языку, ни даже к звуку. Изреченное имя должно было повергнуть пришельца в трепет, однако Рэндольф Картер не затрепетал. Вместо этого он ответил аналогичным мысленным образом, выказывая знаки почтения, предписанные «Некрономиконом». Ибо перед ним был тот, кого страшился весь мир со времен, когда Ломар поднялся из морской пучины – и Крылатые пришли на Землю, чтобы передать людям Древнее Знание. Да, это был он – таинственный Провожатый и Страж Ворот, Умр ат’Тавиль, именуемый также Долговечным.

Всеведущий Провожатый знал о чаяниях Картера и о его приходе, равно как и о том, что сей искатель истин предстал перед ним, не убоясь. В исходивших от Провожатого токах не было ничего пугающего или злого, и Картер задумался, не могли ли жуткие богохульные намеки безумного араба и выдержки из Книги Тота быть вызваны завистью и расстроенным желанием сделать то, что сейчас должно им быть сделано. Или, возможно, Провожатый всю злобу и страх приберег для тех, кто взаправду боялся. По мере того как токи продолжались, Картер мысленно интерпретировал их в слова.

– Аз истинно есмь Древнейший из Древних, – изрек Провожатый, – о коем уж знамо тебе. Мы ждали тебя – Круг Древних и я сам. Приветствуем запоздалое явление твое. Ключ у тебя, и только что тобою отверсты были Первые Врата. Теперь Абсолютные Врата ждут твоего прихода – они готовы испытать тебя. Ежели боязно – отворотись. Ты все еще можешь вернуться невредимым тем же путем, каким пришел. Но ежели решишь продвинуться…

Пауза была зловещей, но мысленные токи продолжали оставаться дружелюбными. Картер не колебался ни секунды, ибо жгучее любопытство гнало его дальше.

– Я пойду дальше, – послал он в ответ, – и принимаю тебя своим Провожатым.

После этих его слов его иномирный собеседник сотворил некий жест – его хламида колыхнулась, что могло предполагать воздевание руки или иное сходное по сути движение. Когда же был претворен второй жест, Картер вспомнил соответствующие указания в сокровенных книгах и понял, что приближается к Абсолютным Вратам. Струящийся свет принял новый, столь же непередаваемый оттенок, и фигуры на шестигранных пьедесталах стали видны яснее. Они как будто распрямились – и теперь больше напоминали людей, хотя Картер знал, что они не могли быть ими. Над их покрытыми тканью головами, переливаясь цветами, явились высокие уборы вроде тех, что венчали безымянных идолищ, высеченных позабытым ваятелем в толще скал на одной высокой заповедной горе Тартарии; вычурные же набалдашники их длинных жезлов, зажатых где-то среди многих складок хламид, тоже являлись предметами позабытой секретной культуры.

Картер понял, кто перед ним, откуда они пришли и кому служат, а также какова цена их службы. Однако он по-прежнему был доволен, потому что, рискнув единожды, должен был познать все. Он поразмыслил о смысле слова дамнация, коим любили бросаться слепцы, презиравшие всех зрячих, пусть даже и одним глазом видящих. Как тщеславны кликуши, говорящие о злокозненных Древних, якобы способных пробудиться от вековечного сна и гневно обрушиться на человечество! Абсурдно думать, что огромный слон удумает мстить малому земляному червю.

Тут все сидящие на квазивосьмиугольных престолах взмахнули резными скипетрами, приветствуя его. Они направили на него поток мысли, и Картер понял суть их послания:

– Мы приветствуем тебя, древнейший из древних, и тебя, Рэндольф Картер, мужеству своему благодаря уподобившегося нам.

Тут Картер увидел, что один из престолов пустует и древнейший из древних указывает жестом, что тот уготован ему. Увидел он и другой престол, выше всех остальных; он стоял в центре странной кривой – не полукруга и не эллипса, не параболы и не гиперболы, – которую они составляли. Это, сообразил он, вестимо, трон самого Провожатого. Двигаясь необычной для себя манерой, Картер занял место на пьедестале; к тому времени Провожатый также занял свое место.

Постепенно и как бы сквозь туман Картер осознал, что Древнейший держит что-то под своим покровом – похоже, в ожидании оказии достать это и продемонстрировать, тем отвечая на безмолвный вопрос своих укутанных в непроницаемые хламиды компаньонов. Это оказалась большая глобула – или то, что воспринималось Картером как глобула, – из тускло светящегося металла. Когда Провожатый приподнял ее, возникло ощущение звука, который то становился громче, то стихал – с периодичностью, не похожей ни на какой ритм. Передавалось и ощущение плавного напева – или того, что человеческим умом толковалось как напев. Под воздействием этого глобула засияла интенсивнее, излучая пульсирующий в унисон с напевом холодный свет невиданных оттенков. Когда между этими светом и звуком установилась гармония, скипетроносцы на пьедесталах начали плавно раскачиваться в такт, а над их покрытыми главами засияли нимбы тех же небывалых оттенков…

…Индус прервал свой рассказ и внимательно уставился на высокие, очень похожие на саркофаг часы, безумное тиканье которых не соответствовало никаким земным ритмам.

– Мне незачем объяснять вам, мсье де Мариньи, – обратился он к ученому устроителю встречи, – каков был ритм того напева и почему под его воздействием стали раскачиваться все фигуры на своих престолах. Вы единственный здесь имеете понятие о Запредельном Протяжении. Эти часы… полагаю, их прислал вам тот аскет, о коем рассказывал несчастный Харли Уоррен? Тот самый, уверявший, что первым из людей постиг Йан-Хо, тайный схрон наследия затерянного во тьме веков Ленга, и смог добыть там несколько диковин. Много ли вам ведомо о причудливых характеристиках этих часов? Если верить моим видениям и некоторым письменным источникам, их создатели довольно много знали о Первых Вратах. Но я отвлекся, за что прошу извинить…

Наконец пульсации и напевы прекратились, и фигуры в плотных одеяниях перестали раскачиваться. Сияние нимбов над их головами померкло, и сами они стояли на пьедесталах уже не так прямо. Глобула, однако, по-прежнему излучала удивительный трепетный свет. Картер почувствовал, что Древние вновь ушли в сон, как до его появления, и задумался над тем, от каких космических видений отвлек их своим приходом. Постепенно в его сознание проникло, что странный неторопливый распев был частью обряда, посредством которого Древнейший погрузил их в особую необычную разновидность сна – такую, что поможет им открыть Абсолютные Врата, мерилом прохождения коих выступал серебряный ключ. Так что теперь Картер знал – Древние зрят в глубь беспредельных внешних сфер, завершая то, что потребовалось ввиду его единения с ними.

Провожатый этим сном не был застигнут; казалось, неким безгласным манером он все еще делал наставления. Картер понял, что каждый из Древних должен сформировать во сне весьма определенную мысль. Композиция мыслей этих вызовет форму, доступную даже его земному восприятию. Когда видения спящих достигнут полной гармонии, Картер сам все узрит – и сможет усилием воли материализовать все, что ни вообразит. Нечто подобное ему доводилось наблюдать и на Земле, в Индии, когда проекция совместной воли посвященных перековывала воображаемое в осязаемую материю. В древности подобным искусством был славен Афлаанат, о котором до сих пор боятся упоминать вслух.

Что именно есть Абсолютные Врата и как их миновать, Картер определенно не знал, но его захлестнуло чувство напряженного предвкушения. Он осознавал, что у него есть своего рода тело и что роковой серебряный ключ сжат в руке. Вздымающаяся напротив него каменная толща кажущейся своей ровностью напоминала стену, к центру которой неодолимо притягивало его взгляд. И тогда он внезапно почувствовал, что Древнейший из Древних перестал посылать ментальные токи. В первый раз Картер понял, сколь ужасна может быть полная тишина – и мысленная, и физическая. До того не проходило мига, что не был наполнен ощущением некоего ритма, слабого загадочного биения простертой за грань людского мира толщи… но теперь молчание без конца и начала воцарилось надо всем. Не слышал Картер и собственного дыхания. Жар глобулы Умр ат’Тавиля сделался мертвенно-бледным, бестрепетным. Более яркий, чем у иных, нимб над покрытой главой Провожатого сиял холодным, словно бы замерзшим светом.

Картеру вскружило голову, и чувство утраты ориентиров возросло стократ. Странное излучение нимбов лишь подчеркивало кромешность тьмы, окутывавшей спящих Древних, а между их шестигранными престолами будто пролегли долгие парсеки. Затем Рэндольф почувствовал, как некая сила подхватила его и забросила в пахнущее ладаном средоточие волн, – он как бы плыл по знойному, пахнущему розами морю, прилив которого разбивался о берега из пламенной бронзы. Великий страх обуял Картера, когда он окинул взглядом морскую ширь, отделяющую его от далекого берега. Но в следующий момент тишина была сломлена, и волны заговорили с ним на языке, не подразумевающем никаких слов да и в принципе звуков.

– Приверженец Правд абсолютных свободен от злых и от добрых начал, – произнес не наделенный звучанием голос. – Приверженец Правд абсолютных начало начал постигает и знает: реальность – туман, а материя – Первый Обманщик.

И вот в каменной толще, столь неодолимо притягивавшей его взгляд, проявился очерк циклопической арки – не без сходства с той, что была видена так давно в той глубокой пещере, на далекой трехмерной планете Земля. Он понял, что орудует серебряным ключом: проворачивает его по обряду, подсказанному чутьем, а не знанием, хоть и в схожей манере с ритуалом открытия Первых Врат. И каменная твердь стены вдруг обратилась в румяное море, обтекавшее все его существо хмельною влагой. Стена как бы растаяла от волшебства, навлеченного им, и потока мысленных сил со стороны Древних. Как и прежде, не страшась и не сомневаясь, Рэндольф Картер устремился в проход – и преодолел Абсолютные Врата.

IV

Прохождение Рэндольфа Картера сквозь ту каменную твердь напоминало падение в непомерную космическую глубь. Он почувствовал с великого отдаления, как накатывает на него всеохватно-божественное, терпкое, убийственное исступление; уловил трепет крыл и звуки, издаваемые тварями, неведомыми на Земле и в Солнечной системе. Оглянувшись, он увидел не один проход, а множество, и у некоторых проходов гомонили сущности, чей вид ему лучше бы было мигом забыть. И тогда Картер испытал ужас больший, чем любая из тех тварей могла навлечь, – неизбежный испуг от родства с теми звездными кошмарами. Хотя Первые Врата и лишили его в чем-то опоры, оставив в неуверенности касательно телесного вида и взаиморасположения с зыбко очерченными предметами вокруг, его самость осталась нетронута. Он был все тем же Рэндольфом Картером, точкой спокойствия в кипении хаоса. Теперь, пройдя Абсолютные Врата, в миг всепожирающего страха он осознал, что не одним человеком является, но великим множеством. Един – в потоке лиц, во множестве времен! И на Земле, в октябре 1883 года, 7-го числа, в мягком вечернем свете мальчик по имени Рэндольф Картер, покинув Снейкден, бежал садами и каменистыми косогорами за околицу аркхемских холмов, и где-то в невообразимой дали, в 1928 году по земному летоисчислению, фантомный двойник Картера занимал престол в кругу Древних. Всюду, в легионе мест и времен, бесконечное множество и чудовищная непохожесть которых толкали его на порог безумия, существовал кто-то неотличимый от Рэндольфа Картера в нынешнем своем воплощении. Эти «Картеры» существовали во всех периодах земной истории, включая и те, что выходили за рамки знаний и догадок ученых. Встречались «Картеры» в человеческом обличье и «Картеры» в шкуре зверя, на суставчатых ногах беспозвоночной твари и даже в растительном побеге. Какие-то воплощения несли на себе печать разума, какие-то были глупы. Находились и «Картеры», никак не связанные с Землей и обитавшие в других мирах, звездных системах и галактиках. Споры инкарнаций перемещались в просторах космоса от планеты к планете, от одной Вселенной к другой, и все они являлись частицами его самого. Отдельные видения напоминали ему давние сны – и смутные, и яркие, и привидевшиеся раз в жизни, и возвращающиеся вновь и вновь. Иные фантастические внеземные сцены были так узнаваемы, что это не могло не повергнуть в восторг, смешанный с оторопью настолько сильной, что меркла даже та, другая оторопь – испытанная в самый разгар ночи, когда двое отправились на свой страх и риск в один древний и скверный некрополь, пролегший под ущербной луной, а обратно пришел лишь один. Ни смерть, ни судьба, ни страдание не ведут к столь сильному Отчаянию, что проистекает из утраты своего «я». Вход в «ничто» дарует покой забвенья, но знать, что ты существуешь, но более не являешься единичным в своем роде, – истинно невыразимая трагедия.

Он знал, что когда-то в Бостоне жил-поживал некий Рэндольф Картер, однако сейчас, в абсолютной бездне, уже не было уверенности в тождестве между ним, частью Вселенной, и тем далеким Р. К. Его особое «я» кануло, но в то же время он (если уместно говорить «он» о несуществующей индивидуальности) осознавал себя единицей в орде самых разных «я» – как если б его тело сделалось одним из многоруких и многоликих божеств, чьи статуи в индийских храмах суть непременный элемент убранства. В растерянности он глядел на свои несметные копии, тщетно пытаясь отыскать среди них оригинал, если (подумать страшно!) такой оригинал существовал вообще.

И тогда, в пучине пагубных дум, Картер – частица конгломерата, выпавшая за край, – вышел из колдовского круга оторопи глубочайшей и угодил в теснину оторопи абсолютной. Причиной сильной эмоции выступало начало, одновременно противостоящее ему, берущее в захват и проницающее насквозь осью всех временны́х и пространственных воплощений. Не проявляясь зримо, это Начало обладало индивидуальностью и присутствовало как прямо здесь, так и в бесконечности, по которой были рассеяны прочие версии Картера.

Перед новым явлением Картер позабыл о страхах, связанных с потерей собственного «я». Это Начало было Все-в-Одном и Одно-во-Всем, сочетало все многообразие в Едином Сущем и принадлежало не к одному конкретному континууму, а к мирозданию, которое не имеет границ и превосходит любые расчеты. Возможно, именно это Начало черные культы Земли величали Йог-Сототом, ракообразные Юггота – Запредельником, а бестелесные умы спиральных туманностей – Непередаваемым Знаменьем; но в тот миг Картера-частицу ясно проняло – сколь мелки и одномерны все эти определения!

И вот это Начало накатило на аспект Картера неимоверные волны своего обращения – хлестко-жгучие сгустки энергии, разившие с почти непереносимой мощью. Ритм накатов вторил причудливому покачиванию Древних и мерцанию огней в том умопомрачительном локусе, где стояли Первые Врата, открывая дорогу к Вратам Абсолютным. Светила, миры и Вселенные сошлись в одной точке, само месторасположение которой в пространстве им нужно было стереть невозможным напряжением. Но среди большего ужаса умаляется ужас более скромный, ибо опаляющие волны изолировали Картера За Вратами от его двойников и отчасти возвели ему вновь границы самости. Довольно скоро он смог прислушаться к накатывающим на него волнам и транслировать их в понятные ему речевые формы, и тогда ужас и отчаяние понемногу начали опадать. Страх обернулся чистым благоговением, а то, что помнилось святотатственно ненормальным, обрело величественный характер.

РЭНДОЛЬФ КАРТЕР, изрекло Начало, ДРЕВНИЕ – МОИ МАНИФЕСТЫ ЗА ЧЕРТОЙ ТВОЕГО МИРА – ВЫСЛАЛИ МНЕ ТЕБЯ КАК ПРОСИТЕЛЯ ЗАБВЕНИЯ В ЮНОШЕСКИХ СНАХ. ВИЖУ Я, ТВОЯ СВОБОДА ОТКРЫВАЕТ ПУТЬ К БОЛЕЕ БЛАГОРОДНЫМ ЦЕЛЯМ И УСТРЕМЛЕНИЯМ. ТЫ ЖАЖДАЛ ПЛЫТЬ ПО ЗЛАТОСТРУЙНОЙ РЕКЕ ОУКРАНОС, ОТЫСКИВАТЬ ЗАБРОШЕННЫЕ ГОРОДА В ОРХИДЕЙНЫХ ДЕБРЯХ КЛЕД И ВЗОЙТИ НА ОПАЛОВЫЙ ТРОН ИЛЕК-ВАДА С ЕГО НЕСМЕТНЫМИ КУПОЛАМИ И БАШНЯМИ, ВЗДЫМАЮЩИМИСЯ К ЕДИНСТВЕННОЙ АЛОЙ ЗВЕЗДЕ НА НЕБОСВОДЕ, ЧУЖДОЙ ТВОЕЙ ЗЕМЛЕ И ТВОЕМУ МИРУ. СЕЙЧАС, ПРЕОДОЛЕВ ДВОЕ ВРАТ, ТЫ НАВЕРНЯКА МЕЧТАЕШЬ О ЧЕМ-ТО ЕЩЕ БОЛЕЕ ГРАНДИОЗНОМ. ТЫ ЯВНО НЕ СБЕЖИШЬ, КАК РЕБЕНОК, ЕСЛИ УВИДЕННОЕ НЕ СОВПАДЕТ С ТВОИМИ ЛЮБИМЫМИ ГРЕЗАМИ, А НАЙДЕШЬ В СЕБЕ МУЖЕСТВО ПРИНЯТЬ УРОЧНЫЕ ТАЙНЫ, ЛЕЖАЩИЕ В ОСНОВЕ ЭТИХ ВИДЕНИЙ И СНОВ.

ЖЕЛАНИЕ ТВОЕ Я ПОЛАГАЮ БЛАГОМ, И Я ГОТОВ ОДАРИТЬ ТЕБЯ ТЕМ, ЧЕМ ЛИШЬ ОДИННАДЦАТЬ РАЗ ОДАРИВАЛ СУЩЕСТВ НА ТВОЕЙ ПЛАНЕТЕ – И ЛИШЬ ПЯТЬ РАЗ ТЕХ, КОГО ТЫ ЗОВЕШЬ ЛЮДЬМИ. Я ГОТОВ ОТКРЫТЬ ТЕБЕ ПОСЛЕДНЮЮ ТАЙНУ, ПОЗНАНИЕ КОТОРОЙ СОКРУШАЕТ НЕМОЩНЫЙ ДУХ. И ВСЕ ЖЕ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ТЫ ПОЛНОСТЬЮ ВЗГЛЯНЕШЬ НА ЭТУ ПОСЛЕДНЮЮ И ПЕРВУЮ ИЗ ТАЙН, У ТЕБЯ ВСЕ ЕЩЕ МОЖЕТ БЫТЬ СВОБОДНЫЙ ВЫБОР, И ТЫ МОЖЕШЬ ВЕРНУТЬСЯ, ЕСЛИ ЗАХОЧЕШЬ, ЧЕРЕЗ ДВОЕ ВРАТ СО СПАСИТЕЛЬНОЙ ЗАВЕСОЙ НА ГЛАЗАХ.

V

Внезапное угасание мыслеволн погрузило Картера в холодный омут покинутости. На него отовсюду нахлынуло давление пустоты – и все же Начало оставалось с ним. Обретя слова, Картер направил Ему субстанциональный посыл:

– Я принимаю Твои условия и хочу продолжить.

Волна мысли вновь коснулась его, и Картер понял – Начало услышало. Безграничный разум тут же наслал ему целый поток информации и пояснений, распахнувший перед ним новые горизонты, позволяющий охватить недоступные ранее сферы космоса. Картер узнал, насколько наивны и узки его представления о трехмерном мире, ведь существует великое множество иных мерил помимо общеизвестных верха и низа, левой и правой сторон, того, что впереди, и того, что позади. Ему была наглядно продемонстрирована мелочность человеческих богов с их людскими же притязаниями – ненавистью, гневом, похотью и тщетной жаждой поклонения вопреки рассудку и природе. Большая часть сведений трансформировалась для Картера в слова, но были и такие данные, что передавались ему другими органами чувств. Зрением или воображением принимал он, что обретается в области такого числа измерений, которого не постичь ни уму, ни сердцу человека.

Теперь он видел в мрачных тенях того, что было сначала вихрем силы, а затем – безграничной пустотой, размах творения, от которого у него закружилась голова. С какой-то непостижимой точки зрения он смотрел на поразительные формы, многочисленные расширения которых превосходили любые представления о бытии, размерах и границах, которые до сих пор мог удерживать его разум. Он начал смутно понимать, почему в одно и то же время мог существовать маленький мальчик Рэндольф Картер в фермерском доме в Аркхеме в 1883 году – и смутная фигура на шестиугольной колонне за Первыми Вратами, и аспект, ныне обращенный к Началу в безграничной бездне, и все остальные собственные версии, которые представлялись его воображению или восприятию.

Интенсивность мысленных волн выросла, стремясь улучшить его понимание, как-то примирить с многообразной сущностью, бесконечно малой частью коей был его нынешний фрагмент. Они сказали ему, что каждая фигура пространства – лишь результат пересечения плоскостью некоторой соответствующей формы иного измерения, как квадрат, вырезанный из куба, или круг – из сферы. Куб и сфера трех измерений, таким образом, вырезаны из соответствующих форм четырех измерений, которые люди знают только догадками; а те, в свою очередь, изъяты из форм пяти измерений – и так далее, вплоть до головокружительных и недостижимых высот архетипической бесконечности. Мир людей и людских богов – это всего лишь бесконечно малая часть бесконечно малого, трехмерная фаза той маленькой целостности, достигнутой с Первыми Вратами, где Умр ат’Тавиль диктует сны Древним. Хотя люди приветствуют ее как реальность и клеймят мысли о ее многомерном оригинале как бредовые, на деле все совсем наоборот. То, что мы называем субстанцией и миром, есть тень и иллюзия, а то, что мы называем тенью и иллюзией, – реально и материально.

Время, продолжали волны, неподвижно, оно не имеет начала и конца. Иллюзорны и ход его, и причинение вещам изменений. Время само по себе – иллюзия, ибо для ума высшего порядка нет таких вещей, как прошлое, настоящее и будущее. Люди думают о времени из-за того, что они называют изменениями, но это тоже иллюзия. Все, что было, есть и должно быть, существует единовременно.

Даже несмотря на то, что подобные откровения лежали за пределами его понимания, Картер чувствовал, что они должны быть истинны в свете той окончательной космической реальности, которая противоречит всем земным перспективам и перцепциям; разве же его поиск не основывался на вере в небытийность бытия?

После значимой паузы волны продолжали свои накаты, вещая о том, что те процессы, зовущиеся у обитателей нижних порядков «переменами», есть лишь функции их сознания, которое рассматривает внешний мир с различных космических ракурсов. Как формы, что образуются при рассекновении конуса, предстают разными в зависимости от угла сечения – круг, эллипс, парабола, гипербола соответственно, но при общей неизменности фигуры-«родоначальника», – так и локальные аспекты неизменной и бесконечной реальности дают разное представление о себе при перемене космического угла зрения. Сознание обитателей миров с малым числом измерений оказывается сильно ограниченным, ибо все они за редким исключением не могут научиться управлять им. Лишь немногие адепты тайных дисциплин понимают, как контролировать угол восприятия, и потому способны вырваться из власти времени и перемен. Но силы и сущности за Вратами способны менять угол зрения по своему желанию и видеть космос как раздробленным на фрагменты, несущие изменчивую перспективу, так и целостным, неизменным.

Когда волны снова стихли, Картер смутно осознал конечную подоплеку той загадки утраченной индивидуальности, которая поначалу так ужасала его. Его интуиция собрала воедино фрагменты откровения и подводила его все ближе и ближе к разгадке тайны. Он понимал, что большая часть страшного откровения сошла бы на него с немалой силой еще у первых Врат – расщепив его «я» на мириады доппельгангеров, – не убереги его чары Умр Ат’Тавиля. С их поддержкой Картер, орудуя серебряным ключом наверняка, все-таки отпер Абсолютные Врата.

Стремясь к более ясному знанию, он посылал волны мыслей, расспрашивая больше о точной взаимосвязи между его различными аспектами – фантомом на квазишестигранном престоле по ту сторону Абсолютных Врат, мальчиком из 1883-го, мужчиной из 1928-го, далекими пращурами и безымянными существами из иных эпох и иных миров, которых та первая безумная вспышка абсолютного восприятия отождествила с ним. Начало ответило ему новым потоком мыслеволн, освещая природу этой связи, едва ли постижимой земным умом.

Все нисходящие колена существ из конечных измерений и все стадии роста в каждом из этих существ, говорило оно, являются просто проявлениями одного архетипического и вечного существа в пространстве вне измерений. Каждая локальная сущность (сын, отец, дед и так далее) и каждая стадия индивидуального бытия (младенец, дитя, мальчик, юноша, старик) – всего лишь одна из бесконечных фаз одной и той же архетипической вековечной формы жизни, вызванная изменением угла положения секущей плоскости сознания. Картер в любом возрасте, Картер и все его предки – как человеческие, так и дочеловеческие, земные и внеземные – лишь фазы одного окончательного, извечного «Картера-прим» вне времени и пространства, фантомные проекции, различающиеся только углом, под которым план сознания в каждом случае вдавался в архетип высшего порядка.

Небольшое изменение угла может превратить сегодняшнего студента во вчерашнего ребенка; может превратить Рэндольфа Картера в колдуна Эдмунда Картера, который бежал из Салема в горы за Аркхемом в 1692 году, или в одного из обитателей первоначальной Гипербореи, прибывших с Китанаила, двойной планеты в ореоле Арктура, поклоняющихся черному пластичному Цаттогве. Картер-землянин мог легко быть обращен в свою аватару в неимоверно далеком мире – в том же Китанаиле – или в отпрыска Шонхи; в газообразное четырехмерное сознание из еще более древнего, чем насущный, пространственно-временного континуума – или в растительный мозг из помраченного мира радиоактивной кометы, что курсирует по немыслимой орбите в далеком будущем. И так – дальше и дальше, в бесконечном круговороте космических циклов.

Вечные прообразы, населяющие бездну, не имеют формы и не поддаются никаким описаниям, и только единичные сновидцы из трехмерных миров способны догадаться об их существовании. Главенствует среди них информирующее Начало, которое суть пращур самого Картера. Происхождением от Высшего Прообраза и объяснялось дикое стремление Картера и всех его предков выведать сокровенные тайны космоса. В каждом из миров все великие колдуны, мыслители и творцы являются Его воплощенными гранями.

Почти ошеломленное благоговением и с каким-то ужасающим восторгом сознание Рэндольфа Картера отдало дань уважения той трансцендентной сущности, от которой было отщеплено. Когда биение мысли в очередной раз утихло, Картер призадумался в могучей тишине о странных данях, странных вопросах и еще более странных просьбах. Все усвоенное знание противоречиво переливалось в мозгу, сбитом с толку новой перспективой и непредвиденными открытиями. Ему пришло в голову, что, если бы эти откровения были буквальной правдой, он мог бы физически посетить все те бесконечно далекие эпохи и закоулки Вселенной, которые до сих пор знал только во сне. Вот только хватит ли ему магических сил? И разве серебряный ключ не питал эти силы? Разве не он преобразил его сначала из мужчины в 1928 году в мальчика в 1883 году, а затем – в нечто совершенно вне времени? Странно, но, несмотря на нынешнее очевидное отсутствие тела, Картер знал, что ключ все еще при нем.

Пока длилось молчание, Рэндольф Картер высказал мысли и вопросы, которые его одолевали. Он знал, что в этой предельной бездне был равноудален от всех граней своего архетипа – человеческого или нечеловеческого, земного или внеземного, галактического или трансгалактического. Его любопытство относительно других фаз собственного бытия – особенно тех фаз, что были наиболее удалены от земной во времени и пространстве, или тех, что наиболее настойчиво посещали его сны на протяжении всей жизни, – было весьма и весьма велико. Картер чувствовал, что его архетипическое Начало может по желанию отправить его телесно в любую из этих фаз прошедшей и еще не свершившейся жизни, пересобрав планарный граф его сознания. Несмотря на все пережитые чудеса, он все так же пылал желанием еще большего чуда – так почему бы не пройти во плоти через весь гротеск и небыль сцен, навеянных ему видениями далекой ночной поры?

Без определенного намерения он просил у Начала доступ в фантастический мир, чьи пять разноцветных солнц, чуждые созвездия, головокружительные черные скалы и жильцы, похожие чем-то на тапиров, раз за разом вторгались в его сны. Этот мир стальных башен, путаных тоннелей и загадочных парящих машин-цилиндров был, как подсказывало чутье, наиболее свободно доступен во всем мыслимом космосе. Картер страстно желал изучить просторы, виденные лишь мельком, и отправиться через космос к тем еще более далеким мирам, с которыми у когтистых тапиров-аборигенов имелись контакты. Времени на страх не было. Как и во всех кризисных ситуациях странной жизни Рэндольфа Картера, чистое любопытство восторжествовало над всем остальным.

Когда волны возобновили свою пульсацию, Картер понял, что его странная просьба была удовлетворена. Начало поведало ему о колодцах тьмы, за которые придется шагнуть, о безымянной пятикратной звезде[31] в безвестной галактике, вокруг которой вращался чужой мир, и о скрытых внутренних угрозах, с которыми постоянно боролась раса этого мира. Оно донесло до Картера и то, под каким углом повернется планар его сознания относительно планара искомого мира, чтобы вселить его в тело присутствующего там Картера-аспекта. При этом он должен твердо усвоить и не позабыть свои символы, ибо не сможет вернуться без них назад.

Картер послал в ответ мысленное «да», решив, что упомянутые «символы» – знаки на серебряном ключе, уже успешно перемещавшие его из 1928-го в 1883 год. Почувствовав его нетерпение, Начало изъявило готовность начать процесс. Бег волн резко прекратился, и на мгновение все вокруг будто замерло в ожидании.

А затем пошел низкий рокочущий гул, стремительно набиравший силу и переросший в чудовищный звон. Вновь Картер ощутил себя точкой приложения сильнейших энергий, разящих в знакомом уже ритме внеземного пространства, которое он не мог описать ни как полыхающий жар горящей звезды, ни как всеубийственный холод абсолютных пустот. Перед ним играли, свивались и заплетались полосы и лучи цвета, вовсе не встречающегося ни в одном из спектров нашей Вселенной, и он осознавал, что движется с ошеломительной скоростью. Мимолетно он приметил фигуру, одиноко сникшую на мраморном престоле; тот был скорее восьмиугольной формы, чем какой-либо другой.

VI

Индус замолк. Де Мариньи и Филлипс всецело обратились в слух. Аспинвалл делал вид, что не следит за рассказом, не отрывая глаз от бумаг на столе. Послушное неземному ритму отстукивание саркофагоподобных часов обрело новый зловещий смысл; курения же из оставленных без внимания резервуаров свивались в гротескные клубы, вступающие в некий странный союз с узорами и геральдическими фигурами настенных гобеленов. Негр-старик, присматривавший за ними, убыл – некое нагнетающееся напряжение спугнуло его, быть может. Рассказчик чуть помедлил, словно извиняясь, прежде чем продолжить.

– Знаю, вам нелегко принять мои слова на веру. Дальше станет только труднее – в силу окаменелости наших представлений. Я не стану заостряться на слишком сложных фактах – им предпочту наиболее непреложные. Итак, когда стих звездный вихрь и умолк неистовый звон…

…Рэндольфу Картеру показалось, что он вернулся в один из неоднократно виденных снов. Как и в сновидении, он обнаружил себя идущим по городским улицам меж стальных стен в потоке странных существ. Пять разноцветных солнц горели у него над головой. Как показал скорый осмотр собственной оболочки, Картер теперь с виду не отличался от прочих здешних: складчатая кожа была местами покрыта чешуей, а туловище сочленялось как у насекомого, хотя в очертаниях его и присутствовало некое карикатурное сходство с телом человека. Серебряный ключ был с ним – он держал его в своей клешневидной руке.

В следующий момент ощущение, будто он видит сон наяву, исчезло. Напротив, аспект Картера почувствовал себя пробужденным от заунывного и долгого кошмара с существом высшего порядка, Началом, и каким-то абсурдным созданием чужой расы с именем Рэндаль – если память не подводит, звучало оно примерно так. Сны со сложной структурой нередко посещали чародея Скаубу, жителя планеты Йаддит, – пожалуй, даже чересчур часто, мешая ему должным образом отваживать свирепых подземных бхолов от выхода на поверхность и спутываясь с его подлинными воспоминаниями о мириадах настоящих миров, на которых он побывал, конвертировав себя в световой луч. Теперь они претендовали на реальность как никогда: тяжелый, вещественный серебряный ключ у него в правой конечности – копия того, что явился во сне, – служил тому подтверждением. Скауба решил предаться покою и думам и в поисках совета погадать по табличкам Нхиня. Поднявшись по металлической лестнице в закоулке, уводившем от главного пересечения улиц, и войдя в свои комнаты, он подошел к одной из полок.

Спустя семь фракций дня Скауба съежился в своем кресле-призме в благоговении и чуть ли не в отчаянии – ибо вместе с правдой вскрылся новый и противоречивый комплекс воспоминаний. Покой и внутреннее единство с самим собой оставили его – на все времена и пространство стало их двое: Скауба, чародей с Йаддита, которого коробила как мысль о земном млекопитающем Рэндольфе Картере, так и перспектива вновь в него обратиться, и бостонец Рэндольф Картер, боящийся артропода с клешнями, коим он когда-то был и вновь сделался, попав на Йаддит.

– Меры времени, проведенные Картером на Йаддите, – продолжал Свами, чей сиплый голос начинал выдавать признаки усталости, – сами по себе заслуживают описания, но увы – не укладываются в рамки простого устного рассказа. Он посетил Шонхи, Мтуру, Кат и многие другие миры в двадцати восьми галактиках, куда достают транспортирующие лучи света с Йаддита. Он путешествовал во времени на целые эоны в прошлое и будущее с помощью серебряного ключа и многих других приспособлений, сработанных чародеями вроде Скаубы. Картер спускался в темные подземелья Йаддита и боролся со скользкими тварями-бхолами; проводил дни, восторженный и слегка испуганный, в библиотеках среди залежей мудрости десяти тысяч миров, процветающих и погибших; вел оживленные дебаты с другими могучими умами Йаддита, вплоть до самого Верховного Архонта Бао. Скауба не сказал никому, какие изменения претерпела его личность. Когда верх над ним брал аспект Рэндольфа Картера, чародей исступленно выискивал любые возможные способы отбытия на Землю в человеческом облике и отчаянно упражнял в человеческой речи гортань чужака, не приспособленную для земных звуков. Вскоре аспект-Картер понял: серебряный ключ не может вернуть ему человеческий облик. Выяснить это – увы, слишком поздно – помогли воспоминания, сны и почерпнутые уже на Йаддите знания. Ключ был изготовлен на Земле, в Гиперборее, и властен был лишь над углом наклона умозрительного плана человеческой личности. Он мог ширить угол наклона планетарного плана и произвольно переправлять во времени своего обладателя, не меняя оному телесную оболочку, – но при отрыве от земных измерений не имел должной силы. Знаний Йаддита не хватало, чтобы воспользоваться его мощью сполна. Все эти предостережения содержались в пергаментном свитке, и те записи на древнем языке объясняли, как быть очутившемуся в иных мирах путешественнику, дабы вернуться на Землю. Но Картер не взял с собой ни свиток, ни резную шкатулку – и теперь горько сожалел о своем легкомыслии. Древнее Начало недаром предупреждало его о том, что он должен помнить смысл тех символов, – полагая, что Картер успел их счесть.

Он без устали размышлял, удастся ли использовать внушающую страх премудрость Йаддита для возвращения в бездну, к всемогущему Началу. Теперь он мог расшифровать многие знаки загадочного свитка, но на чужой планете ирония упущенного шанса особенно горчила. Порой, оттесненный в недра мозга аспектом Скаубы, Картер забывал о том мире, в котором родился, – и обретал кратковременный покой.

Миновали долгие века и тысячелетия, которые не в силах охватить человеческий ум, ибо обитатели Йаддита по человеческим меркам были сверхдолгожителями. После многих пертурбаций и событий, потрясших планету, аспект Картера вроде бы возобладал над тем, что осталось от личности Скаубы. Добившись превосходства, Картер принялся вычислять расстояние, отделяющее Йаддит от Земли, и время, которое должно занять возвращение. Цифры оказались поистине колоссальными – эоны световых лет! – но усвоенная Картером премудрость Йаддита дала возможность справиться с вычислениями. В сновидениях он не однажды спускался на Землю, узнав о нашей планете много нового и доселе неизвестного. Однако формула на свитке так и не предстала перед ним. Тогда он решился на отчаянный шаг – бежать с Йаддита. Картер нашел зелье, способное навек усыпить аспект Скаубы, не затронув его воспоминаний и познаний. Так дерзкий план побега начал воплощаться.

Рэндольф полагал, что его расчеты позволят ему перенестись на Землю физически в фотонном коконе – столь долгое путешествие сквозь безымянные эоны и через невероятные галактические просторы не проделывал ни один житель Йаддита. Попав домой, пусть даже и в теле Скаубы, он, быть может, сумеет найти и разгадать до конца тайнопись пергамента, позабытого в автомобиле в Аркхеме, и с его помощью – равно как и с помощью ключа – вернуть себе свое привычное земное воплощение.

Картер тщательно готовился к своему побегу и помнил о подстерегающих его угрозах. Он ведал, что, когда доведет угол наклона планетарного плана до нужной эпохи (чего нельзя было сделать, преодолевая космос), цикл цивилизации на Йаддите подойдет к концу, и на планете господствующим видом сделаются выползшие из нор скользкие бхолы – а в таких условиях бегство едва ли удастся. Картеру также было ясно, что для нужд переброса ему потребуется приостановить жизнедеятельность Скаубы, – только так физическое тело могло вынести века полета в немыслимых безднах. Но даже если в побеге он преуспеет, ко сроку Картеру потребно будет выработать иммунитет против земных бактерий, губительных для всякого выходца с Йаддита. На Земле же Картер должен будет надежно замаскироваться под человека, пока не отыщет свиток и не вернет себе прежнее обличье. Потребуется также и золото – по счастью, доступное на Йаддите, – чтобы как-то перебиваться во время этих его исканий.

Планы Картера мало-помалу начали реализовываться. Создав фотонный кокон, коему было не страшно испытание временем и пространством, он проверил все свои исчисления и отправился снова в своих дремах к Земле, стараясь подступиться как можно ближе к 1928 году. Картер удивительно преуспел, упражняясь в приостановке жизнедеятельности. Он выявил именно те болезнетворные бактерии, что грозили Скаубе гибелью, и рассчитал все перегрузки, к коим должен привыкнуть; искусно изготовил восковую личину и мешковатое платье, дававшие возможность сойти среди людей за своего; измыслил двойной силы чары, чтобы защититься от бхолов в момент старта с помертвевшей планеты. Позаботился Картер и о том, чтобы заготовить большой припас недоступных на Земле лекарств, пригодных для тела Скаубы, и некоторое количество золота – чтобы не оказаться на Земле в нужде.

В день побега он все еще не был уверен, что все пройдет удачно. Но вот фотонный кокон объял Картера, серебряный ключ в его чужеродной руке засиял – и следом за этим устрашающе померк свет, нагнав тошнотворные чувства. Пространство смялось, созвездия кляксами растеклись по черному холсту неба.

Внезапно Картер, усилием воли поднимая кокон все выше, ощутил новое равновесие. Холод межзвездных бездн снаружи проедал его оболочку, и он видел, что свободно парит в пространстве, – металлическое здание, откуда он стартовал, за легион пролетевших веков рассыпалось в ржавчину. Твердь внизу кишела могучими червеобразными бхолами, один из которых приподнял свое гибкое бесцветное тело на несколько сотен футов в попытке дотянуться до Скаубы. Но защита чар сработала, и через мгновение Картер-Скауба, целый и невредимый, оставил сокрушенный неизлечимый Йаддит.

VII

В сумрачной комнате новоорлеанского дома, которую некоторое время назад покинул охваченный страхом старый слуга-негр, Свами Чандрапутра продолжал свой рассказ, по мере которого его монотонный голос становился все более глухим и хриплым.

– Господа, я не прошу вас верить мне на слово, пока не предоставлю доказательства, коими располагаю. До той поры можете считать мифическим рассказ о тысячах световых лет, тысячах лет во времени и несчетных триллионах миль в пространстве, преодоленных Рэндольфом Картером с Земли в не принадлежавшем ему теле.

Он никогда не забудет свое пробуждение. Вспомните, господа: прежде чем сойти в многовековой сон, Рэндольф Картер в полном сознании прожил несколько тысяч земных лет в абсолютно чуждом, удивительном и пугающем мире Йаддита. При выходе из анабиоза он в первую минуту ощутил жестокий холод, затем прекратились мучившие его мрачные сны. Открыв глаза, Картер увидел звезды, созвездия и туманности, чьи очертания были ему знакомы еще по тем временам, когда он глядел в небеса с Земли.

Когда-нибудь его путешествие по Солнечной системе будет описано во всех деталях. Он повидал те ее планеты, о которых астрономы не имеют ни малейшего понятия – Юггот и Кинарет, – и вблизи миновал Нептун, успев заметить серых эукариотов, населяющих его; познал несказанные тайны за туманами Юпитера и ужасы на одном из его спутников. Крах руин в красных песках Марса не укрылся от его взора. А Земля, приближаясь, превращалась из яркой точки в быстро разрастающийся сияющий полумесяц – и Картер снизил скорость, хотя перед долгожданной встречей с родной планетой каждая минута промедления казалась мучительной.

Наконец кокон вошел в верхние слои земной атмосферы, но замедлил ход, выжидая, когда Солнце осветит западное полушарие. Картер хотел приземлиться поблизости от того места, где покинул земной мир, – у Снейкдена, на взгорье за Аркхемом. Если кто из вас бывал подолгу вдали от дома – а один среди вас, знаю, бывал, – тот, думаю, легко вообразит, как подействовали на звездоплавателя виды Новой Англии – с ее плавной зыбью холмов, громадными вязами, кривоствольными садами за осыпающимися каменными оградами.

С рассветом Картер сел на нижней лужайке старого родового поместья, возблагодарив небо за царившие кругом тишь и безлюдье. Стояла осень, как и во время его отбытия; запах увядающей листвы кружил голову, вызывая в памяти картины прошлого. Развоплотив свой фотонный кокон, Картер надел маску и скрыл тело под человеческой одеждой. До Аркхема он добрался пешком, попутно попрактиковавшись в ходьбе на людской манер и сохранении равновесия в условиях земной гравитации. В городском банке он обменял золотые слитки на наличные и осторожно навел кое-какие справки, выдав себя за иностранца. Выяснилось, что он попал в 1930-й – то есть на два года позднее намеченного.

Что и говорить, положение его было незавидным. Не имея возможности объявиться под собственным именем, он должен был действовать без промедления – и при этом все время быть настороже, к чему добавлялись проблемы с непривычной для инопланетного тела земной пищей. Рэндольф добрался до Бостона и снял квартиру в трущобном районе на западной окраине, где можно было жить, не привлекая к себе внимания. Первым делом он вызнал все, что касалось наследства Рэндольфа Картера, – тогда-то и узнав, как не терпелось мистеру Аспинваллу, здесь присутствующему, разделить имение и сколь доблестно бились мсье де Мариньи и мистер Филлипс за его неприкосновенность. – Индус отвесил поклон двум собеседникам, хотя ни малейшего выражения не отразилось на его смуглом, неподвижном, заросшем густой бородой лице. – Окольными путями, – продолжил он, – Картер преуспел в заполучении точной копии пропавшего свитка и приступил к дешифровке. Отмечу, что я лично помогал ему с этой задачей. Картер связался со мной вскоре по прибытии на Землю и уже через месяц наладил контакты с другими мистиками в разных концах мира. Я приехал в Бостон и поселился вместе с ним в келье на Чемберс-стрит. Что касается свитка – я охотно предоставлю мсье де Мариньи все требуемые пояснения. Язык, на котором написан текст, – не наакаль, как думалось вначале, а Лингва Р’Льеха, занесенная на Землю отродьем Ктулху бессчетные столетия тому назад. Разумеется, это лишь перевод – гиперборейский оригинал был писан за миллионы лет до того на языке пращуров цат-йа.

Перевод на современный английский оказался делом сложнее, чем полагал Картер, но он никогда не терял надежды. В начале сего года он существенно преуспел в нем благодаря древней книге, привезенной из Непала, и ныне работа близка к завершению. К сожалению, остатки личности Скаубы все еще проявляются в нем иной раз, и приходится заглушать их специальными йаддитскими снадобьями. Опасность не столь велика, как может показаться, – Картер все еще обладает несоизмеримо большей властью над телом, чем Скауба. Даже если тот вновь проявится, то лишь на короткий срок, и с каждым разом эти периоды будут все меньше. Его попытки сотворить здесь, на Земле, фотонную капсулу для возвращения в свой мир так ни к чему и не привели – разве что всполошили группку литовской бедноты в бостонском Вест-Энде; теперь там вовсю муссируют слухи о диковинном монстре. И как-то раз тело пришельца, взбунтовавшись, рефлекторно сорвало и отбросило маску – но мы ее нашли и отреставрировали. К несчастью, без маскировки этот физический сосуд – сущий ужас. Уверяю вас, зрелище кого угодно повергнет в шок и трепет.

Месяц назад Картер прочел в газете объявление о встрече, на коей мы присутствуем, и понял, что нужно срочно принять меры по спасению своего наследства. Он не мог ждать до того времени, когда будет закончена расшифровка текста, и облик человека вернется к нему. Вот почему он поручил мне действовать от его имени, и в этом качестве я и нахожусь здесь. Господа, я уполномочен донести до вас следующее: Рэндольф Картер не умер, но до поры останется в состоянии, скажем так, аномальном. Через два или в крайнем случае три месяца он сможет предстать в надлежащей форме и потребовать имение под собственное попечительство. Посему прошу вас отсрочить решение вопроса на неопределенное время.

VIII

Де Мариньи и Филлипс зачарованно глядели на индуса. Аспинвалл пару раз хмыкнул и что-то пробурчал под конец. Неприязнь старого консерватора вылилась к тому времени в открытое негодование. Перестав сдерживаться, он грохнул по столу набрякшей ладонью и заговорил прерывисто, чуть не срываясь на подобие лая:

– Сколько еще терпеть этого буффона и его бредни! Кому, кроме жулья, еще хватит наглости объявить Рэндольфа Картера живым и саботировать сегодняшний раздел? Почему вы не вышвырнете негодяя вон, де Мариньи? Хотите, чтобы он сделал из нас посмешище?

Де Мариньи примирительно поднял руку и заговорил:

– Давайте избегать поспешных выводов. Мы выслушали историю, дающую богатую пищу недоверию… даже мне, не совсем невежественному в мистицизме человеку, есть здесь чему подивиться. Но с самого 1930 года я получал от Свами письма, вполне отвечающие его теперешнему изложению событий.

Стоило ему замолчать, как отважился вставить слово старый Филлипс:

– Свами Чандрапутра упомянул, что будут доказательства. Я тоже вижу много смысла в его рассказе и сам получал подтверждающие его диковинные письма от сего господина в ходе последних двух лет. Но кое-что в этой истории доходит до крайности. Есть ли у вас, Свами, что-то весомее речей – нечто более… осязаемое, наглядное?

С бесстрастным лицом индус заговорил, доставая из кармана нечто:

– Хотя никто из здесь собравшихся так и не лицезрел самого серебряного ключа, мсье де Мариньи и мистер Филлипс видели его на фотоснимках. Знакома ли им такая вещь?

Массивной рукой в перчатке он неуклюже выложил на стол тяжелый ключ из серебра, потускневшего от времени. Около пяти дюймов в длину, артефакт сей был отлит в весьма экзотическом стиле и сплошь покрыт причудливыми виньетками. Де Мариньи и Филлипс, перебивая друг друга, стали восклицать:

– Он самый!..

– Совсем как на том снимке!

– Ошибки быть не может!..

Но и тут Аспинвалл вклинился:

– Невежды! Если это действительно ключ, принадлежащий моему родственнику, то долг этого чужеземного проходимца – объяснить, как он им завладел! Рэндольф Картер сгинул вместе с ключом четыре года назад – с чего мы все так уверены, что он не был ограблен и убит? Кузен сам был наполовину сумасброд и общался с еще более сумасшедшими людьми. Эй, брауни[32], признавайся – как тебе достался ключ? Ты, что, убил Рэндольфа Картера?

Черты лица Свами, ненормально спокойные, не дрогнули, но лишенные радужек черные глаза опасно сверкнули. Он говорил с большим трудом:

– Прошу, держите себя в руках, мистер Аспинвалл. Есть еще одно доказательство, и я мог бы его предоставить, но его воздействие на присутствующих тут будет… неприятным. Так что советую никому не терять головы. Вот несколько статей, написанных с 1930 года в безошибочной манере Рэндольфа Картера.

Индус неуклюже вытащил длинный конверт из складок своего свободного одеяния и протянул его разгневанному юристу, в то время как де Мариньи и Филлипс наблюдали за ним, обуреваемые хаотичными мыслями и зарождающимся чувством близости к высшему чуду.

– Конечно, почерк почти неразборчив, но помните – у Рэндольфа Картера сейчас нет рук, хорошо приспособленных для процесса человеческого письма.

Аспинвалл торопливо просмотрел бумаги и был явно озадачен, но не изменил своего поведения. Атмосфера раскалилась от волнения и несказанного страха; чуждый ритм часов в форме саркофага порождал нестерпимый для ушей де Мариньи и Филлипса звук, хотя третьему участнику встречи было вроде как все равно – ибо он снова затараторил:

– Смахивает на искусную подделку. А ежели и не она самая – значит, Рэндольф Картер угодил под контроль людей безо всякой благой цели на уме. Наиболее разумным поступком мне видится взять одного мошенника, что стоит рядом со мной, под арест. Де Мариньи, не соблаговолите позвонить в полицию?

– Подождите, – ответил тот. – Не думаю, что дело достойно тревог стражей порядка. У меня есть одна идея. Мистер Аспинвалл, этот джентльмен – известный и признанный во многих отношениях мистик. Здесь он якобы выступает доверенным представителем нашего знакомого – Рэндольфа Картера. Удовлетворит ли вас, если он ответит на некоторые вопросы, понятные только посвященным? Я хорошо знал Картера – я смогу их задать, поверьте. Да, позвольте мне взять одну книгу – и проверить по ней, тот ли Свами, за кого себя выдает…

Де Мариньи повернулся к двери в библиотеку, Филлипс машинально последовал за ним. Аспинвалл остался на месте, внимательно изучая индуса, который стоял перед ним с абсолютно бесстрастным лицом. И вдруг, когда Чандрапутра неуклюже убрал серебряный ключ в карман, юрист издал гортанный крик, заставивший де Мариньи и Филлипса прямо-таки примерзнуть к месту.

– О, ей-богу, я все понял! Этот негодяй переодет. Не верю, что он из Восточной Индии. Его лицо… не лицо это, а маска! Мне это, наверное, от его россказней пришло на ум, но так оно и есть! Ни черточкой не дрогнет, а эти тюрбан и борода скрывают у маски края. Хорош гусь! Он даже не иностранец – я следил за его языком и готов поклясться, что перед нами – обычный янки. И посмотрите на эти его варежки – знает, гад, что отпечатки пальцев могут быть сличены. Будь ты проклят – сейчас я сниму с тебя эту штуку…

– Стоять! – Хриплый и чуждый голос Свами отозвался какой-то более сильной по сравнению с простым испугом эмоцией. – Говорю же – есть и другое доказательство. Могу его предоставить, ежели вынудите, но, предупреждаю, не провоцируйте меня на такое! Да, Аспинвалл, этот запойный старый зануда, прав: на самом деле я не ост-индиец. Но и лицо под маской – не человеческое вовсе! Филлипс и де Мариньи уже догадались… по их виду я уже несколько минут как понял все. Никто не обрадуется, если я сниму маску, – довольно, Эрнст! С таким же успехом могу сказать вам: я и есть Рэндольф Картер.

Все замерли. Де Мариньи и Филлипс, застывшие у двери, наблюдали за выражением побагровевшего лица Аспинвалла, тогда как фигура в тюрбане виднелась для них со спины. Дикое тиканье часов сделалось невыносимым. Клубы дыма от курильниц словно оживили сюжеты экзотических гобеленов на стенах, заставив вытканные фигуры прийти в движение. Аспинвалл, опомнившись, злобно прокаркал:

– Нет, ловчила, на мякине меня не провести! У тебя, конечно, есть причины не снимать эту маску – ведь так мы узнаем, кто ты на самом деле такой! Долой ее…

Юрист рванулся вперед и схватил Свами за локоть, вызвав странный вскрик боли, тут же перешедший в совершенно непередаваемый трескуче-жужжащий звук. Другой же рукой побагровевший Аспинвалл вцепился в густую бороду лжеиндуса. От исступленного рывка восковая личина целиком отошла от тюрбана и пристала к набрякшему кулаку неистового распорядителя. В следующий же миг Аспинвалл захлебнулся жутким криком, и Филлипс с де Мариньи увидали, как лицо его исказил ничем не прикрытый животный ужас, едва ли ожидаемый от образованного человека. Некто под маской стоял ошеломленно, продолжая издавать жужжание и треск, – и вдруг резко переменил позу, почти утратив человеческие очертания. В таком виде странный гость и заковылял к похожим на саркофаг часам, все так же безучастно отмеряющим странный ритм космического времени. Он отвернул лицо, так что и Филлипс, и де Мариньи не увидели, что же столь сильно напугало их компаньона. Аспинвалл тяжело рухнул на пол, заставив их с содроганием выйти из ступора. Когда они оба подбежали к распорядителю, душа того уже покинула тело.

Быстро обернувшись к удаляющемуся с шарканьем Свами, де Мариньи заметил: одна из больших белых перчаток соскользнула с руки гостя, являя что-то искривленное и темное. Креол хотел было броситься к странному пришельцу, но мистер Филлипс остановил его, ухватив за плечо.

– Не стоит, право, – прошептал он. – Неизвестно, чем это для вас обернется. Подумайте – вдруг Скауба с Йаддита не вытравлен из него целиком и сейчас покажет свою истинную сущность…

В мгновение ока добравшись до старинных часов, своей клешневидной конечностью гость вогнал серебряный ключ в декоративную скважину на резной дверце, провернул несколько раз с каким-то неразборчивым прищелкивающим речитативом – и, войдя в отворившийся и дохнувший странным светом футляр-«саркофаг», канул в нем. Дверца захлопнулась – и когда де Мариньи подбежал-таки к часам и потянул ее на себя, внутри не нашел ничего, кроме качающегося маятника. Хронометр продолжал отбивать неестественный и мрачный космический ритм, сопровождающий открытие переходов между мирами и измерениями. На полу комнаты осталась белая холщовая рукавица, а у стола простерся мертвец, все еще сжимавший в руке личину с фальшивой бородой, – но иных следов недавнего пребывания чужака здесь не осталось.

Так прошел год, но никто ничего не услышал о Рэндольфе Картере более, да и вопрос о его наследстве остался нерешенным. По бостонскому адресу, что значился на конвертах старых писем, отосланных Свами Чандрапутрой разным адептам тайных искусств, соседи по дому подтвердили, что с 1930-го по 1932-й у них под боком действительно проживал странный индус, но после поездки в Новый Орлеан он не возвращался, и больше его никто не видел. По словам соседей, тот был смугл, отличался окаменелым бесчувственным лицом и густой бородой; когда домовладельцу продемонстрировали оставшуюся от Свами маску, он признал ее похожей на лицо квартиранта. Последнего, впрочем, никогда не подозревали в связи с явлением жуткого потустороннего чудовища, о коем распускали слухи жившие в том районе славянские эмигранты.

Несколько раз де Мариньи и Филлипс навещали холмистую местность за Аркхемом, ища следы посадки «фотонного кокона», но так ничего и не нашли. Зато служащий Первого Национального банка в Аркхеме хорошо запомнил чудака в тюрбане, в октябре 1930 года обналичившего увесистый золотой слиток.

Как дальше быть, эти двое не знали. По сути, они остались без весомых доказательств. Все могло быть подвергнуто сомнению – диковинный рассказ; ключ, который кто-то вполне мог воссоздать по одному из снимков, сделанных Картером в 1928 году; не вызывающие доверия документы. В суматохе и дыму курильниц им могло даже и почудиться, что гость исчез в футляре часов… и кроме того, индусы славятся мастерством гипноза. Дедуктивно напрашивался простой и печальный вывод о том, что преступник-«Свами» хотел завладеть имуществом Рэндольфа Картера. Жаль, что в лицо его узнать мог только безгласный ныне Аспинвалл – умерший, как указали врачи, от обширного инсульта. Но только ли вспышка гнева определила его участь?

Над этим и множеством других вопросов Этьен-Лоран де Мариньи часто раздумывает подолгу, сидя в большой гостиной с экзотическими гобеленами. Отгоняя от лица клубы дыма из курильниц, он с волнением вслушивается в странные ритмы похожих на саркофаг часов, расписанных позабытой вязью.