1. Взятие Йорктауна было не настолько важным событием, чтобы обязательно привести к установлению мира. Такая большая страна, как Англия, бросившая в костер войны лишь малую толику своих ресурсов, легко могла продолжать воевать, если согласилась бы пойти на определенные жертвы. Но английское общественное мнение выступало против этой кампании. Ее непопулярности способствовали великие ораторы — Чатем, Бёрк, Фокс; виги называли армию Вашингтона «нашей армией» и саботировали вербовку; доктор Джонсон и Эдвард Гиббон, которого министерство использовало для защиты своей политики, не имели такого веса в обществе. Купцы оплакивали потерянных клиентов и жаждали примирения. В конце концов, разве так уж важно, независимы колонии или нет: главное, чтобы они оставались рынками сбыта. «Бей, только покупай», — говорили Америке дельцы из Сити. Американские корсары причинили и продолжали причинять британской коммерции много вреда. За один 1777 год было захвачено четыреста пятьдесят английских кораблей. Судовладелец Натаниэл Трейси один получил от этих захватов три миллиона долларов. Джон Пол Джонс, американский моряк, доставивший Франклину известие о капитуляции Бергойна, прославился во многих сражениях. Конгресс со своей стороны тоже желал мира, лишь бы он был достойным. В 1779 году он решил направить в Париж полномочного представителя и долго выбирал между Джоном Адамсом, Джеем и Франклином. Франклина, как всегда, в конгрессе оклеветали, но Джон Адамс пользовался бóльшим, чем Джей, доверием в Новой Англии, ожидавшей, что во время мирных переговоров будут защищены ее права на ведение рыбного промысла. Так что Джей был назначен посланником в Мадрид, а Адамс получил поручение подготовить подписание мира, но свои действия он должен был согласовывать с Франклином и Джеем. Кроме рыбного промысла и вопроса о независимости, существовало еще несколько щекотливых вопросов: о западных границах Соединенных Штатов, о навигации по Миссисипи и о возмещении ущерба лоялистам. Последний был особенно деликатным, поскольку Англия не могла бросить своих верных подданных, все потерявших ради нее, не покрыв себя позором, однако колонисты считали лоялистов предателями, справедливо лишенными имущества.
2. Выбор в пользу Джона Адамса оказался не слишком удачным. Адамс обладал высокой культурой и порядочностью, но характер у него был далеко не дипломатичным. «Он не просто подозревал тех, кто не был с ним согласен, во всех пороках; он был в этом уверен». Он не доверял обаянию французов, их обходительности, изворотливости. Впервые в жизни ему было не по себе. Ему казалось, что французы держат его за ханжу и фанатика. Он не говорил на их языке и не мог заставить их признать свое превосходство. Не без удивления он обнаружил, насколько популярен в Париже Франклин, но коллега никогда ему не нравился. «Франклин дорожит личным комфортом, он терпеть не может причинять неприятности и редко высказывает свое мнение, когда этого не требуют обстоятельства… Вечно он так: никогда не говорит определенно „да“ или „нет“, разве что когда иначе невозможно». Адамс же предпочитал прямолинейную, грубую откровенность, которая казалась ему более соответствующей его республиканским взглядам. Ему с его гордыней трудно было признать, что Соединенные Штаты многим обязаны союзу с Францией. Он говорил, что война уже выиграна, а добьет англичан климат. «Я думаю, — писал Франклин, — что выражение благодарности не только наш долг, это нам еще и выгодно… Мистер Адамс же, похоже, напротив, считает, что известная грубость и заявления о независимости обеспечат нам более широкую поддержку…» Послушать Адамса, так колонии ничем не были обязаны Франции, в то время как Франция была обязана колониям буквально всем. Когда уезжал Рошамбо, Адамс с большим презрением отозвался о военной помощи Франции и сказал, что Америка и одна прекрасно выиграла бы войну. Верженн рассердился и написал своему посланнику в Филадельфии Ла Люцерну, что с Адамсом стало невозможно иметь дело из-за его педантичности, заносчивости и тщеславия. Адамса же страшно раздражали и Франция, и французы. Он говорил, что «французы — народ безнравственный», и подозревал Верженна в том, что тот поддерживал лоялистов ради того, чтобы сохранить в Америке элемент раздора. Верженн старался, насколько это было возможно, иметь дело с одним Франклином, не будь которого Америка, возможно, порвала бы со своей союзницей. Покидая Францию, Адамс попытался договориться с Голландией о займе. У него ничего не получилось, и Верженн, забыв ради общего дела об обидах, лично занял у голландцев два миллиона, чтобы отдать их американцам.
3. Когда конгресс узнал от Франклина и Ла Люцерна о том, насколько непопулярен Адамс в Париже, он решил прикомандировать к нему других уполномоченных — Джея, Лоуренса и Джефферсона, «чтобы оградить от ошибок, в которые он обязательно впадет по причине своего слишком пылкого воображения и упрямства». Лоуренс и Джефферсон не поехали, но это не смягчило гнев Адамса. «Конгресс, — сказал он, — поступился своим суверенитетом, отдав его в руки французского посланника. Стыдитесь, стыдитесь, о преступные архивы, стыдитесь и пропадите навеки!» Своим уполномоченным конгресс велел «по всем вопросам отправлять самые откровенные и самые конфиденциальные сообщения посланникам нашего великодушного союзника, короля Франции; в переговорах о мире или перемирии не предпринимать ничего без их согласия; и, наконец, следовать их мнению и указаниям в управлении». Мнения и указания французского правительства были просты. Оно хотело мира. Война дорого стоила (и продолжала стоить) Франции, финансы которой были уже расстроены. Франция не имела никаких территориальных притязаний; она не желала возвращения Канады, как не желала и ее аннексии Соединенными Штатами. Но она взяла на себя обязательства по отношению к Испании, а та отказывалась подписывать мир, пока ей не вернут Гибралтар. Однако Испания, а тем более Гибралтар мало волновали Соединенные Штаты. Им нужна была собственная независимость и возмещение убытков или в крайнем случае Канада, урегулирование проблемы Запада и рыбного промысла. Что касается Англии, то после Йорктауна она, в сущности, смирилась с поражением. Лорд Джордж Джермен доставил новость о капитуляции лорду Норту на Даунинг-стрит, 10. После один друг спросил его: «Ну и как он это принял?» — «Как пулю в сердце: раскинул руки и несколько минут шагал взад-вперед по комнате, восклицая: „Боже мой! Все кончено!“» Король сначала выразил надежду, что «никто не ожидает, что под влиянием событий он изменит своим принципам». Бедный король не подозревал, что только что дал великолепное определение безумию. Но «факты упрямая вещь». В феврале 1782 года резолюция за подписание мира была отвергнута парламентом с перевесом только в один голос. На смену кабинету министров лорда Норта пришел кабинет Рокингема, состоявший из представителей партии вигов, с Фоксом в качестве министра иностранных дел.
4. Лорд Шелберн, занявший в новом кабинете министров пост статс-секретаря по делам колоний, был старинным другом Франклина и придерживался самых либеральных взглядов. Учтивый и хитрый Франклин послал ему записку с поздравлениями, и между старыми друзьями начались тайные переговоры. Англичане соглашались на независимость колоний при условии, что мирный договор между Францией и Англией будет основан на соблюдении Парижского мира. «Мне кажется, — сказал тогда Франклин, — что они хотят продать нам то, что нам уже и так принадлежит, и заставить Францию заплатить столько, сколько они у нее потребуют». Что касается Соединенных Штатов, то Англия желала подписать с ними не мирный, а примирительный договор, чтобы сохранить как клиентов тех, кого она теряла как подданных. Франклин пытался убедить Шелберна, что примирение будет полнее, если Англия откажется от Канады и Новой Шотландии. Но тот был категоричен: «Зачем нам отказываться от Канады? В качестве репарации? Но о репарациях не может быть и речи… Чтобы избежать войн в будущем? Для этого можно найти более дружественный способ… В качестве компенсационного фонда для лоялистов? Без компенсации не будет и независимости…» На что Джей, приехавший в мае 1782 года из Мадрида и включившийся в дискуссию, отвечал: «Без официального признания самого принципа независимости переговоров о мире не будет». Слова о таком признании прозвучали лишь позже, в тронной речи 5 декабря 1782 года, и королю нелегко было их произнести. «Я понизил голос, когда дошел до этого места в своей речи?» — с тревогой спросил он.
Лорд Шелберн был теперь премьер-министром, кроме того, благодаря поражению Испании на Гибралтаре и адмирала де Грасса на Антильских островах переговоры пошли легче. Англия снова стала владычицей морей. Обещание Франции не подписывать мира, пока Испании не вернут Гибралтар, в силу обстоятельств отпало само собой. Верженн попытался убедить англичан обменять Гибралтар на Флориду, но у него ничего не вышло.
5. Оставался только один способ удовлетворить Испанию — найти ей компенсацию в Америке. А у Испании там был свой интерес, и она не без опасения смотрела на появление в такой близи от испанской Мексики Соединенных Штатов. Американские колонии, освободившиеся от власти Англии, имели в своем распоряжении гигантские территории, расположенные между Аллеганскими горами и Миссисипи, и никто не мог сказать, в какую сторону они начнут развиваться. Граф Авенида писал королю Испании: «Эта федеративная республика, пребывающая в зачаточном состоянии, пока только пигмей. Но настанет день, когда она превратится в чудовищного гиганта, колосса. Свобода совести, гигантские территории, способствующие приросту населения, равно как и преимущества нового образа правления, привлекут туда фермеров и ремесленников со всех стран. Пройдет совсем немного лет, и мы, к сожалению, ощутим неотвратимое присутствие этого колосса…» Верженн предложил поделить индейские территории на зоны влияния — английскую и испанскую. Это очень не понравилось Джею, который хотел, чтобы граница Соединенных Штатов проходила по Миссисипи. Кроме того, неуживчивого Джея задели слова «плантации или колонии», употребленные Англией в переговорах с Верженном. «Что за важность — слова? — говорил Верженн. — Я вот прекрасно веду переговоры с королем Англии, который по традиции именуется „королем Франции“». Верженну Джей не доверял, и напрасно, потому что тот честно старался совмещать свой долг перед Францией с обязательствами по отношению к двум союзникам, которые плохо ладили между собой. Шелберн всегда хотел вести переговоры непосредственно с американцами и нашел в лице Джея единомышленника. Франклин терзался сомнениями, впрочем обоснованными, ибо союзники обязались не вести переговоров по отдельности. Но Джон Адамс, ненавидевший французов еще больше, чем англичан, а Бенджамина Франклина — больше, чем французов, склонил чашу весов таким образом, что Франклину пришлось согласиться на тайные и сепаратные переговоры.
6. По вопросу независимости споров больше не было. Англия отказывалась от территорий, расположенных между Аллеганскими горами и рекой Миссисипи, которая должна была стать границей между Соединенными Штатами и испанскими владениями. Навигация по Миссисипи для английских и американских судов оставалась свободной. Англия сохраняла за собой Канаду. Граница между Соединенными Штатами и Канадой была прочерчена довольно нечетко. За американцами сохранялось право на рыбный промысел в водах Ньюфаундленда и в устье реки Святого Лаврентия. Все частные долги с обеих сторон оставались в силе и должны были быть выплачены в необесцененной валюте. Оставался вопрос лоялистов. Англия требовала возвращения им гражданских прав и конфискованного имущества. Американцы не соглашались, однако существовали исторические прецеденты: ни Кромвель, ни Карл II не отказали своим политическим противникам в амнистии, и такое великодушие всегда имело отрадные последствия. Верженн, пока его спрашивали, советовал, к большому неудовольствию Адамса, после войны обойтись с тори помягче. Франклин, обычно настроенный мирно, в данном случае занял противоположную позицию. Он поднял вопрос о добросовестных покупателях, которым сейчас принадлежало имущество тори; напомнил, что конгресс из-за своей бедности не имел возможности платить собственным солдатам и что возмещать убытки врагам и не платить жалованья друзьям — это возмутительно; и, наконец, он сказал, что меры против тори были приняты разными штатами и что конгресс не имеет в данном случае никакой власти. Шелберн настаивал, для него это был вопрос чести. Нью-Йорк все еще был занят англичанами, и он предлагал вернуть город американцам в обмен на совокупное возмещение убытков лоялистам. Но уполномоченные отказались покупать то, что им уже дало признание независимости. В конце концов Шелберн, которому не терпелось покончить с этим делом, был вынужден уступить; американцы только обязались «рекомендовать штатам» принять меры по выплате репараций. Это было пустое обещание, и англичане знали это, но оно помогало им сохранить лицо.
7. Предварительные статьи были подписаны, теперь оставалось сообщить об этом Верженну. Миссия не из приятных. Ее поручили Франклину. Верженн хорошо принял его и только сказал беззлобно, что такая поспешность с подписанием выглядит неучтиво по отношению к королю Франции. Франклин извинялся как только мог. Он обратил внимание Верженна на то, что в преамбуле отмечается временный характер статей и что они обретут окончательный вид только после подписания мира между Францией и Англией. Кроме неучтивости, Верженн ни в чем его больше не упрекнул. Самое трудное было, что Франклину одновременно предстояло обратиться к Верженну от имени конгресса, финансы которого были совсем на нуле, с новой просьбой о займе. На этот раз Верженн не удержался и отыгрался, отметив известное противоречие, существовавшее между ведением тайных переговоров и просьбами об очередной субсидии. Остроумный Франклин выпутался при помощи изящного, ловко написанного письма. «Я узнал недавно, — писал он, — что англичане похваляются тем, что разделили нас». Англичане похвалялись этим не без оснований, но Франклин, признав свою вину в том, что позабыл о приличиях, и выразив сожаления по этому поводу, добавил, что, по его мнению, следовало бы предать забвению «это маленькое недоразумение», которое только обрадует противника. Верженн «маленькое недоразумение» забыл и выдал еще шесть миллионов ливров. Франко-американские отношения остались хорошими. Французский министр не без кокетства пригласил американских уполномоченных присутствовать на всех переговорах с Испанией и Англией и только после них подписал предварительный договор о мире. Согласно этому документу, Франция получала обратно острова Сен-Пьер и Микелон, а также несколько уступок в Индии и Африке. Испания сохраняла за собой Флориду. Все это была сущая малость. Единственными настоящими выгодоприобретателями от этой войны оказались Соединенные Штаты.
Бенджамин Уэст. Заключение мирного договора между Британией и США в Париже в 1783 году. Слева направо: Джон Джей, Джон Адамс, Бенджамин Франклин, Генри Лоуренс и Темпл Франклин. Картина не окончена, так как члены британской делегации отказались позировать. 1783–1784
8. Договор был подписан в сентябре 1783 года. К этому моменту Нью-Йорк еще был оккупирован английской армией. Англичане ждали, пока последние лоялисты соберутся либо в этом городе, либо в Чарлстоне для последующей эвакуации. Эти несчастные стали настоящими жертвами войны. Англия теряла всего лишь несколько колоний; лоялисты потеряли всё. Наконец 25 ноября 1783 года последний английский корабль покинул порт Нью-Йорка. Англичане утешались, предсказывая американцам печальное будущее. Американцы, говорили они, еще очень пожалеют, что оторвались от империи, они еще будут унижаться и просить, чтобы их взяли обратно. Декан Глостерского университета Джосайя Такер заявил, что американские штаты так отличаются между собой интересами, манерами, привычками, что никогда не смогут объединиться в одно государство, каким бы оно ни было. Зато Бёрк писал Франклину: «Поздравляю Вас как друг Америки; уверен, что не как враг Англии, и, вне всякого сомнения, как друг всего человечества».