Лия лежала в большой ванне и смотрела на снег за окном. Он перестал падать, но сугробы все равно были большими.

Было что-то особенно приятное в том, чтобы лежать в теплой ванне и смотреть на красивые пейзажи, и Лия пользовалась этим в полной мере.

Рафаэль предложил принять ванну перед ужином, но, несмотря на то, что она уже была в душе, мысль о том, чтобы полежать в теплой воде, была достаточно приятной, поэтому она позволила Констанции набрать ванну.

Рафаэль же скрылся в кабинете, потому что хотел проверить сообщения из дворца и СМИ, чтобы получить свежую информацию о происходящем.

Глядя в окно, Лия прислонилась головой к черному мрамору ванны, голова была забита мыслями о Рафаэле.

Рафаэле, который сидит с ней на диване, пока она ест, который приносит еще еды и наливает апельсинового сока.

Рафаэле, который обнимает ее.

Рафаэле, который говорит, что ему хватает общения с ней.

В глазах закололо, и по щеке скатилась слеза, присоединяясь к теплой воде в ванне.

Это была любовь. Лия не могла жить без него. Это глубокое, сильное чувство не было ничем иным — только любовью. И он показал ей, что это значит — принять такой, какая она есть. Она сидела так еще долго, слезы медленно катились, но не из-за грусти или отчаяния.

Конечно, Рафаэль хотел ее, и она думала, что он беспокоится о ее благополучии, но чувствовал ли он ту же боль, что и она? И если да, то знал ли он, что это значит? Наверное, нет, учитывая его прошлое.

Это не имело значения.

Все мелочи меркли по сравнению с чувствами к нему.

Она закрыла глаза, вспоминая, как он посадил ее на диван с такой яростью и силой, что возликовала душа.

Удивительно, как она могла думать и верить, что он хоть немного будет похож на отца? Но зато в это верил он сам.

Она хотела знать почему. Кто-то сказал ему, что он похож на Карлоса. В этом проблема? И если так, то кто?

Лия разозлилась, захотела накричать на того, кто был за это в ответе, потому что Рафаэль не был похож на отца никоим образом. Его самоконтроль говорил об очень глубоком и сильном желании защитить других людей, что Карлосу было чуждо.

Может, Рафаэлю просто нужно было, чтобы кто-то сказал, показал ему, какой он хороший человек. Сильный, принципиальный и, может, немного грубый, но с добрым сердцем.

Что ж, он станет таким человеком.

Матиасу нужна была королева, но Рафаэлю нужна она. Может, он никогда не скажет «я люблю тебя», но он все так же нуждается в ней.

В конце концов, вода остыла, и Лия вылезла из ванны, вытерлась и пошла в спальню. Рафаэль включил отопление сильнее, поэтому ей не нужны были спортивные штаны и толстовка, но стоило что-то надеть.

Она стояла в его спальне, большой комнате с огромными окнами, которые выходили на горы. Тяжелая кровать с массивным каркасом располагалась у стены напротив окон. У другой стены стоял такой же тяжелый комод, за которым находилась дверь в ванную.

Все выглядело мрачно и дорого, в угольно-серых и темно-синих цветах, и Лие очень нравился интерьер. Особенно когда она чувствовала в воздухе потрясающий запах его лосьона для бритья.

Лия подошла к высокому полированному дубовому комоду, который стоял около кровати.

После короткого исследования ящиков она нашла и достала мягкую футболку, которая выглядела удобной. Затем что-то привлекло ее внимание.

Под слоем аккуратно сложенных рубашек лежала фотография в рамке.

Лия нахмурилась и отодвинула ткань.

Это было фото красивой темноволосой женщины с такими же серыми глазами, как и у маленького мальчика, рядом с которым она сидела, обнимая его. Женщина и мальчик улыбались на камеру, позади них были качели и горки детской площадки.

«На фотографии Рафаэль с матерью, да? С мамой, которая никогда не хотела детей и никогда его не любила, по крайней мере, он так сказал. С мамой, которая все равно обнимала его и улыбалась».

— Что ты делаешь, Лия?

Лия застыла, как только услышала голос Рафаэля из дверного проема, ее сердце застучало в груди. Она чувствовала себя странно, будто находилась там, где не следовало, что было странно, ведь она просто искала одежду.

Она повернулась, чтобы посмотреть на него.

Он сделал несколько шагов в комнату, скорее с любопытством, чем со злостью.

— Я пыталась найти футболку, — сказала она. — Извини, я не хотела вторгаться в твою личную жизнь.

— Это и твоя комната тоже. Не нужно извиняться. Ты нашла? — Его взгляд упал на открытый ящик и на фото, которое больше не было прикрыто одеждой. Он резко замолчал.

Лия почувствовала, как температура воздуха падает, будто открыли дверь на улицу, и весь снег оказался в комнате.

Она сделала короткий вдох. Очевидно, это фото много для него значило.

«Он что-то от тебя скрывает».

Ох, она уже это знала. Лия отбросила в сторону желание спросить его об этом, успокаивая себя тем, что будет еще много времени все обсудить. Не стоило давить на него сейчас, да и что бы это дало?

«Но разве не этим ты занимаешься всю свою жизнь? Делаешь то, что хотят другие люди. Делаешь то, чего от тебя ожидают. Хочешь, чтобы твой брак был таким? Избегаешь болезненных тем, чтобы все оставалось как есть? Чего ты боишься?»

Ох, но она знала ответ. Он все это время был внутри ее, если бы у нее только хватило храбрости на него взглянуть. Только она никогда не была храброй до этого момента. До того, как влюбилась в Рафаэля Наварро.

Лия не была хорошей, тихой девочкой, как хоте ли ее родители. Поэтому она пыталась быть такой, какой ее хотели видеть, — хорошей, тихой и послушной. Чтобы они гордились ею.

Только она не была такой с Рафаэлем, никогда, но в любом случае она не знала, что он чувствует к ней, значит, ей нечего терять?

Лия любила его, а значит, ее страх не имел значения.

— Это ваше с мамой фото? — спросила она.

— Да. Ты нашла футболку? — Его взгляд помрачнел, стал стальным.

Понятно, что он не захочет говорить о фотографии.

— Нашла, — сказала она. — Милое фото, Рафаэль. Почему оно на дне ящика?

Она задвинула его.

— Потому что я его туда положил. — Он повернулся к двери. — Констанция скоро приготовит ужин. Мы можем спуститься?

Понятно, что это не просьба.

Лия не двигалась.

— Как только ты его увидел, ты изменился в лице. Почему?

— Позже расскажу. — Он небрежно повел плечом.

— Нет, сейчас.

Рафаэль был на полпути к двери, но остановился. Он выглядел суровым и неприступным.

— Мне не очень нравится, когда ты требуешь от меня ответов.

— Ты снова поступаешь так, будто тебе все равно, — категорично сказала она. — Только я знаю, что это не так. Что с твоей мамой, Рафаэль?

— Хочешь, чтобы я накричал на тебя? Начал швыряться вещами, как ребенок?

— Злость не превращает тебя в Карлоса, — тихо сказала Лия. — Не старайся.

Внезапно внутри его что-то щелкнуло. Напускная холодность резко выделялась на фоне страсти, которая горела внутри. Он всегда говорил непринужденно, обсуждая что-то важное. В своей спокойной, пугающей манере отдавал приказы. Он никогда не терял самообладания. Всегда держал себя в руках.

— Кроме моментов, когда я с тобой.

— Думаю, ты ошибаешься, — резко сказала Лия, глядя прямо в серебристо-серые глаза Рафаэля. Она не знала, откуда взялась смелость.

Это было испытание, и они оба это знали.

— Ошибаюсь? — эхом отозвался он, мягкий тон был привычным, но угрожающим. — Уверена?

Он раскинулся в кресле напротив, с расстегнутыми пуговицами на рубашке и закатанными рукавами, расслабленный и такой невероятно привлекательный, что ей было трудно дышать.

— Конечно, ошибаешься. — Ей пришлось сказать это снова потому, что хотелось увидеть, как вспыхивает серебро в его глазах, и потому, что ей нравилось это говорить. Нравилось дразнить тигра, сидящего напротив. — Деньги не всегда все решают.

— Говорит женщина, которая ни дня не голодала. — Он наклонил голову.

Лия покраснела: потому что это, конечно, была правда.

— Я не говорю, что деньги бесполезны и что на них нельзя купить счастье. Но такое счастье недолговечно.

— Но разве оно не зависит от того, сколько у тебя денег?

— Ладно. — Лия смотрела в завораживающие глаза напротив, чувствуя, как сердце начинает колотиться сильнее. — Тогда возьмем то, сколько у тебя денег, разве ты счастлив, ваше высочество?

— Конечно, счастлив, — таким же тоном ответил он.

Если бы она так пристально не смотрела на него, то не заметила бы блеск в глазах, но ей все же удалось.

— Правда? — Она не двигалась. — Тогда что делает тебя счастливым?

— Этот разговор неуместен.

— Нет, уместен. Пока ты не скажешь мне правду.

Он отвернулся, затушив сигару в пепельнице и сделав глоток виски.

— Лучше начни говорить о чем-то интересном, а то у меня есть другие дела.

— Ты несчастен. И ты не хочешь об этом говорить.

— Думаю, для одной ночи достаточно. — Он отодвинул кресло и встал.

Лия не двигалась.

— Чего ты боишься, Рафаэль?

Он уже повернулся к двери, готовый уйти, но собственное имя заставило его остановиться. На секунду Лия подумала, что он молча уйдет.

Но он остался.

Рафаэль повернулся к ней, она едва успела вздохнуть, как он оказался перед ней, оперся руками о стол в нескольких сантиметрах от нее, серебристо-серые глаза были так близко, что она могла разглядеть в них угольные полоски.

— Нет, princesa, — сказал он скорее грубым, чем непринужденным голосом. — Такие темы под запретом, понимаешь?

Ее сердце билось так громко, что его слова она слышала с трудом. Он был так близко. Все, что нужно было сделать, — немного наклониться вперед, и ее губы накроют его.

— Какие темы? — хрипло спросила Лия.

— Все, что связано с нашей личной жизнью.

— Но что, если я хочу? Что, если я?…

— Тогда я больше не приду.

Он говорил ровно и спокойно, в его голосе слышались стальные нотки.

— Ты не против, если я буду… спорить с тобой? Или не соглашаться?

Снова этот блеск во взгляде, и на этот раз его жесткие губы расслабились.

— Не возражаю. На самом деле… — Рафаэль замолчал, и на секунду весь мир погас, просто перестал существовать. Не существовало ничего, кроме жгучего блеска его глаз. Расплавленного, горячего серебра. — Мне нравится спорить.

Секундой позже он ушел, оставив ее сидеть одной в кабинете и смотреть на дверь.

Без него комната стала темной и холодной. Тусклой и тихой.

Но она была права, верно? В нем был огонь, который горел так ярко. И теперь она видела его, чувствовала, что должна заставить его пылать каждый раз…

И заставила. После той ночи он никогда не был сдержан или холоден с ней, а она все равно не могла позволить ему быть таким. Бросала вызов за вызовом, позволяя пылать.

Но он никогда не кричал, когда страстно спорил. Он совсем не был похож на Карлоса.

— Я знаю, что я — не отец. — Опять в этом опасно мягком тоне.

— Тогда зачем притворяешься, что тебя ничего не волнует?

— Думаешь, я притворяюсь?

— А ты думаешь — нет? — засмеялась она.

— Лия, я не вижу…

— Что случилось с твоей матерью, Рафаэль? — Лия перебила его, внезапно осознав, что если не расколет этот лед сейчас, то не сделает этого никогда. Рафаэль навсегда останется для нее закрытым, а она не сможет этого вынести. — И не лги мне о том, что это не важно. Если это на самом деле не важно, ты просто ответишь на вопрос.

На улице было темно, только в спальне горел тусклый свет. Но он видел лицо Лии и решимость, которая была написана на нем.

Она выглядела так всегда, когда хотела бросить вызов и подтолкнуть к каким-то действиям, и в большинстве случаев он позволял ей это. Кроме тех случаев, когда он не хотел с ней что-то обсуждать, например, это фото.

Эта фотография была одним из самых счастливых моментов в его жизни. Когда по какой-то причине Рафаэль не был уверен по какой, мама взяла его на игровую площадку. И будто на час или два он забыл, кем являлся, будто просто был ее любимым сыном, а не постоянным напоминанием о худшем моменте в ее жизни.

Он хранил фото, потому что только на нем она улыбалась, и для него было важно помнить эту улыбку, особенно когда он мог сосчитать на пальцах одной руки, сколько раз она ему улыбалась.

Но он не хотел говорить об этом Лие.

Он вообще не хотел обсуждать с ней маму.

— Ладно, — непринужденно сказал он. — Ты права, это мы с мамой. Я храню фото, чтобы напоминать себе, что однажды она была счастлива.

Выражение лица Лии внезапно смягчилось, на прелестном лице отразилась нежность.

— Она выглядит очень счастливой. Должно быть, она очень тебя любила.

— Видимо, ты думаешь, что она испытывала ко мне материнские чувства. — Он усмехнулся. — Это не так.

— Что значит «это не так»?

— Я уже говорил. Она присматривала за мной, потому что должна была, но я был слишком похож на отца, поэтому она не могла заботиться обо мне.

— Она сама тебе об этом говорила? — Голубые глаза Лии округлились.

— И часто.

И поэтому он пытался доказать ей, что не похож на Карлоса. Бесконечно. Изо всех сил старался не терять самообладания, старался делать то, что ему говорили, прилежно учиться и относиться к матери нежно и ласково.

Потом мать умерла, и ему больше не нужно было этого делать, но к тому моменту он понял, что лучше вычеркнуть эти чувства из сердца.

— Ох, Рафаэль, — пробормотала Лия, сокращая расстояние между ними. — Это ужасно. — Она положила руки ему на грудь, ее ладони грели кожу через рубашку. — Почему она так сказала?

Он хотел разозлиться, удержать угрюмое жгучее пламя в сердце, но не смог. Казалось, что руки Лии забирают гнев, оставляя под ним сырую рану правды.

Правды, которую он не мог ей рассказать, потому что она принадлежала его матери, а ее больше нет.

— Потому что она злилась на меня. У нее были… планы на будущее, а я стоял на пути. — Он убрал прядь ее черных волос за ухо, не в силах остановить это случайное движение. — Ей не нравилось, когда я дерзил и закатывал истерики.

Она сказала, что мне следует быть осторожным, сдержанным и внимательным, если я вдруг стану таким, как Карлос.

— Но… все дети такие. Я была такой. — Лия нахмурилась еще больше.

— Не все. Она подавала пример, которому я следовал. — Он взял ее за запястья и аккуратно убрал их. — Давай поужинаем. Сейчас уже накроют.

— Какой пример? То есть это странно. Тебе не нужно пытаться быть не таким, как Карлос, Рафаэль. Ты просто — не он. С какой стати ты думаешь, что это так?

— Моя мать не виновата. Я был озлобленным ребенком, и с возрастом все становилось только хуже. Я был своенравным, упрямым и вспыльчивым, прямо как Карлос, и это ее пугало. — Внутри его вспыхнул жар.

— Но все дети капризничают, — все еще хмурилась Лия.

Раскаленные угли внутри его пылали все жарче, а грудь все сильнее сжимало в тиски. Злоба и боль — две вещи, которые он вычеркнул из своего сердца и больше никогда не хотел чувствовать.

Очевидно, настало время закончить этот разговор.

— Что ты имеешь в виду, Лия? — Он старался сохранить обычный сдержанный тон. — Ужин остынет, и Констанция расстроится.

— Меня не волнует Констанция, — сказала Лия. — Я все еще пытаюсь понять, почему ты думаешь, что похож на отца.

— Какая разница? — В голосе сквозило нетерпение. — Карлос мертв, как и моя мать.

— Да, но ты — нет. Так зачем ты ведешь себя так, будто они все еще живы?

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Я знаю, что они умерли. Думаешь, я тупой? — Терпение начало иссякать.

— Нет, конечно нет. Но ты знаешь, о чем я говорю, Рафаэль. Ты такой холодный, отстраненный. Но ты не такой. — Она не обратила внимания на его тон.

— Я не отстраненный. Просто контролирую свои эмоции.

— Контролируешь, — повторила она. — Поэтому увез меня из церкви? Себя контролировал?

— Мы это уже проходили. Ты беременна моим ребенком, и я должен был что-то сделать… — Он почувствовал, как все его тело мучительно напряглось.

— Ты остановил королевскую свадьбу. Посреди церемонии. А потом…

— Что ты имеешь в виду? — Рафаэль шагнул к ней, прежде чем понял, что делает. Внутри бурлил адреналин. — Хочешь подраться, princesa? Ты этого добиваешься?

Лия шагнула навстречу, совсем не поддавшись ему. Ее глаза сияли ярким голубым светом, который наполнял их всегда, когда они бросали друг другу вызов.

— Я добиваюсь, — злобно сказала Лия, — того, чтобы узнать своего мужа. Однажды ты сказал, что не хочешь обсуждать личное, и я согласилась. Но все изменилось. — Она сделала еще шаг вперед. — Мы собираемся пожениться, Рафаэль, и ты станешь отцом. Думаю, самое время для таких разговоров.

Он чувствовал, как самообладание пропадает.

Он помнил, как его мать со страхом в глазах смотрела на него. Она так сильно хватала его за плечи, что делала больно.

— Рафаэль, ты правда хочешь быть как отец? Жестоким и ужасным? Ранить людей так же, как он ранил меня? Таким ты пытаешься стать?

Ярость перегорела, оставив только пустоту, и он уже не помнил, на что вообще злился. Сейчас он чувствовал лишь страх.

— Нет, мама, — сказал он, горло болело от крика. — Я никогда не сделаю тебе больно. Я хочу быть хорошим мальчиком.

— Тогда держи себя в руках. Ты должен. Ты больше не можешь так злиться. Потому что однажды ты кому-нибудь навредишь. Навредишь мне.

— Извини, мама, — сказал он, потому что в семь лет все, чего он хотел, — не навредить маме. — Я очень постараюсь так не делать, обещаю.

— От себя не сбежишь, Рафаэль. Ты родился с недостатками отца, поэтому придется мириться с ними всю жизнь. Понимаешь?

Ох, Рафаэль понимал. Сначала контроль был его мастером и господином, но с годами он превзошел его. Он не позволит своему нраву взять верх над ним, точно не сейчас, ведь в его руках эта женщина.

Женщина, которую он обещал никогда не ранить.

— Пожалуйста, Лия. Не дави на меня. — Он приложил все усилия, чтобы сохранить нормальный тон, чтобы не показать давление этого внутреннего жара, тяжелых, жестоких эмоций, которые никогда нельзя было спускать с поводка. — Нам стоит поговорить об этом позже. Сначала ужин…

— Перестань говорить про ужин! — Сейчас Лия стояла близко, в мягкой и теплой футболке и пахла чем-то сладким, что зажгло все его чувства, и не важно, что он уже часами наслаждался ее телом. — Я не хочу говорить об этом потом. Я хочу сейчас. Потому что если не сейчас, то никогда. И я никогда не сломаю тот лед, которым ты себя окружил.

Его охватила злость.

— Думаешь, можешь мне указывать? Говорить, что мне делать, рассказывать все, что ты хочешь услышать? Как маленькая послушная собачка? Так думаешь? — Он преодолел оставшееся расстояние между ними, стоя в сантиметре от нее, полыхая изнутри. — Кто дал тебе право что-то от меня требовать?

Лия не сводила с него взгляд, в ее глазах горела злоба.

— Потому что я буду твоей женой, Рафаэль. — Ее щеки порозовели, а голубые глаза стали глубокими и темными, как ночное небо. — И… потому, что я люблю тебя.

Ощущение было такое, будто она вонзила нож ему меж ребер.

«Тебя нельзя любить. Ты этого не заслуживаешь».

— Ты не любишь меня, — огрызнулся Рафаэль. Не в силах это признать, ведь, если бы он смог, все бы исчезло. — Ты любишь удовольствие, которое я тебе даю.

— Что ты имеешь в виду? — побелела она.

— Ты хорошая, скромная девочка. Изнеженная. До меня никогда не чувствовала сексуального удовольствия. — Грубые, острые и резкие слова срывались с губ. — Очень часто девственницы путают любовь и страсть, и, мне жаль, но то же самое случилось и с тобой.

Ее яростный взгляд не изменился, Лия просто смотрела на него, а он слышал, как к нему возвращаются собственные звонкие, жестокие и неправильные слова.

Затем она внезапно коснулась рукой его щеки.

— Ты хочешь в это верить, да? Хочешь верить очень сильно. Почему?

Он взял ее руку и убрал от лица.

— Дело не во мне.

— Конечно, в тебе. Я знаю, что чувствую, Рафаэль. Я знаю свое сердце. И я годами любила тебя. Еще до того, как узнала, что такое любовь. Думаю, ты не знаешь об этом чувстве ничего. — Она осторожно убрала руку из его хватки и снова прикоснулась к нему только кончиками холодных пальцев. — Скажи, тебе кто-нибудь говорил подобное? Кто-нибудь говорил, что любит тебя?

— С чего бы? — Он услышал себя. — Кому это нужно?

— Никто? Даже твоя мама? — На ее лице промелькнула жалость.

— Давай я расскажу, кем был для мамы, — сказал Рафаэль, слова прозвучали еще до того, как он успел остановиться, даже если это была правда, то такая, чтобы ею делиться. — Я был живым напоминанием о том, что сделал мой отец. О том, как он ранил ее.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Лия.

— Она была горничной в отеле, — сказал он, потому что уже начал говорить и не мог остановиться. — Мой отец регулярно останавливался в отеле, в котором она работала, и захотел ее. Она была очень решительной, поэтому не стала бы проводить с ним ночь, так что он ухаживал за ней. Он не мог жениться на ней, потому что бы королем, но мама не одобряла секс вне брака, поэтому отказала ему. Она любила его, а он говорил, что тоже любит ее, но она все равно отказывала.

Он сжал зубы.

— Поэтому он напоил ее и изнасиловал. Потом обнимал и говорил, что она прекрасна, что он любит ее и что все будет в порядке. Отец манипулировал ею, заставляя думать, что ничего не произошло. Она думала, что все хорошо, потому что любила его, а он — ее, но, когда она сказала, что беременна, он дал немного денег, чтобы заставить ее уйти. И тогда она поняла, что ее использовали.

— Ох, Рафаэль… — Лия побледнела от ужаса.

— Так что нет, никто не говорил, что любит меня. С чего вдруг? С чего кому-то говорить, что любит ребенка, который появился на свет после изнасилования?