Роберт Рютт сидел за столом, стоявшим посреди комнаты, с пером в руке, и внимательно читал машинописный текст, сверяясь время от времени с кипой заметок, лежавших справа от него. Он не заметил, что дверь приоткрылась, так как сидел к ней спиной. И ничего не услышал, потому что она была хорошо смазана и открылась совершенно бесшумно. Обнаженная женская рука высунулась из дверной щели и медленно заскользила по стене в сторону выключателя. Пальцы нащупали кнопку, и комната погрузилась в темноту. Рютт вскочил.
— Кто здесь? — невольно спросил он шепотом.
— Тихо… это я…
Женщина закрыла за собой дверь так же бесшумно, как и открыла ее.
— Сильвия! — В его голосе было такое замешательство, что она замерла. — Как ты могла?.. Кто-нибудь мог тебя увидеть! Он… он может войти сюда!
— Он в саду… — прошептала Сильвия Бедфорд. Рютт услышал ее тихие шаги, приближающиеся к нему. Его глаза уже слегка привыкли к темноте. Он видел ее силуэт в светлом халате на темном фоне стены.
— Ты не можешь сейчас здесь оставаться…
— Перестань! — сказала она резко, чуть повышая голос. — Меня никто не видел, когда я входила, и никто не увидит, как я уйду. Я сейчас уйду… Но сначала мне нужно с тобой поговорить…
— Ради Бога… — Роберт подошел и положил руку ей на плечо. И хотя прикосновение это не было грубым, в нем не было и ласки. — Разве мы не можем найти другой возможности, чтобы поговорить? Умоляю тебя…
Она стряхнула его руку с плеча и повернулась к нему. В темноте он не видел ее лица, но хорошо мог себе представить его выражение. Он отступил на шаг.
— Я бы даже хотела, чтобы кто-нибудь сюда вошел и чтобы эта комедия наконец кончилась! Что-то все-таки должно было бы произойти, если бы он меня здесь нашел!
— Ради Бога… — повторил Рютт. — Миссис Юдита спит за стеной…
— Ну и пусть спит! Она потушила свет уже час назад. Впрочем, какое мне дело до Юдиты. — Но при этом она все-таки оглянулась на стену, за которой находилась комната Юдиты, и понизила голос. — Нечего бояться, — прибавила она спокойнее, — наверняка она уже спит как убитая… Она ведь работала целый день.
Рютт бросил быстрый взгляд в открытое окно. Далеко внизу, перед экраном, пылал яркий огонек. Он увидел две фигуры, склонившиеся над маленьким столиком около него. Вздохнул с облегчением. Не спуская глаз с этих фигур, освещенных фонарем, он сказал:
— Я должен кончить этой ночью корректуру его рукописи. Мне осталось еще восемьдесят страниц. Если ты уверена, что она спит, быстро скажи, что случилось. Надеюсь, что он не заметил…
— Нет, ничего он не заметил… — Она презрительно пожала плечами. — Впрочем, он считает, что я стою настолько выше всяких подозрений, что не поверил бы, даже если бы увидел меня сейчас, здесь, собственными глазами. Ты ведь его знаешь… А Юдита спит…
Но она ошибалась, так как в этом момент Юдита Бедфорд не только не спала, но даже не лежала. Услышав шепот в соседней комнате, она сорвалась с кровати и босиком подбежала к камину. Нагнувшись, она всунула голову в отверстие топки. В этот момент она выглядела как ведьма из страшной сказки — в развевающейся рубахе, с глазами, сверкающими в темноте. Затаив дыхание, она слушала…
— Не сердись. Я должна была прийти, — сказала Сильвия.
Она тихо подошла к Роберту и обвила руками его шею, почти силой заставив отвернуться от окна. Стараясь не упускать из виду того, что происходило в саду, он неуверенно обнял ее за талию.
— Я больше не могу… — Она положила голову ему на плечо. — Это должно уже кончиться. Должно, понимаешь? Я не могу больше улыбаться ему, я не могу выносить его поцелуев ни на ночь, ни утром. Не могу думать о том, что должна ехать с ним в Америку. Ох, убила бы его не дрогнув!.. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я могла бы его убить, и убью, если ты ничего не придумаешь! — При последних словах голос ее зазвучал громче.
— Ти-и-хо… — Он прижал ее к себе, но она, видимо, почувствовала, что он сделал это только чтобы приглушить ее голос, и мгновенно отпрянула.
— Ты же видишь, что они ловят там этих проклятых бабочек… — сказала она со злостью.
— Но твоя невестка… Если она услышит хоть одно слово, тотчас донесет ему… Она тебя ненавидит…
Он замолчал и быстро прижал ладонь к ее губам, предвидя ответ.
— Пойми… — неуверенно договорил он, — я ведь ему всем обязан. Я не могу вынести мысли о том, что он о нас знает… Что мы именно здесь, под его крышей…
— Под его крышей! — Какое-то время она смотрела на него в темноте, и Роберт почувствовал внезапную надежду, смешанную с болезненным унижением: может быть, в этот момент она поняла, что любит человека, который только ассистент знаменитого профессора и который не хочет быть никем иным до конца своих дней, а роман с его женой считает самой большой, хотя и самой приятной ошибкой своей жизни? Но скорее всего, Сильвия хотела быть слепой. Как большинство женщин с сильным характером, она не замечала самых очевидных истин, если не хотела их видеть.
— Какое мне дело до его крыши?.. Впрочем, если ты тоже не можешь этого больше выдержать, то давай сбежим. — Она снова подошла к нему и схватила его за плечи. — Слышишь? Уедем еще сегодня или завтра! Я больше этого не выдержу!.. Ох, если бы он умер! Я была бы самой счастливой женщиной на свете!
— Ти-и-хо… — прошептал он невольно, но как молния мелькнула у него мысль о том, что если бы действительно Гордон Бедфорд каким-нибудь чудом умер этой ночью, то он, Роберт Рютт, тоже почувствовал бы себя самым счастливым человеком на свете. Или если бы умерла она? При мысли о том, что случится, если эта отчаянная особа выдаст их отношения, его прошиб холодный пот…
— Слушай… — мягко сказала Сильвия, прерывая ход его мыслей, — я вышла за него потому, что он был добр ко мне и очень богат. Я тогда очень устала от жизни, и мне казалось, что ничего, кроме покоя, мне не нужно, и поэтому я легко справлюсь. Но теперь я не хочу ни доброты, ни денег этого старого ревматика. Хочу тебя. И ты будешь моим явно, открыто, перед всем миром, так, как женщина должна иметь мужчину.
Роберт подумал, что это скорее мужчина должен так говорить женщине, которую желает, но смог только снова сказать:
— Тише, ради Бога…
— Именно! — Сильвия тряхнула головой. — Хватит с меня шепотов, свиданий и лжи. Если ты меня любишь так, как говоришь, или даже если наполовину так, как говоришь, то сбежим, или… или… Слушай, мы должны что-нибудь сделать! Это не может продолжаться таким образом… Роберт!.. — Она обхватила его голову руками и заставила его посмотреть ей в глаза. — Ты меня слышишь? Скажи же что-нибудь…
— Слышу тебя… — прошептал он. — Но что мы можем сделать? Пойми, если бы я уехал сейчас с тобой, я потерял бы работу. Я ведь его секретарь и живу на те деньги, которые он мне платит… На них я содержу мать и младшую сестру. Я не говорил тебе об этом… — прибавил он быстро, — потому что мы как-то никогда не говорили о моих делах. Но это правда. Я отвечаю за их судьбу. Но ты… ты тоже все потеряешь, когда уже не будешь его женой. Теперь тебе кажется, что все легко, а позже? Ведь я не мог бы обеспечить тебя и сотой долей того, что дает тебе он. Я люблю тебя, но я не настолько безумен, чтобы загнать нас обоих в ситуацию без выхода… наша любовь растаяла бы в нищете и угрызениях совести. Мы должны спокойно все обдумать. Когда ты вернешься из Штатов, что-нибудь придумаем…
Он вдруг замолчал и посмотрел вниз в сад. Огонек горел по-прежнему. Тени двух огромных фигур скользили вокруг экрана. Роберт быстро отвел глаза и посмотрел на Сильвию. Этот аргумент о матери и о сестре пришел ему на ум в последнюю минуту. Он вздохнул с облегчением. Этого довода надо держаться.
— Хорошо… — сказала она после некоторого раздумья. — Возможно, ты прав. Мы должны все спокойно обдумать, но…
— Слушай… — Рютт снова бросил быстрый взгляд в окно. — Они ведь могли заметить оттуда, что свет погас. Ведь профессор… я хотел сказать — твой муж знает, что я сижу сейчас над текстом и должен отнести рукопись ему, как только кончу. Уже почти два часа, и они сейчас перестанут ловить бабочек. Профессор никогда не остается позже на свежем воздухе… Сама ведь знаешь… Я сейчас спущусь к ним и спрошу его о чем-нибудь… Этим можно объяснить, почему здесь погас свет. А поговорим мы утром, или, еще лучше, когда ты вернешься из Америки. Нам ведь нужно время. Позволь мне все обдумать… А теперь я пойду…
Он сделал шаг, но остановился. Сильвия стояла неподвижно, всматриваясь в него в темноте. Потом подошла, обняла его и, прижимаясь головой к его груди, проговорила почти с отчаянием:
— Господи… Господи… Как я, глупая, сильно тебя люблю. А ведь должна бы презирать тебя, труса… Но не могу, не могу, не могу…
— Кто-то идет из дома, — сказал сэр Гордон Бедфорд и, прикрыв глаза ладонью; повернулся спиной к экрану, стараясь рассмотреть фигуру человека, обходящего клумбу и приближающегося к ним.
— Я не помешал? — Рютт остановился в нескольких шагах от братьев.
— Вы мне никогда не мешаете, Роберт, — усмехнулся Гордон. — Что случилось? Какие-то вопросы по корректуре?
— Нет, господин профессор. Несколько замечаний по пунктуации, но это я сам сделал ошибки, когда переписывал. Я пришёл спросить, принести ли вам рукопись, как только я кончу проверку, чтобы вы ее просмотрели до отъезда?
— Да, конечно. Как раз я только что просил брата сказать вам, что жду рукопись не к семи часам, как мы договаривались, а к шести. Мы просмотрим иллюстрации и разместим их в тексте. Их надо будет наклеить на отдельные листы и цветным карандашом пометить, в какие места рукописи они должны быть вставлены. Это займет у нас два часа. Потом вам надо будет поехать в издательство. Я обещал им, что сдам рукопись с полным иллюстративным материалом завтра до полудня. Стало быть, с плеч долой… — Он подошел к своему секретарю и скептически оглядел его при неверном свете фонаря. — Боюсь только, не упадете ли вы от усталости? К сожалению, я не умею работать днем…
— Я себя замечательно чувствую, господин профессор… — горячо запротестовал Рютт. — Сразу по возвращении из редакции я просмотрю, если вы позволите, текст доклада.
— Я собирался сделать это в самолете… — сэр Гордон задумался. — Лучше всего будет, если вы вернетесь сейчас к себе, кончите читать корректуру и несколько часов поспите. У вас есть будильник?
— Конечно, господин профессор…
— Это хорошо… — Гордон подошел к экрану и внимательно посмотрел на двух маленьких бабочек, усевшихся на освещенной поверхности, потом повернулся к стоящим в молчании мужчинам. — Идемте отсюда. У тебя, наверно, есть еще работа с ретушью… — сказал он Сирилу. — И кроме того, не нужно искушать судьбу… Знаете ли вы, Роберт, что у нас была сегодня сенсационная охота! Минуту назад мы поймали четвертую «мертвую голову» за эту ночь. Просто невозможно поверить, правда?
— Четыре? — Рютт искренне удивился. Потом лицо его просияло. — Но это может подтвердить вашу теорию об их стадном инстинкте и о том, что они мигрируют группами.
— Ну конечно! Мне кажется, что мы ловили их сегодня на трассе их полета. Интересно, какие выводы сделают из своих наблюдений немцы и французы. С половины мая они тоже изучают предполагаемые пути их миграции. Но ведь есть еще проблема того удивительного поколения бабочек, которое появляется на свет здесь и в Скандинавии. У меня, конечно, есть концепция, объясняющая, для чего это происходит, но… — Он умолк и машинально потер плечо. — Идемте отсюда. Боюсь, что уже очень поздно. А ночь для меня убийственна, Роберт… К тому же завтра вечером мы летим в Нью-Йорк. Скрутите, пожалуйста, экран… — Он снова потер плечо. — Мне кажется или действительно стало прохладней?
— Просто в воздухе висит гроза, — сказал Сирил Бедфорд, осторожно собирая со столика баночки и пробирки и укладывая их в ячейки специальной кожаной сумки. — Все ревматики ведь чувствуют приближение грозы, правда?
Рютт очистил экран от сидевших на нем насекомых, вытащил из земли два заостренных колышка и педантично скрутил полотно. Потом подошел к столику и сложил его.
— Дать вам лекарство?
— Зачем? У меня еще ничего не болит… Ведь в доме тепло, и надеюсь, что никто не устроил сквозняк в кабинете. Пошли. Все взяли?
— Все… — Сирил кивнул головой и пошел первым, держа фонарь в высоко поднятой руке и освещая дорогу тем, кто шел сзади. Они обошли клумбу.
Остановившись у входной двери, сэр Гордон посмотрел на часы.
— Сейчас почти два. Кончайте корректуру, Роберт, и хоть немного поспите… Впрочем, у меня нет угрызений совести, потому что вы сможете отоспаться за время, пока меня не будет. Мы вернемся только через десять дней… Но я прошу помнить: точно в шесть я хочу видеть вас обоих внизу, в кабинете. Тебя, Сирил, со всеми фотографиями, а вас, Роберт, с корректурой…
Они вошли в дом. Сирил погасил фонарь и ощупью нашарил выключатель. Роберт закрыл входные двери. Зажегся свет. Он поставил скрученный экран в подставку для зонтов и запер дверь на тяжелый, старинный засов, который бесшумно скользнул в пазах, видимо хорошо смазанный.
— Ну… — сказал Сирил Бедфорд и широко зевнул. — Пойду в фотолабораторию и посмотрю, не нужно ли еще какой-нибудь ретуши на отпечатках. И может, тоже потом вздремну…
— Спокойной ночи, господин профессор… — сказал Рютт и пошел к ведущей наверх лестнице. Сирил пошел за ним.
— Спокойной ночи… — сэр Гордон остановился у двери в кабинет. — Не забудьте: в шесть… Потом у меня будет масса дел до полудня, а затем мне хотелось бы поспать перед дорогой… К счастью, я хорошо сплю в самолете и, скорее всего, проснусь уже в Нью-Йорке.
Он нажал ручку двери и, слыша их удаляющиеся голоса, вошел в кабинет. Старательно закрыв дверь, он остановился на пороге и, нахмурившись, осмотрелся по сторонам. Затем медленно подошел к длинному лабораторному столу, протянувшемуся вдоль одной из стен. Поставил на него сумку с пробирками, положил рядом шапку и вытер вспотевший лоб. Вокруг, от дверей до окна, по всем стенам тянулись витрины, в которых были выставлены бабочки, большие и маленькие, со сложенными и расправленными крыльями, в различных стадиях развития — лежащие на листьях яички, запрятанные в маленькие пробирки гусеницы и личинки, взрослые насекомые. Некоторые были так же велики, как те, которых он поймал сегодня ночью, другие — совсем маленькие. Гордон невидящими глазами скользнул по своему музею и перевел взгляд на стол, посреди которого стоял прислоненный к стене крохотный шкафчик с надписью, сделанной красной краской: «Осторожно — яд!». Он вынул из сумки баночку с цианидом, вставил ее в шкафчик и машинально повернул в замке ключ. Потом подошел к стеллажу с книгами около письменного стола. Сдвинул одну из полок, маскирующих спрятанный за нею экспресс для варки кофе. Из маленькой коробочки сэр Гордон всыпал кофе в экспресс и включил его. Потом, стоя неподвижно, взглянул на столик, на котором стояла пишущая машинка.
Слушая, как тихонько шумит экспресс, он вернулся к лабораторному столу и из одного из ящиков вынул коробку, в которой лежали маленькие прозрачные капсулки. Он вынул одну, закрыл коробку и спрятал ее обратно в ящик. Потом, держа в руке капсулу, снова открыл дверку шкафчика с надписью «Яд» и снова вынул баночку с цианидом, которую только что туда поставил. Из бокового ящика вытащил резиновые перчатки, надел их, открутил пробку и аккуратно всыпал крошечной деревянной ложечкой порошок в капсулу.
Он закрыл капсулку, выпрямился и положил ее на стол. Потом снова запер шкафчик с ядом, осмотрел капсулу и, вложив ее в одну из маленьких коробочек, лежащих на столе, сунул в боковой карман брюк.
Тихо и мелодично засвистела кофеварка. Сэр Гордон снял перчатки, быстро подошел к экспрессу и налил себе чашку кофе. Затем поставил ее на столик рядом с пишущей машинкой.
Он посмотрел невидящим взглядом на воздушное облачко пара, поднимающееся над чашкой, и тихо сказал самому себе:
— Ну, да… ну, да… Этого, вероятно, будет достаточно…
Он медленно подошел к письменному столу, заставленному книгами и рукописями, но, несмотря на это, производившему впечатление, что все на нем подчиняется Четким правилам гармонии и абсолютного, даже автоматически поддерживаемого порядка. Это не тот порядок, который является результатом уборки, а такой, который существует всегда, когда человек, работающий за письменным столом, испытывает внутреннюю потребность в том, чтобы его окружали вещи, стоящие всегда на одних и тех же, заранее предназначенных для них местах, так, чтобы можно было протянуть руку и легко найти их там, где они должны находиться.
Сэр Гордон протянул руку и поднес к глазам небольшую, в простой рамке фотографию. Это был снимок его жены. Сильвия — красивая, одетая в белое платье, улыбающаяся — стояла на дорожке среди цветов. Он долго смотрел на фотографию, потом медленно опустил руку и поставил ее именно туда, где она всегда стояла.
Повернувшись, он подошел к окну. Приподнял портьеру. За окном еще не рассвело, но ночь уже не была такой темной и густой, как четверть часа назад.
— Двадцать первое июня, — прошептал сэр Гордон. — Самый длинный день в году.
Он посмотрел на часы. Четверть третьего. Он опустил портьеру и вернулся к столику, на котором стояла пишущая машинка. Машинально выпил кофе, отодвинул чашку и вставил в машинку лист бумаги. Какое-то время он сидел, держа руки на клавишах, всматриваясь в чистый лист. Потом потрогал карман, вынул коробочку с капсулой, повертел ее в пальцах и положил обратно.
— Человек не может бояться того, что должен сделать… — произнес он тупо, как будто эти вполголоса произнесенные слова были отражением мысли, содержащей гораздо больший смысл. С внезапной решимостью он выровнял вставленный в машинку лист и начал писать:
«Больше выдержать я уже не могу. Я стою на пути двух любящих друг друга людей, так ценимых и уважаемых мною. Если я не уйду, то стану виновником трагедии, которая протянется через всю их жизнь. А поскольку их счастье кажется мне гораздо более важным, чем моя жизнь, то, размышляя о них и о себе, я нашел единственный выход, представляющийся мне возможным. К сожалению, я не смог бы жить без той одной, единственной женщины, которую полюбил в жизни. Любимая, не гневайся. Прости мне этот шаг. Пойми, что здесь я страдал бы непрестанно, глядя на вас. А там будет только пустота и тишина…»