Это было в давно минувшие времена. В древней столице Японии, Киото, по всему городу стал ходить слух, что в Расёмоне[104], в Девятом квартале столицы, каждый вечер появляется страшный черт, который хватает и пожирает проходящих людей. На всех напал страх, и, как только закатывалось солнце, никто уже не решался проходить в этих местах. В те же времена проживал в столице великий военачальник Минамото Райко. Это был тот самый всем известный доблестный герой, который вместе с четырьмя своими самураями – Усуи Садамицу, Урабэ Суэтакэ, Саката Кинтоки, Ватанабэ Цуна и неустрашимым воином Хираи Хосё – сокрушил незадолго перед этим Сютэна Додзи Оэяма.

Однажды вечером эти воины Райко собрались в одной из комнат дворца своего начальника и, попивая пожалованное им Райко сакэ, болтали по-приятельски о том да о сем. Во время беседы Хираи Хосё обратился к своим собеседникам:

– А слышали вы, что болтают, будто в Расёмоне, в Девятом квартале, появляется черт?

– Что за чепуху ты рассказываешь? Теперь во всей Японии не найти нигде чертей, после того как они уничтожены недавно на Оэяме, – возразил ему Ватанабэ Цуна.

– Странно! Однако толкуют же ведь, что есть.

– Ну это только молва, не больше. Если даже тогда и уцелел какой-нибудь из них, так от одного только страха перед грозным Райко он сбежал не то в Китай, не то в Индию.

– Очень уж легко относишься ты к моим словам, почтеннейший Ватанабэ. Что же ты думаешь, надуваю я тебя, что ли?

– Да ничуть не бывало, а только несуразно уж очень все это.

– Если ты сомневаешься, так самое простое – пойти и посмотреть. Нет ничего лучше непосредственной пробы.

– Ты, господин Хираи, думаешь, может, что я не решусь пойти?

– А можешь пойти, так пойди и посмотри.

– Конечно, пойду! С твоего позволения, я ведь Ватанабэ Цуна, не кто-нибудь иной. Мог ли я называться самураем Райко, если бы стал пугаться какого-то там черта?! Вот сейчас же, не медля ни минуты, пойду и посмотрю.

И без того мужественный и храбрый Ватанабэ, подвыпив в этот вечер, стал еще смелее, еще отважнее; не теряя ни минуты, он снарядился в путь.

– Ну так, – сказал он, – дай же мне что-нибудь такое, что могло бы служить наглядным доказательством того, что я действительно ходил туда.

– Ладно! Да вот эта дощечка, ты поставь ее там в доказательство того, что ты действительно ходил туда.

– Так, значит, я поставлю эту дощечку у ворот как доказательство! А ты завтра утром пойди посмотреть и узнаешь, ходил я или нет. Как? Я – Цуна! Да чтобы я не захватил живьем одного какого-то там или двух даже чертей? Захвачу и покажу тебе их.

Сев на коня, он смело и бесстрашно выехал из дворца.

На беду, в этот вечер как раз лил дождь да вдобавок еще поднялся ветер; тьма стояла такая, что просто ни зги не видно; прохожих не было ни души. И было так мрачно кругом, так уныло, так страшно, что волос стал бы дыбом у всякого другого, кто вздумал бы только высунуть нос из дому, но Ватанабэ Цуна известен был как отчаянный смельчак. Не обращая ни малейшего внимания ни на дождь, ни на ветер, он подгонял только вперед да вперед своего коня, стараясь поскорее добраться до Расёмона.

– Вот и Расёмон. А ну-ка, где же тут этот черт? – заговорил он сам с собою и начал повсюду искать, но сколько ни искал черта, и признаков нет. – Ловкий малый этот Хираи, здорово потешился надо мною. Ну что же! Поставлю вот тут дощечку да и поеду себе потихоньку домой, – продолжал он разговор сам с собою и, поставив дощечку на каменную плиту у ворот, хотел было уже направиться в обратный путь.

– Не спеши, молодец! – раздался вдруг позади него чей-то голос, и в тот же момент кто-то схватил его за назатыльник шлема.

Цуна изумился такой неожиданности, но ничуть не испугался.

– Кто это? – спросил он и дотронулся до схватившей его руки.

Что за ручища! С добрый чурбак толщиною и вся мохнатая. Цуна сообразил, что это не кто иной, как тот самый черт. Моментально выправил он свой меч и наотмашь рубанул снизу по руке. Крякнул только черт и сейчас же выпустил шлем, за который держался, но вслед за тем он заскочил вперед и кинулся на Цуну, чтобы пожрать его за один раз. Глянул на него Цуна: ростом он выше городских ворот, глаза сверкают, как зеркала, а из пасти пышет пламя, точь-в-точь как из громадной печи.

Начался у них тут бой, у Цуны с чертом. Некоторое время сражались они, то наскакивая один на другого, то отскакивая, но наконец такой даже, как черт, и тот пришел в ужас от силы и смелости Цуны. Улучив момент, он опрометью кинулся бежать.

– Ага, бежишь? Не уйдешь! – крикнул Цуны и бросился вдогонку за чертом.

Но черт был очень велик, и Цуна не мог равняться с ним в беге; в конце концов черт скрылся с глаз, убежав от него.

«Экая досада! Ну что же, убежал, так убежал. Ничего не поделаешь, придется возвращаться домой с пустыми руками», – подумал Цуна. Но вдруг он заметил, что внизу у каменной плиты ворот что-то лежит. Недоумевая, что это такое, он нагнулся, чтобы поднять, и тут только разглядел, что это та самая рука черта, по которой он рубанул мечом.

– Эге, так это я ее и отрубил. Ладно, уж коли сам черт удрал, так и это сгодится, – сказал он и, схватив бережно руку в охапку, тотчас же направился домой.

Там он показал эту руку всем, начиная с Хираи. Показал ее и вельможному Райко. Все до единого удивлялись, и слава о его подвиге шла из уст в уста. Слухи о нем распространились вскоре по всей столице, и имя доблестного Ватанабэ Цуны стало еще знаменитее, еще славнее.

Цуна возвратился в свой собственный дом, куда и перенес руку черта, но, предполагая, что оставшийся в живых черт может явиться за ней, он положил ее в крепкий ящик, закрыл наглухо крышкой и, поставив ящик в своей комнате, решил не показывать ее решительно никому.

Прошло немного времени, и вот однажды вечером кто-то постучал в наружную дверь дома. Вышедший на стук слуга увидел стоявшую перед дверью благообразную старушку; кроме нее, никого больше там не было.

– Кто ты такая? – спросил слуга.

– Я бывшая кормилица вашего господина; своей грудью вскармливала его, когда он был младенцем. Если он дома, то я хотела бы повидаться с ним, – отвечала старуха, ласково улыбаясь.

– Ну так подожди, пожалуйста, немножко, – сказал слуга и пошел доложить об этом Цуне, который, выслушав доклад, задумался.

– Что такое? Кормилица… в такое время? – удивился он.

Как ни суров был Цуна, но его охватило теплое чувство, чувство привязанности, когда он услышал о кормилице, вскормившей некогда его своей грудью.

– Просить ее сейчас же в комнаты! – приказал он и сам торопливо пошел навстречу входившей старухе. – Здравствуй, матушка! Давненько-таки не видались мы с тобой! – приветствовал он ее.

Кормилица, видимо, обрадовалась:

– Здравствуй, здравствуй, благородный Цуна! Как живешь-можешь? Как я рада, что вижу тебя в добром здоровье.

– Ну а ты как поживаешь? Здорова ли?

– Благодарю, хорошо.

Когда они обменялись взаимными приветствиями, кормилица сказала:

– А кстати, Цуна, ныне толкуют по всему городу, что недавно в Расёмоне ты изволил отрубить черту руку. Ведь это подвиг, славный подвиг!

– Ну уж будто! Я рассчитывал захватить его живьем, да ничего, видно, не поделаешь, дал-таки ему в конце концов убежать. Ужасно досадно, такого дал я маху!

– Помилуй! Хоть сам он и ускользнул, но зато ты ведь добыл его руку; мало разве это? Подумать только! Тот самый барич, которого я вскормила, теперь вырос уже и отрубил у черта руку! Когда я услышала об этом, то так обрадовалась, так обрадовалась, как будто сама я отрубила голову черту. Да-да, ну а кстати, не покажешь ли ты эту руку своей матушке-кормилице?

– Нет, показать никак нельзя.

– Как так? Почему нельзя?

– Видишь ли, черт – малый настойчивый и упрямый. Почем знать, не придет ли он когда-нибудь за своей рукой? Так вот я и запер ее накрепко в ящик и не показываю решительно никому.

– Да, ты прав. Тебе надо быть осторожным. Но ведь я не то что кто-нибудь иной, ты смело можешь показать ее мне, твоей старой кормилице.

– Нельзя, право, нельзя. Ты ставишь меня в затруднительное положение.

– Значит, должно быть, ты считаешь меня разведчиком, подосланным чертом?

– Что ты? И в голову не приходило мне ничего подобного.

– Тогда, значит, можно и показать. Мне так хочется, так хочется посмотреть, что это за штука – рука черта. Покажи, пожалуйста, покажи.

Она так приставала, так настойчиво просила, что даже непреклонный Цуна не мог не уступить ей.

– Не следует, собственно, показывать ее никому, – сказал он, – но уж пусть будет по-твоему, я покажу, но потому только, что это именно ты, а не кто-нибудь другой. Пойдем со мной.

– Так ты согласен показать? Благодарю.

Следом за Цуной кормилица вошла в его комнату. В комнате стоял простой ящик. Подойдя к нему, Цуна сказал:

– Она лежит в ящике, вынимать ее оттуда нельзя. Подойди, можешь посмотреть на нее. – С этими словами он поднял крышку ящика.

– Посмотрим, посмотрим, что оно такое! – радостно заговорила старуха и, подойдя поближе к ящику, внимательно стала разглядывать, но вдруг она ухватилась за лежавшую в ящике руку. – Ага, удалось! Вернул-таки свою руку! – воскликнула она и в тот же момент совершенно преобразилась.

Вместо старухи оказался страшный черт в своем настоящем виде. Он тут же пустился наутек.

– Вот так штука! Ловко же меня провели! Так ты вернулся, значит? – закричал Цуна и, обнажив меч, бросился на черта.

Черт увертывался изо всех сил, отскакивая то вправо, то влево, и, выбрав удобный момент, проломил когтями потолок и, выскочив на крышу, в один миг исчез совсем из глаз.

Второй раз уже выпустил Цуна черта из рук. Он просто скрежетал зубами от ярости, и тем досаднее было ему, что он не мог даже отправиться доконать черта, так как не знал, где он обитает. Но на нет и суда нет. После этого Цуна принял все меры, чтобы быть готовым ко всему и не попасть опять впросак; он был уверен, что теперь уж не сорвется… и где бы ни попался ему черт, не ускользнет он теперь из рук его.

Но и черт, видимо, не на шутку стал бояться Цуны и после этого совсем перестал появляться в столице.

А затем и все жители понемногу успокоились и безбоязненно стали ходить по ночам.