Тот Оливер, который должен был со временем стать Джейком, сидел в гостиной и смотрел свой любимый мультик, «Одрик и воины колес»[108], в котором юный герой Одрик с помощью своих друзей Буревестника, Одиссея, Кота-тени и Марисоль сражался со злобной империей грибов, против Дископила, Босса Спор. Обе стороны бились на боевых машинах: у Одрика были классные спортивные тачки и военные грузовики, в то время как машины грибов представляли собой постапокалиптическую органику (на взгляд Оливера, чем-то напоминая какашки с венами). Танк Дископила стрелял – ну, режущими дисками, разумеется, благодаря коим он, предположительно, и получил свое имя.

На столе перед Оливером лежали игрушки: Огнеплюй Одрика, Прыгающее колесо Кота-тени и танк Дископила.

Ему было девять лет.

Мультфильм очень нравился Оливеру, потому что в нем показывалась борьба добра со злом. Бесстрашный герой Одрик олицетворял добро. Гротескный Дископил олицетворял зло. Все просто.

Однако Оливера не покидала тревога во время просмотра, потому что мультфильм начинался в половине четвертого дня. По мере того как стрелки часов в гостиной неумолимо приближались к четырем, желудок мальчика сжимала тошнота, а голова начинала гудеть опрокинутым ульем беспокойства и страха. Хотелось встать и убежать, но мультфильм очень ему нравился, и он не хотел пропустить ни одной секунды.

Когда часы показывали ровно четыре, Оливер поспешно выскакивал из гостиной и прятался у себя в комнате. Иногда под одеялом. Иногда под кроватью. Однако он знал, что так делать нельзя, и это лишь выльется в новые неприятности.

Нет, Оливеру полагалось приготовиться и ждать отца. Тот возвращался домой ровно в четыре, и иногда у него бывали задания для Оливера. Задания самые разные. То отец приказывал вырыть во дворе канаву. То в течение целого часа заколачивать гвозди в доску; если свободное место заканчивалось, он должен был выдергивать гвозди клещами, распрямлять и заколачивать снова.

Иногда отец занимался чем-то действительно нужным – чинил забор или прочищал забившуюся дренажную трубу, – и тогда он приказывал Оливеру идти вместе с ним. Потягивая пиво, просил сына принести тот или иной инструмент – шестигранный ключ 3–16, крестовую отвертку или плоскогубцы. Если Оливер ошибался и приносил не то, отец его бил. Иногда затрещина по лицу, иногда удар кулаком в живот.

Поэтому Оливер повадился приносить сразу все – если отец хотел ключ 3–16, он приносил все ключи, на всякий случай. Однако отец злился еще больше, потому что это была «пустая трата времени», и Оливер удостаивался затрещины, удара в живот, а иногда даже удара ногой по колену или бедру. Отец заявлял, что размер написан на ключе, но Оливер видел, что это не так: инструменты были старые и ржавые, и разглядеть, какой это ключ, 3–16 или 5–8, было очень трудно. Иногда он находил на металле цифры и пытался разобрать их на ощупь, словно шрифт Брайля, но из этого также ничего не получалось. Самой последней его уловкой стала попытка запомнить, какой ключ какой, но даже это не помогало – потому что Оливер так волновался и суетился, что все равно постоянно приносил не то. Иногда, когда он заходил в сарай и начинал перебирать инструменты, его охватывал приступ тошноты, он убегал в угол, там его рвало, и он заливался слезами. Пока что отец не обнаружил рвоту в углу.

Оливер с ужасом думал о том, что произойдет, когда он обнаружит.

Времени уже без пяти четыре.

Оливер услышал характерный хруст гравия под колесами машины.

Мультфильм уже почти закончился. Но тут с экраном что-то случилось. То кадры застывали, то рассыпались дождем квадратных хлопьев, становясь все более неразборчивыми. По экрану поползли белые полосы. Оливера захлестнули злость и разочарование. Единственная хорошая вещь в жизни, и вот и ее не стало!

Экран погас.

Прошло какое-то время.

Однако вскоре появилась новая картинка.

На экране был отец Оливера, стоящий на улице. Снятый так, будто камера находилась где-то вверху, на деревьях. Отец достал из машины контейнер, в котором возил обед, и ящик с инструментом.

«Господи, он вернулся домой, о нет, нет-нет-нет!..»

Но тут человек на экране телевизора остановился, застыл на месте. Точнее, почти застыл – он словно двигался небольшими рывками, по дюйму за раз, дюйм вперед, затем дюйм назад.

Плененный в одном моменте времени.

Оливер не мог взять в толк, что происходит. Посмотрев на часы на стене, он увидел, что секундная стрелка ведет себя так же – качается вперед и назад, не передвигаясь на следующее деление.

На экране появилось лицо. Лицо мультяшного персонажа, и у Оливера мелькнула было мысль: «Так, отлично, мультфильм продолжается», – однако этого героя он не узнал. Бледное лицо, обрамленное вьющимися прядями сальных черных волос. Нос длинный и комично скрюченный. На его кончике крохотные очки в золотой оправе. Под ними усы, словно нарисованные маркером.

– Привет, Оливер! – широко улыбнувшись, поздоровался мультяшный герой.

И тут Оливер его узнал.

Его звали Элай. Однако Оливер не смог бы ответить, откуда ему известно это имя.

– Ты помнишь сегодня?

Оливер недоуменно заморгал. Что он должен был ответить человеку на экране телевизора?

Элай, также известный как Элигос Вассаго[109], продолжал:

– Все в порядке, Оливер, можешь отвечать.

– Я… я не помню. – Оливер мельком взглянул на часы на стене. Секундная стрелка продолжала дергаться, тщетно стараясь снова двинуть время вперед. – Как я могу помнить сегодня, если еще не завтра?

Элай усмехнулся. И исчез.

На экране снова появилось изображение в том же мультяшном стиле «Одрика и воинов Колеса». Но только в кадре был не Огнеплюй, преследующий Дископила, а та самая комната, в которой сидел Оливер. Открылась дверь, и вошел его отец – в мультфильме он был более широкоплечим, более коренастым, борода его представляла собой зазубренную линию, что-то вроде перевернутых вверх основаниями горных вершин.

– Где мать? – спросил отец на экране телевизора.

– Наверху, – ответил мультяшный Оливер.

И это была правда, потому что мама находилась именно там. Как это часто бывало в конце дня. Наверху. В кровати. Спящая, или дремлющая, или просто тихо плачущая.

– Я сегодня узнал от одного приятеля, что она кое-кому звонила.

– Ну да, – пробормотал Оливер на экране, очевидно, не понимающий, что это означает.

– Звонила юристу, – объяснил мультяшный отец. – По поводу развода.

– Ой…

– Это означает, что она собирается уйти от меня. Уйти от нас, – сказал отец.

И тут настоящий Оливер, сидящий перед телевизором, подумал: «Это правда? Мама правда так сделала?» И у него вспыхнула искорка надежды, потому что, быть может, мама уйдет не от них, а только от него. Быть может, заберет Оливера с собой…

– Ты-то не собираешься уходить от меня, а?

– Нет, сэр, – солгал мультяшный Оливер, и Оливер настоящий понял, что это ложь.

На экране отец потрепал сына по щеке.

– Хороший мальчик. А теперь мне нужно поговорить с твоей матерью.

Оба Оливера, настоящий и на экране телевизора, поняли, что это означает. Никакого разговора не будет. Будет сплошной крик. А закончится все так, как и всегда: мать расплачется. Практически наверняка с синяками. Возможно, избитая до крови.

И тут мультяшный Оливер на какое-то мгновение повел себя как Одрик: он схватил за руку отца, собравшегося подняться наверх. Это был дерзкий жест непокорности. Мальчишка гордо вскинул подбородок, и его лицо озарилось мультяшной храбростью.

Отец в телевизоре опустил взгляд на схватившего его сына, и на лбу у него появился черный зигзаг гнева. От побагровевших щек пошел пар.

– Нет! – твердо произнес мультяшный Оливер. – Не смей трогать ее!

Это стало последней каплей.

Отец на экране схватил сына и швырнул его в телевизор. Телевизор упал, экран покрылся паутиной трещин. Достав из заднего кармана смятую пачку сигарет, отец вытряхнул одну и засунул ее в рот, шаря по передним карманам в поисках зажигалки. Мальчишка попытался высвободиться, но мультяшный отец поставил ногу ему на копчик, придавив к полу. Мальчишка заплакал, вырываясь и брыкаясь.

Мультяшный отец закурил. Над кончиком сигареты поднялись маленькие облачка дыма.

– Да, мы не ходим в церковь, – сказал мультяшный Нейт, – но я все-таки помню одну строчку из Главной книги про то, что, если рука ударит тебя, нужно отсечь эту руку[110], или какое-то подобное дерьмо.

Он надавил всей массой на распростертого на полу мальчишку, а от свисающей у него изо рта сигареты по-прежнему исходили мультяшные никотиновые облачка.

Затем отец схватил мультяшного Оливера за руку.

Поднял ее.

Достал изо рта сигарету.

И…

Псссс…

Прижал ее к тыльной стороне ладони мультяшного Оливера. Мальчик извивался. И кричал. Маленькие красные дьяволы поднялись над его телом. Собрались у отца на плечах и растаяли там, словно призраки.

И тут Оливер – настоящий – почувствовал в руке обжигающую боль и, когда посмотрел на нее, увидел маленький шрам. Старый, скорее розовый, чем красный, но по-прежнему болезненный.

Экран погас.

Через мгновение на нем снова появился Элай.

– Вот это – сегодня, – сказал он. – Теперь вспомнил?

– Немножко, – сглотнув комок в горле, подтвердил Оливер.

– Вот что должно сейчас произойти.

– Знаю.

– Такое уже бывало не раз.

На телевизионном экране вместо Элая появился другой кадр: маленький мальчик, не Оливер, не мультяшный, лежит на земле. Лицом вверх. Прижатый скуластым небритым мужчиной в футболке, когда-то белой, но теперь желтой от пота. Запястья мальчика зажаты между коленями мужчины. У него в зубах сигарета – нет, тонкая сигара в пластмассовом мундштуке, – он вынимает ее изо рта и прижимает мальчику к ключице.

Тут на экран возвращается мультяшный папа, отец Оливера. Он опускает вниз воротник своей фланелевой рубашки и показывает маленький шрам на ключице.

– Видишь, сынок, – говорит мультяшный папа голосом, похожим на его голос, но также на голос Элая. – Такое случалось со мной. И с тобой. Колеса вращаются. Снова и снова. То, что уже было, повторяется опять.

Он усмехнулся, показав черные сверкающие зубы, и снова исчез.

На стене секундная стрелка продолжала дергаться, дергаться, дергаться.

На экране телевизора появилось колесо обозрения. Зазвучала веселая музыка. Наступила ночь, и колесо оказалось объято огнем. Вместе с теми, кто на нем находился. Отчаянные крики. Кто-то стал прыгать вниз, устремляясь с огненным хвостом навстречу неминуемой гибели.

Одно изображение быстро сменяло другое.

Школьный автобус врезается на перекрестке в колонну школьников, переходящих улицу. Даже не попытавшись затормозить. Водитель заснул за рулем. Дети оказались под колесами.

Женщина крутится на деревянном диске, окруженная вонзенными в дерево топориками. Циркач бросает еще один топорик – и, вместо того чтобы попасть рядом, топорик вонзается в нее, раскроив голову как арбуз.

Улыбающийся красивый убийца вспарывает живот девочке, распростертой на камне, – он еще совсем мальчишка, с виду похож на персонажей из рекламы, и он смотрит в объектив, понимая, что его снимают, и наслаждаясь этим. Выпотрошенные внутренности девочки вздуваются и лопаются, как это происходит с клещом, выпившим слишком много крови. У нее на щеке Оливер видит что-то странное: вырезанную цифру. Число «3».

Картины стали сменяться все быстрее и быстрее. На поле дохлые разложившиеся животные. Мухи копошатся на лице мертвой девочки. Худые, изможденные заключенные в лохмотьях прижимаются к колючей проволоке ограды концентрационного лагеря. Всадники топчут людей, пытающихся укрыться от них в канавах. Солдат в окопе старается натянуть противогаз, у него вздувается волдырями кожа, а глаза растекаются по лицу лопнувшими яйцами. Голодные дети с распухшими животами. В кузове грузовика женщины с мешками на головах. Стрельба из автомата на концерте, заглушенная громкой музыкой, зрители в толпе падают один за другим, пули при попадании в тело выбивают фонтанчики крови. Школьный коридор, заваленный мертвыми, расстрелянными детьми. Мертвая девочка, запутавшаяся в колючей проволоке на границе. Война. Болезни. Голод. Мучения. Смерть. Оливер смотрел на все это, потому что не мог отвести взгляд, и он не знал, как долго это продолжалось – может, несколько минут, может, недели, может, годы. Увиденное переполнило его, расположилось внутри как живое существо, отдельные кадры соединились в змею, которая обвила ему шею, прежде чем забраться в горло, душа его. Оливер закричал, но не вырвалось ни звука. А слезы не могли скрыть то, что он видел, не застилали ужасы перед глазами, словно это были не зрительные образы внешнего мира, а картины, приколоченные к стене сознания кривыми ржавыми гвоздями.

Снова появилось лицо Элая. На этот раз не мультяшное. О нет, теперь он был слишком настоящим. Мертвенно-бледное лицо. Налитые кровью глаза. Губы синие, словно у утопленника.

– Оливер, ты видишь? – произнес Элай таким громким голосом, что Оливер услышал его внутри черепной коробки, отчего у него застучали зубы, будто монетки, сложенные в пепельнице машины. – Видишь, во что превратился мир?

– Вижу.

– Хорошее ли это место для жизни, Оливер?

– Я… я так не думаю.

– Ты так не думаешь?

– Я в этом уверен.

– Да. Ты в этом уверен. Колеса вращаются. Циклы сменяют друг друга. И машина продолжает выплевывать все те же страдания, те же самые пачки мучений. Твой прадед возвращается с войны и вымещает все на твоем деде, который несет ярость и психическую травму дальше, словно дерьмо в ведерке, отпивая немного, чтобы утолить жажду, и передает твоему отцу, и вот теперь отец передает все это тебе. Как раковую опухоль, как болезнь, одновременно заразную и наследственную. Хочешь ли ты передать ее своему ребенку?

– Нет!

– Нет, конечно же, нет, Оливер. Конечно же, нет. Так что нам делать?

– Сломать колесо! – хором произнесли оба.

Перед Оливером появился молоток.

Часы на стене возобновили ход: тик-так, тик-так. Дверь отворилась, и вошел отец. Он спросил, как до того спрашивал на экране телевизора:

– Где мать?

Но затем его взгляд упал на лежащий на полу молоток.

– Это мой молоток? Ты опять трогал мои инструменты, Оливер?

Нагнувшись, Оливер подобрал молоток с пола.

Он ответил без слов.

Удар получился неуклюжим. Оливер подскочил, целясь старику в лицо. Молоток попал отцу в висок, оглушив его. Однако он устоял на ногах и, подняв руку, пощупал двумя пальцами струйку липкой крови.

– Ах ты маленькое дерьмо!..

Оливер обрушил молоток ему на рот, разбивая зубы, словно фаянсовую раковину. Осколки застряли во рту. Десны превратились во фруктовый салат с вишней. Старик забулькал и закашлялся, поперхнувшись этими осколками и кровью, а Оливер забрался на него, как на дерево, колотя и колотя молотком по голове и шее. Молоток поднимался и опускался до тех пор, пока отцовская голова не стала мягкой, потеряв форму, превратившись в спущенный мяч, в гнилушку, а Оливер колотил снова и снова, пока не перестал видеть сквозь кровь и волосы, залепившие ему взор, пока старик не упал, пока он не упал вместе с ним.

Поднявшись на ноги, Оливер застыл над поверженным телом. С молотка капала кровь.

Стены потекли. Это была не кровь, хотя сперва Оливер подумал именно так. Просто вода. Влага, просачиваясь сквозь деревянные стены, стекала на половицы, делая их темными, словно камень. А затем они действительно превратились в камень, и холодный сырой мрак старой угольной шахты заполнил комнату так, что это уже перестала быть комната.

Воспоминания нахлынули на Оливера – как он убежал из дома на заброшенную шахту Рэмбл-Рокс, как провалился в шлам и в конце концов оказался здесь. В этой шахте. Если это действительно шахта.

Последним, что оставалось от дома, был телевизор, и черная сверкающая тень соскользнула с экрана подобно змее, вползающей в открытое окно. Затем и телевизор исчез. А демон остался. Высокий, выше чем когда-либо, сгорбленный, упирающийся жидкими плечами в свод шахты.

– Ты готов, – произнес демон, низким сырым голосом. Он протянул длинную дряблую руку, заканчивающуюся пятью когтями, с которых капала блестящая жидкость, в темноте белая, похожая на свернувшееся молоко. Движение руки было стремительным. Демон полоснул мальчишку по глазу…

Отшатнувшись назад, Оливер ощутил, как у него опухает лицо. Схватившись за то место, где был глаз, он почувствовал, как смещаются и расходятся кости. Расступаясь и соединяясь заново. Затем Оливер ощутил, как в рану проскользнуло что-то, точно угорь, заползающий в ботинок. И увидел выстроившихся в круг мальчиков, внешне похожих на него, но чем-то отличающихся друг от друга. А в середине круга стол – нет, алтарь, – от которого медленно расходились расширяющиеся трещины и одна за другой добирались до каждого мальчика, увлекая его вниз, в бушующее море хаоса. Оливер увидел свою дорогу.

А когда открыл глаза…

Видеть теперь он мог только одним. Другим Оливер видел множество переливающихся красок. Видел бесконечное множество возможных вариантов. Видел кровь и огонь. Видел сотню дверей и тысячу дорог, ведущих к каждой из них. Видел двери в сердца людей – мягкие, слабые, с дырой, прожженной грехами.

И этим сумасшедшим глазом Оливер увидел шахту одновременно изнутри и снаружи – множество петляющих тоннелей, и алчный вход в штольню, и болото шлама за ним. Затем увидел себя самого, одиноко стоящего рядом с входом. В одной руке он держал кирку. В другой – потрепанную книгу учета, Книгу несчастных случаев. Оливер почувствовал что-то запястьем – зуд, дрожь, – и когда крепко стиснул книгу, она словно провалилась в пустоту, бесследно исчезнув. (Однако Оливер по-прежнему ощущал ее присутствие где-то там.)

Голос в голове произнес:

Ты владеешь моими дарами.

У тебя есть моя отметина.

Тебе предстоит работа.

И как раз в этот момент перед ним пролетела птица, а за ней бежал охотник со вскинутым ружьем.