– Все в порядке, приятель? – спросил Джейк, передавая Олли бутылку. Это был виски – такой, о котором Оливер никогда не слышал. «Джек Кенни», односолодовый. – Ты какой-то беспокойный.

Они сидели на упавшем дереве. Гуляя, прошли мимо недоделанного маминого сарая, и там Джейк объявил, что хочет курить. Октябрьский вечер был не по сезону теплым. В воздухе жужжали мухи, радуясь тому, что тепло подарило им привилегию – подольше не умирать.

– Все в порядке, – ответил Олли, отпивая глоток прямо из горлышка. Виски карамельным факелом обжег ему рот и горло. – Отец меня прибьет на хрен, если узнает, что я здесь пью.

– Твой отец в эту самую минуту отрубился, пьяный в стельку. Он будет конченым лицемером, твою мать, если устроит тебе за это взбучку.

– Знаешь, он служил в полиции.

– Детективом?

– Нет… кажется, сержантом[53].

– В таком случае можешь не беспокоиться. Он не Шерлок Холмс. – Выхватив у Олли бутылку, Джейк прижал ее ко рту и отхлебнул солидный глоток. – А ты, значит, очень хрупкий, так?

Внезапно Оливеру стало стыдно, и он отвернулся, уставившись на погружающийся в сумерки лес. Джейк поднял обе руки вверх – в одной бутылка, виски выплеснулся – и добавил:

– Не хотел тебя обидеть. Просто хотел сказать – дерьмово тебе приходится.

– Ага. – На самом деле Оливеру не хотелось говорить об этом, но в то же время хотелось. – Ничего страшного. Я прохожу психотерапию.

– В задницу терапевтов, дружище!

– Что?

– Я ходил к такому. Они не говорят правду.

– Но мне моя нравится.

– Я не говорил, должен или не должен ты любить своего психотерапевта. – Джейк презрительно фыркнул. – Просто говорю, что все они лгут. И сами того не понимают. Просто так устроены. Это в них заложено – лгать.

– И в чем заключается их ложь?

– Они говорят, что ты сломлен и сам должен это исправить.

– Я тебя не понимаю.

Подавшись вперед, Джейк протянул Оливеру бутылку.

– Вот что я имею в виду: тебе хреново? Это нормально. Потому что ты настроен на что-то такое, чего другие не чувствуют. Ты как антенна, всегда ловишь свою частоту. А остальные люди – просто сгустки пустоты, дружище. Они ни хрена не ловят. Но ты? Ты всегда принимаешь сигнал.

– Какой еще сигнал? – спросил Оливер, беря бутылку, но не решаясь к ней приложиться. – Похоже на какие-то шпионские бредни.

– Нет, ты меня не так понял – я не имею в виду буквально, Оливер. Ты просто видишь то, что другие не видят. А именно то, что мир сломан.

– Нет, я ничего такого не знаю…

– Неужели? Давно оглядывался по сторонам?

– Не очень. Да, тут многое не так. Но… – Слова замерли у него во рту.

– Но что? – точно озвучил его следующую мысль Джейк.

– Не знаю.

– Нет, знаешь! Но ничего, вот что. Только посмотри на стрельбу в школах.

При этих словах Оливер напрягся. Учащенно забилось сердце. Задрожали руки. Во рту пересохло, а ладони, наоборот, вспотели.

Сложив из пальцев пистолет, Джейк приставил его к виску и дернул головой.

– Бах! Дети умирают. Маленькие дети. Дети постарше. И кому до этого хоть какое-нибудь дело? Кто делает хоть что-нибудь? Никто. Только мысли и молитвы, правильно? – На мгновение его глаз засиял лунным серебром – Оливер не понял, было ли это плодом воображения, потому что, когда он посмотрел снова, сияние уже прекратилось. – Никто ничего не делает. И стрельба продолжается. В торговых центрах, кинотеатрах, церквях, синагогах – везде, твою мать. Если детектор не реагирует на группу расстрелянных первоклашек, его стрелка вообще не сдвинется с места. Он сломан. И его нельзя починить, потому что он чересчур большой, чересчур сложный, чересчур… не знаю. Просто чересчур. И ты это чувствуешь. Своим нутром. Своей головой. Своим… – Тут Джейк с силой ткнул Оливера пальцем в грудь, отчего тот вздрогнул. – Своим долбаным сердцем, парень. Ты не сумасшедший. Ты – самый здравомыслящий человек во всем этом проклятом мире. То же самое и я, потому что у меня это также есть.

Оливер продолжал сомневаться. Неужели весь мир сломан? Как это можно определить? Тут что-то не так. Оливер не мог рассуждать о больших, обширных системах. Он видел только застрявших в них людей. Попавших в ловушку, пережеванных, сокрушенных.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что у тебя это также есть? – спросил Оливер.

– Я прежде был таким, как ты. Постоянно расстраивался. Пугался, словно вечно обоссывающаяся чихуахуа.

И вот теперь – теперь Оливер поднес бутылку ко рту. Уже не пригубить – он отхлебнул большой глоток. Виски озарило его огнями ночного города.

– И что ты сделал, чтобы это прекратилось? – подавшись вперед, спросил Оливер.

– О, приятель, у нас даже близко нет времени на то, чтобы ответить на этот вопрос, но мы до него доберемся. А пока знай следующее: перво-наперво я должен был перестать сношаться с психотерапией. Я прекратил слушать посторонних и начал прислушиваться к себе самому. И к словам хороших друзей. Друзей, которые мне помогали. Которые меня чувствовали. Понимаешь?

Оливер кивнул. Потому что понимал.