Ты видел ли порой, как лебедь важный,

Задумавшись, скользит по зыби влажной?

То шею гибкую склонив к волне,

Свой образ созерцает в глубине,

5 То горделиво крылья распускает,

Наяд пленяя, белизной блистает;

То озера расплескивает гладь,

Алмазы брызг пытаясь подобрать,

Чтобы в подарок отнести подруге

10 И вместе любоваться на досуге.

Но тех сокровищ удержать нельзя,

Они летят, сверкая и скользя,

И исчезают в радужном струенье,

Как в вечности — текучие мгновенья.

15 Вот так и я лишь время трачу зря,

Под флагом рифмы выходя в моря;

Без мачты и руля — напропалую

В разбитой лодке медленно дрейфую;

Порой увижу за бортом алмаз,

20 Черпну, — а он лишь вспыхнул и погас.

Вот почему я не писал ни строчки

Тебе, мой друг; причина проволочки

В том, что мой ум был погружен во тьму

И вряд ли угодил бы твоему

25 Классическому вкусу. Упоенный

Игристою струею Геликона

Моих дешевых вин не станет пить.

И для чего в пустыню уводить

Того, кто на роскошном бреге Байи,

30 Страницы Тассо пылкого листая,

Внимал волшебным, звонким голосам,

Летящим по Армидиным лесам;

Того, кто возле Мэллы[37] тихоструйной

Ласкал несмелых дев рукою буйной,

35 Бельфебу видел в заводи речной,

И Уну нежную — в тиши лесной,

И Арчимаго,[38] сгорбившего плечи

Над книгой мудрости сверхчеловечьей;

Кто исходил все области мечты,

40 Изведал все оттенки красоты —

От зыбких снов Титании прелестной

До стройных числ Урании небесной;

Кто, дружески гуляя, толковал

С Либертасом опальным — и внимал

45 Его рассказам в благородном тоне

О лавровых венках и Аполлоне,

О рыцарях, суровых как утес,

О дамах, полных кротости и слез, —

О многом, мне неведомом доселе.

50 Так думал я; и дни мои летели

Или ползли — но я не смел начать

Тебе свирелью грубой докучать,

И не посмел бы, — если б не тобою

Я был ведом начальною тропою

55 Гармонии; ты первый мне открыл

Все тайники стиха: свободу, пыл,

Изящество, и сладость, и протяжность,

И пафос, и торжественную важность;

Взлет и паренье спенсеровых строф,

60 Как птиц над гребнями морских валов;

Торжественные Мильтона напевы,

Мятежность Сатаны и нежность Евы.

Кто, как не ты, сонеты мне читал

И вдохновенно голос возвышал,

65 Когда до высочайшего аккорда

Доходит стих — и умирает гордо?

Кто слух мой громкой одою потряс,

Которая под грузом, как Атлас,

Лишь крепнет? Кто сдружил меня с упрямой

70 Задирою — разящей эпиграммой?

И королевским увенчал венцом

Поэму, что Сатурновым кольцом

Объемлет все? Ты поднял покрывало,

Что лик прекрасной Клио затеняло,

75 И патриота долг мне показал:

Меч Альфреда, и Кассия[39] кинжал,

И выстрел Телля, что сразил тирана.

Кем стал бы я, когда бы непрестанно

Не ощущал всей доброты твоей?

80 К чему тогда забавы юных дней,

Лишенные всего, чем только ныне

Я дорожу? Об этой благостыне

Могу ль неблагодарно я забыть

И дани дружеской не заплатить?

85 Нет, трижды нет! — И если эти строки,

По-твоему, не слишком кривобоки,

Как весело я покачусь в траву!

Ведь я давно надеждою живу,

Что в некий день моих фантазий чтенье

90 Ты не сочтешь за времяпровожденье

Никчемное; пусть не сейчас — потом;

Но как отрадно помечтать о том!

Глаза мои в разлуке не забыли

Над светлой Темзой лондонские шпили;

95 О! вновь увидеть, как через луга,

Пересекая реки и лога,

Бегут косые утренние тени,

Поеживаться от прикосновений

Играющих на воле ветерков;

100 Иль слушать шорох золотых хлебов,

Когда в ночи скользящими шагами

Проходит Цинтия за облаками

С улыбкой — в свой сияющий чертог.

Я прежде и подозревать не мог,

105 Что в мире есть такие наслажденья, —

Пока не знал тревог стихосложенья.

Но самый воздух мне шептал вослед:

«Пиши! Прекрасней дела в мире нет.»

И я писал — не слишком обольщаясь

110 Написанным; но, пылом разгораясь,

Решил: пока перо скребет само,

Возьму и наскребу тебе письмо.

Казалось мне, что если я сумею

Вложить все то, что сердцем разумею,

115 Ничто с каракуль этих не сотрет

Моей души невидимый налет.

Но долгие недели миновали

С тех пор, когда меня одушевляли

Аккорды Арна[40], Генделя порыв

120 И Моцарта божественный мотив;

А ты тогда сидел за клавесином,

То менуэтом трогая старинным,

То песней Мура[41] поражая вдруг,

Любое чувство воплощая в звук.

125 Потом мы шли в поля, и на просторе

Там душу отводили в разговоре,

Который и тогда не умолкал,

Когда нас вечер с книгой заставал,

И после ужина, когда я брался

130 За шляпу, — и когда совсем прощался

На полдороге к городу, а ты

Пускался вспять, и лишь из темноты

Шаги — все глуше — по траве шуршали...

Но еще долго, долго мне звучали

135 Твои слова; и я молил тогда:

«Да минет стороной его беда,

Да сгинет зло, не причинив дурного!

С ним все на свете празднично и ново:

Труд и забава, дело и досуг...

140 Я словно вновь сейчас с тобою, друг;

Так дай мне снова руку на прощанье;

Будь счастлив, милый Чарли, — до свиданья.