О жизни Фукидида мы знаем очень мало. Сохранившиеся сведения в позднем жизнеописании некоего Маркеллина[1], словаре Суды и других античных источниках комбинированы из высказываний самого Фукидида в его труде и составлены по риторической схеме. Даже годы рождения и смерти историка точно неизвестны[2]. Отец Фукидида Олор (из знатного рода Филаидов) был прямым потомком фракийского царя Олора и происходил из афинского округа (дема) Галимунта. По отцу Фукидид был родственником Фукидида из Алопеки, зятя Кимона и знаменитого противника Перикла. Мать Фукидида Гегесипила и его бабка принадлежали к знатному фракийскому роду[3]. Как можно заключить из труда Фукидида, он получил модное тогда риторическое философское и софистическое образование; на него оказали влияние знаменитые современники — оратор Антифонт, философ Анаксагор и софисты Протагор и Горгий из Леонтин[4].
Принадлежа по рождению к «кимоновскому клану», стоявшему в резкой оппозиции к вождю радикальной демократии Периклу, юный Фукидид сознательно перешел на сторону Перикла, подпав под обаяние личности этого знаменитого государственного деятеля[5].
В 430/29 г., как он сам сообщает[6], Фукидид перенес так называемую «чуму» (или моровую язву). Следовательно, он находился в это время в Афинах, а не в лагере под Потидеей.
Семья Фукидида была издавна по своему происхождению связана с Фракией, а сам он вместе с вождями фракийцев арендовал там золотые прииски[7] и пользовался большим влиянием на фракийском побережье.
Об обстоятельствах жизни Фукидида до 424 г. нам ничего не известно. В этом году Фукидид был избран в коллегию десяти стратегов (т. е. членом афинского правительства) и получил под свое командование афинские силы во Фракии, в центре афинских владений — Амфиполе. Выбор Фукидида в стратеги и посылка во Фракию, конечно, объяснялись его связями в этой стране[8].
Спартанцы в это время под предводительством талантливого полководца Брасида совершили смелый поход через среднюю и северную Элладу в Халкидику и побудили ряд союзных с Афинами городов — Аканф, Стагиру и другие — восстать против афинян. Фракийский царь Севф и македонский Пердикка также перешли на сторону Спарты[9].
Фукидид с эскадрой афинских кораблей по неизвестной причине находился у острова Фасос в 25 км от Амфиполя (вместо того чтобы ожидать врага). Товарищ Фукидида по стратегии Евкл командовал афинским гарнизоном в Амфиполе и мог опираться на большинство граждан, сохранявших верность Афинам. Евкл послал Фукидиду просьбу о помощи, но Фукидид опоздал. В начале зимы, ночью, Брасид подошел к Амфиполю, и заговорщики предали ему город[10]. Фукидиду удалось спасти лишь Эйон (соседний город на фракийском побережье)[11]. В Афинах Фукидид был осужден за измену и приговорен к пожизненному изгнанию (январь 423 г.). Даже амнистия 403 г. не коснулась Фукидида, и он получил разрешение вернуться на родину лишь по особому предложению некоего Энобия около 400 г. (после 20-летнего изгнания)[12].
Фукидид, в соответствии со своей тенденцией воздерживаться от всего личного, и не оправдывает себя. Он лишь превозносит талант Брасида как полководца, удачу его в сношениях с изменниками и психологическую проницательность. Все это должно служить оправданием его и Евкла неудачи[13].
Во время изгнания Фукидид, быть может, посетил Спарту, Италию, Сиракузы и Македонию[14]. Скорее всего, он жил все это время во Фракии и посвятил весь свой досуг написанию своего труда[15].
Обстоятельства смерти Фукидида неизвестны. Останки его, по сообщению Плутарха, «перевезены в Аттику и покоятся у Мелитидских ворот, в Кимоновой усыпальнице рядом с могилой сестры Кимона Эльпиники»[16].
Историческая наука в Греции зародилась в VI в. до н. э. в малоазийской Ионии.
Великие ионийские натурфилософы изучали природу «такой, как она есть»[17], рассматривая мир природы (космос) как единое целое[18], а человеческое общество как часть космоса. Свои труды, продолжая эпическую традицию, они писали первоначально в поэтической форме (создавая «поэмы о природе»).
Это умение видеть природу «такой, как она есть», было величайшим достижением философской мысли ионийцев. Для своего выражения оно вскоре потребовало и новой литературной формы: ионийцы создали новый литературный жанр — научную прозу[19].
Одним из создателей научной прозы был философ Анаксимандр (около 611–545 гг. до н. э.). Он старался объяснить космос из единообразных естественных и геометрических принципов и создал первую географическую карту обитаемой земли[20].
Гекатей, сын Гегесандра из Милета (около 540 г. до н. э.), первым перенес исследование природы (φύσις)[21] как целого на область обитаемой земли (οἰκουμένη), рассматриваемой как часть космоса. В своих прозаических сочинениях «Описание земли» и «Родословные» (генеалогии) Гекатей, опираясь на теоретические воззрения Анаксимандра и опыт ионийских путешественников, стремился уточнить карту Анаксимандра и дополнить его теорию возникновения космоса и живых существ сведениями из географии, истории и этнологии[22]. Природу и человеческое общество Гекатей рассматривал, исходя из общефилософских предпосылок.
Гекатей привлек в своих трудах обширный материал народного эпоса, преданий, бытовой новеллы, генеалогических и мифологических рассказов, описаний путешествий и местных хроник. Пользуясь методом рационалистической научной критики, он старался всюду, по возможности, устранить элемент сверхъестественного и сделать мифы и сказания «правдоподобными». Однако при отсутствии каких бы то ни было данных для контроля истинности преданий и мифов критика Гекатея сводилась к рационалистической и психологической интерпретации мифов и к исправлению и сокращению их[23].
Труды Гекатея — удивительная смесь теоретических построений и эмпирики — послужили существенной предпосылкой для возникновения историографии, которая, исходя из тех же принципов ионийской научной критики (что и Гекатей), собирала предания о народах известной грекам части земли.
Гекатей был одним из древнейших представителей ионийской историографии, так называемых логографов, т. e. писателей логоса[24]. Это название утвердилось за ними лишь в Новое время: сами они называли себя «составителями письменных сочинений» (συγγραφεῖς)[25].
Наряду с Гекатеем наиболее выдающимися логографами являлись Харон из Лампсака и Гелланик Митиленский.
Харон из Лампсака — автор древнейшей местной хроники, так называемой «Лампсакской хроники» (Ὦροι Λαμψακηνῶν). Судя по дошедшим до нас отрывкам, в ней излагались события из истории Лампсака с древних времен вплоть до эпохи греко-персидских войн. Значительное место в хронике занимало изложение мифов и легенд фольклорного характера[26].
Гелланик из Митилены был старшим современником Геродота и Фукидида[27]. Он написал много поэтических и прозаических произведений мифологического, этнографического содержания и в жанре хроник. Его мифографические сочинения считались впоследствии основным источником для истории героической эпохи[28]. Критический метод Гелланика заключался в том, что с помощью плоской рационализации он «очищал» мифы и вытравлял из них всю поэзию, превращая в скучное подобие исторического рассказа[29].
Главной заслугой Гелланика было перенесение на почву материковой Греции малоазийских исторических жанров (например, городских хроник). К описаниям нравов «варварских» племен своих предшественников Гелланик присоединил географические и этнографические рассказы и исторические сведения о европейских греческих племенах (фессалийцах, беотийцах, аркадцах, аргосцах и др.). Так, в своем труде «История Аттики» («Атфида») Гелланик излагал историю, предания и обычаи Аттики. Он первым, по-видимому, ввел новый метод хронологии, пользуясь списками жриц Геры в Аргосе и победителей на Карнейских играх в Спарте. В своей «Атфиде» Гелланик применял также счет по афинским архонтам[30].
Стиль Гелланика — сухой; сжатый «научный стиль», лишенный всяких риторических украшений — прямая противоположность «наивному» эпическому стилю Геродота[31].
Следующий шаг в ионийской историографии был сделан Геродотом из Галикарнасса (род. около 484 г. до н. э.): Геродот выдвинул в центр своих исследований человека, и в этом его главная заслуга[32]. Труд Геродота представляет уже решительный переход от «Описания земель» (περιήγησις) к истории в собственном смысле.
Геродот посетил все страны тогдашнего культурного мира, всюду изучал путем расспросов образ жизни, быт, нравы, историю и религиозные обычаи древних народов.
В Афинах (где Геродот нашел свою вторую родину) он сблизился с кружком знаменитого афинского государственного деятеля Перикла (в который входили жена Перикла Аспасия, философ Анаксагор, художник Фидий, трагик Софокл и др.). Под влиянием личного обаяния Перикла и его окружения Геродот проникся симпатией к Афинам. Отсюда афинофильская тенденция его труда: прославление афинян — «спасителей Эллады» (VII 139) и умаление заслуг противников афинян коринфян и беотийцев.
Собранные им в результате исследований (ἱστορίη) сведения Геродот изложил в дошедшем до нас труде, впоследствии получившем название «Музы».
В отличие от логографов (которые обычно давали разрозненное описание отдельных местностей и народностей), пестрый, архаически разнородный материал труда Геродота объединен великой темой борьбы Востока и Запада.
Не зная местных языков, Геродот был вынужден пользоваться рассказами посредников-переводчиков, проводников, жрецов и др.[33]. Поэтому его сообщения часто относятся к области фольклора и иногда передают исторические факты в искаженном виде[34]. В основном, однако, эти факты подтверждаются археологическими раскопками и сведениями из других источников[35].
Геродот был прямым продолжателем Гекатея Милетского и многое заимствовал у него[36]. Так, он взял у Гекатея его универсальную картину мира, его рационализм и этнографические экскурсы (в географических частях своего труда Геродот следует даже стилю Гекатея)[37]. В подражание своим ионийским предшественникам Геродот сам, будучи дорийцем, пишет на ионийском диалекте.
Наряду с законченным рассказом (ионийский логос) Геродот ввел в свое повествование целый ряд фольклорных рассказов (новелл), персонажами которых являются бытовые или исторические лица[38].
Так, первая половина труда Геродота (кн. I–IV) представляет обрамляющий рассказ (логос), в который вставлены отдельные эпизоды-новеллы[39].
Во второй части своей «Истории» (кн. V–IX) Геродот дал описание греко-персидских войн, в которое вставлены ряд новелл и несколько больших отступлений (история Спарты, Писистратидов, Клисфена, Алкмеонидов и пр.). Борьба эллинов с персами для Геродота — это борьба свободы против рабства, эллинской скромности и простоты против варварской роскоши, сознательной индивидуальной доблести против безличной массы рабов, гонимых бичами надсмотрщиков.
Своим рассказом о деяниях эллинов и варваров Геродот (следуя эпической традиции) стремится доставить слушателям и читателям наслаждение. Однако его главная цель в том, «чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение и великие и удивления достойные деяния как эллинов, так и варваров не остались в безвестности» (1, 1).
Под влиянием рационализма «эпохи эллинского просвещения» Геродот иногда высказывает сомнение в некоторых чудесных рассказах (например, V, 86), но факт божественного вмешательства в человеческую жизнь для него очевиден.
В новеллах Геродота, как это и естественно, часто имеют место сказочные явления и чудеса. Он верит в вещие сны и гадания. Вместе с тем в речах персонажей (например, египтян и персов) встречаются смелые рассуждения на темы, модные среди софистов «эпохи просвещения»[40].
В мире, по мнению Геродота, царит неодолимая божественная сила (τό θεῖον). Божество, с одной стороны, хранитель нравственного миропорядка; оно карает людей за неправду и «чрезмерность», а с другой стороны, завидует человеческому счастью. Кара и зависть божества — реальные факторы исторического процесса.
Так, например, боги отдали Азию во владение варварам, а Европу — эллинам. Ксеркс, напав на Элладу, проявил высокомерие, заносчивость (ὕβρις) и стремление захватить больше (πλεονεξία) (т. е. подняться выше положенного ему непостижимой судьбой уровня). Он совершил преступление, за что и понес возмездие от божества[41].
Геродот ставит себе задачу установить истину (ἀλήθεια) (VI, 82). Когда это невозможно ввиду противоречивости известий, он оставляет за собой право верить или не верить сообщениям. Однако он считает необходимым передавать «все, что рассказывают» (VII, 152). Других методов отбора материала и исторической критики Геродот еще не знает.
Геродот чужд всякой заносчивости и враждебности к «варварам». Он бесстрастно и спокойно повествует о странных для грека варварских обычаях и в отдельных случаях признает даже превосходство варваров над эллинами. Особенно сильное впечатление произвела на Геродота древность памятников египетской культуры, и он склонен признать даже зависимость эллинской культуры и религии от египтян[42].
Геродот писал свою историю, наблюдая бурную политическую жизнь Афин после персидских войн как бы «над схваткой», так как в своем родном Галикарнассе не знал жизни полиса.
Стиль Геродота, композиция, лексика и антитетическая форма речей его персонажей (за и против), обрисовка положений и действия показывают влияние эпоса, аттической трагедии и софистов. С другой стороны, видно традиционное искусство фольклорной греко-восточной новеллы. Рассказ Геродота нетороплив, эпически спокоен. Для него характерны короткие паратактические предложения, простота лексического отбора, любовь к метким выражениям и пословицам[43].
В противоположность Геродоту предмет исследования Фукидида ограничен и не выходит за пределы влияния эллинского полиса. Труд Фукидида — это современная ему история, историческая монография о Пелопоннесской войне. Названия сочинение, по-видимому, не имело[44]. Вместо него автор в первом абзаце (I 1) дает тему: «Фукидид-афинянин описал войну пелопоннесцев с афинянами, как они воевали между собой».
Весь труд Фукидида сохраняет свойственный всей античности характер художественного повествования, за исключением так называемой «Археологии», которая построена как исследование с приведением аргументов[45].
Изложение военных событий начинается со II книги (глава I) (конец марта 431 г. до н. э.) и обрывается на 411–410 гг. до н. э. (конец VIII книги, 21-й год войны)[46]. Конец войны — капитуляция Афин в 404 г. — указан в так называемом втором введении (V 26, 1). Сам Фукидид, однако, определенно говорит, что закончил свой труд.
Характерной особенностью труда Фукидида является наличие во всех книгах (кроме VIII) прямых речей персонажей. Отсутствие речей в VIII книге, а также внезапный обрыв рассказа привели античных критиков к домыслам о неподлинности VIII книги[47].
При господстве так называемых «Тридцати тиранов» Фукидид якобы покинул Афины и отдал свой труд на хранение отцу Ксенофонта. Сам Фукидид якобы не успел отредактировать VIII книгу или не мог это сделать по болезни.
Диоген Лаэрций сообщает, что издал труд Фукидида Ксенофонт[48][49]. Издание труда акад. С. А. Жебелев относит ко времени 394/93 и 391/90 гг. до н. э.
Уже античные критики находили, что в разных частях труда Фукидида материал обработан неравноценно, приписывая это болезни историка в период работы над VIII книгой[50]. Дионисий Галикарнасский даже считал VIII книгу вообще не принадлежащей перу Фукидида; авторы I и VIII книг, по его мнению, — разные люди, они отличаются друг от друга художественными взглядами (ὑπόθεσις) и талантом (δύναμις)[51].
Современные ученые, не сомневаясь в подлинности, отмечают в VIII книге (и отчасти в V книге) «бесспорное мастерство рассказа, но некоторую обрывистость в соединении частей»[52], «отсутствие окончательной редакции и краткость изложения»[53]. Источники в IV, V и VIII книгах частично приведены в виде сырого материала, и потому рассказ неравноценен[54].
Содержание труда Фукидида делят хронологически в зависимости от степени подробности изложения на 5 частей[55].
A. Большое введение (I).
B. Архидамова (десятилетняя) война (II 1 — V 27).
C. «Гнилой», или Никиев мир (V 27 — VI 7).
D. Сицилийский поход (VI 8 — VIII 6).
E. Декелейская и Ионийская войны (VIII 7–109).
Часть А содержит: большое введение и так называемую «Археологию». Это — не исторический рассказ, а введение, иллюстрирующее важность и значение рассматриваемой историком темы. События прошлого, по сравнению с грандиозными событиями этой войны, совершенно незначительны, да и вообще о прошлом мало что можно сказать, поскольку о нем, в сущности, ничего не известно[56]. «Большое введение» (так называемый первый проэмий) описывает также предысторию войны (дипломатическая борьба 433/432 г.; см. I 126–146) и историю так называемого «Пятидесятилетия» (189–118) (или «Пентеконтаэтии» 480/79–440/39 гг.). Цель этого введения: отчасти пояснить точку зрения Фукидида на неизбежность войны в результате более глубокой причины (ἀληθεστάτη πρόφασις) страха Спарты перед ростом афинской мощи после персидских войн, отчасти же для связи с концом «Истории» Геродота[57]. Объяснение динамики, приведшей к войне, дано в речах в Спарте (I 66–88; I 119–125) и в первой речи Перикла (I 140–144), и изложены перспективы войны: оборонительный план Перикла и доводы в его пользу (II 11 сл.,·83 сл.). События на Керкире (124–55) и в Потидее (156–65).
Часть В изложена более кратко и неравномерно. Так, рассказ об Архидамовой войне (431/30–422/21 гг.) занимает лишь немногим больше половины среднего числа страниц рассказа о Сицилийском походе (D) и только половину рассказа о 17-м и 19-м годах войны (415/14 и 413 гг.). События самой Архидамовой войны описаны также неравномерно: так, рассказ о 5-м годе войны (427 г.) вдвое короче 2-го (430 г.) и в 3 раза подробнее 9-го года (423 г.)[58]. В надгробной речи Перикла во вневременно́м плане дана идеальная картина афинской демократии и афинского образа мыслей в виде контраста с непосредственно следующим описанием «чумы» (II 47–53). Последняя речь — завещание государственного деятеля своему потрясенному страстями народу (γνώμη «благоразумие» Перикла и ὀργή «запальчивость» народа) с пророчеством о падении Афин в случае отказа от его плана. «Чума» в Афинах. Новая тематика (II 71–72). Блокада Платей. Сила и право. Митилена и Платеи. Перенесение проблемы силы во внутреннеполитические отношения; «патология» войны: смуты и ужасы междоусобной войны на Керкире. Нравственное разложение (вырождение) в Афинах как последствие войны и эпидемии. Клеон и Брасид. Замкнутое в себе изображение трехлетия 425/24–422 гг. Успех под Пилосом. Потери во Фракии и поражение при Делии (IV 89). Смерть Клеона и Брасида под Амфиполем (V 10). Время для заключения почетного мира в 425 г. упущено. Поворотный пункт войны (IV 59): сицилийские города прекращают войну между собой из страха перед экспансией афинян и их высокомерием (ὕβρις, IV 65, 3). В некоторых пассажах находим явные следы авторской (или редакторской) недоработки[59].
Часть С охватывает 5 1/2-годичный период так называемого «гнилого» мира. Во «втором введении» (V 26) Фукидид объясняет, почему он продолжает свое повествование, хотя война со Спартой прекратилась (до осени 414 г.; VI 105, 1). События «гнилого» мира описаны очень кратко. Подробнее рассказывается о мантинейском походе и о неудаче при Мантинее. Особо подчеркнуто первое выступление Алкивиада (V 43–48). Его неудачная союзническая политика и честолюбивое стремление играть первую роль в союзе вместе с бессмысленными мечтаниями афинского демоса о гегемонии привели к возобновлению войны (VI кн.). Кульминации рассказ достигает в так называемом мелосском диалоге (V, 85–113). Это — важнейший эпизод для общей темы труда и намечающегося драматического стиля в части D. Маленький островок, желающий остаться нейтральным, не может спастись, а большой остров — Сицилия — способен прекрасно защищаться[60] (контраст: Мелос — Сицилия).
Часть D — наиболее законченная. В ней идет речь о событиях всей войны (VI 7, 4; 93, 4; VII 18, 4; cp. VII 9; 44, 1; 85, 5) и дважды о событиях 404 г. и более поздних (VII 57, 2; VI 15, 3–4). Возможно, что здесь налицо недосмотр самого автора или редактора[61]. Сицилийский поход (415/14–413/12 гг., кн. VI–VIII 1) изложен в 5 раз подробнее, чем время «гнилого» мира[62]. Даже в прекрасно обработанном рассказе о Сицилийском походе описание событий дано неравномерно и речи распределены беспорядочно[63]. Конец афинского преобладания (на границе VI и VII книг): речь Алкивиада в Спарте (VI 89–92) и прибытие Гилиппа в Сиракузы (VII 1–2). Трагический образ Никия: против воли ему предназначено руководить походом до его горького конца. Трагической фигурой, однако, является не отдельная личность — Никий или Демосфен, — а город Афины и его войско[64]. Рассказ о Сицилийском походе — совершенно изолированная часть, хотя и неотделимая от истории Пелопоннесской войны. Вначале: этнографический экскурс (эквивалент к «Археологии» I книги, VIII 6, 1–6) и три речи в Афинах и две в Сиракузах в ожидании нападения (VI 9–23; 33–40). В конце (VII 57–59) список народностей вроде перечня боевых сил Ксеркса у Геродота (VII 59–100); три речи военачальников перед началом последней морской битвы (VII 61–68; 69, 2); патетическое изображение битвы; речь Никия перед безнадежным маршем внутрь страны (VII 77). Эпилог: воздействие катастрофы на афинян (VIII 1).
Часть E (Декелейско-Ионийская война) характеризуется отсутствием речей, и в ней те же признаки незавершенности, как и в С, тем более что она резко обрывается на 411 г. и содержит рассказ о 2 годах только в 109-й главе VIII кн.[65]. «Введение» (VIII 2–6) явно выделено. Рассказ о морской войне производит впечатление нарастания и спада событий на политической сцене. Главная фигура — Алкивиад, который по очереди вступает в соглашения со Спартой, Персией и Афинами. Четыре кульминационных пункта: 1) победа Спарты в борьбе за персидскую помощь [три договора с Персией (VIII 18; 33; 58), по которым Иония (побережье) признается «царской землей»]. 2) Олигархический переворот в Афинах (VIII 67–69). 3) Афинский флот у Самоса отказывается признать олигархическое правительство и призывает Алкивиада (VIII 72–82). 4) Восстановление демократии в Афинах (VIII 89–98) и начало новых военных действий.
Драматизм рассказа Фукидида проявляется в композиции: в драматической резко контрастной группировке событий и в разработке отдельных эпизодов (надгробная речь Перикла и описание «чумы», сицилийская катастрофа; последние два эпизода — шедевры мировой литературы)[66].
В основном композиция труда Фукидида тесно связана с его способом изложения военных событий по летним кампаниям.
Фукидид писал современную историю и, живя в Афинах, до своего изгнания (424 г.) мог как очевидец наблюдать происходящее. Во время 20-летнего изгнания он собирал сведения от непосредственных участников или лиц, стоявших близко к событиям. Он приводит подлинные тексты договоров (IV 118; V 18, 47; VIII 18, 37, 58), надписи и пр.; ссылается на поэтов и логографов [называет по именам Гелланика (I 97)]; несколько раз полемизирует с Геродотом (например, II 67), правда, не называя его. Для исторического экскурса о Сицилии он использовал труд Антиоха Сиракузского[67].
Фукидид начал свой труд, по его собственным словам (I 1), сразу же после начала войны, убедившись в ее исключительном значении, и продолжал собирать материалы на протяжении всей войны[68].
Война сделала Фукидида историком. За время своего 20-летнего изгнания Фукидид вырос духовно и интеллектуально, но оставался до конца под обаянием великой личности Перикла. Катастрофа 404 г. (так называемый «порог») и ужасы войны, которые он наблюдал au-dessus de la mêlée, должны были потрясти его психику. Старик, вернувшийся из изгнания на развалины родного города, и зрелый человек, покинувший родину в расцвете ее могущества, — это, конечно, разные люди с различным миросозерцанием.
Фукидид не просто описывает войну, события которой ему довелось наблюдать самому или получать о ней сведения от информаторов, но он проецирует на свою историю весь свой опыт и результаты своих раздумий, вылившихся в определенную систему взглядов к моменту окончания войны.
Уже около полутораста лет ученые изучают так называемый «Фукидидовский вопрос». С тех пор изменилась сама постановка вопроса: как методы исследования, так и выводы, сделанные на его основе.
Изучение «Истории» Фукидида («Фукидидовский вопрос») сводится к следующим проблемам: 1) Как возник труд Фукидида? 2) Следует ли допустить развитие исторической мысли у Фукидида и если да, то как она развивалась? 3) Как возникли отдельные части? 4) Как работал Фукидид: как он собирал свой материал, как и когда составлял план (т. е. как изменялась форма текста его труда)? 5) Как менялись точки зрения Фукидида в процессе его работы (так называемое биографическое направление исследования Фукидида)?[69] 6) Повлияло ли падение Афин на суждение Фукидида об афинском «империализме» и о самом Перикле? 7) Ввиду незаконченности труда Фукидида можно ли предполагать отсутствие окончательной его редакции?
Усилия многих ученых привели к решению некоторых частных проблем «Фукидидовского вопроса». Так, например, безусловно установлено, что сам Фукидид не только начал собирать материал для своей истории, но и принялся за него (11,1: ξυνέγραφε) в начале войны. «История» Фукидида содержит один намек на падение Афин (II 65, 12) и несколько намеков на события, происшедшие через 27 лет после начала войны. Это, безусловно, вставки, сделанные в уже готовый рассказ, так как один пассаж (II 23, 3) не мог быть написан позднее последней декады столетия. Существует много доказательств незаконченности VIII книги и других частей труда. С другой стороны, «История» содержит совершенно законченные части (например, VII книга — Сицилийский поход) рядом с неполными и написанными эскизно частями.
Ученые-аналитики, признающие изменение взглядов и методов Фукидида в процессе его работы, стремятся установить, с какой точки зрения написана та или иная часть его труда. Для своих выводов они ищут «косвенные доказательства» и «противоречия» в самом труде Фукидида (как это делали гомеровские критики в XIX в.) и стараются выделить «ранние» и «поздние» слои историка. Критериями (методами) для установления «раннего» или «позднего» Фукидида являются: 1) ссылки или незнание Фукидидом событий (которые могут быть датированы другими источниками); 2) стадия развития взглядов самого Фукидида, которую раскрывает данный пассаж[70]. Незнание поздних событий Фукидидом установить гораздо труднее[71].
Первый метод дает малонадежные (и скромные) результаты[72]: ссылка на поздние события (в раннем контексте), конечно, не может быть написана рано, но может быть поздней вставкой[73].
Второй метод исходит из предположения, что Фукидид долго писал свой труд; материал рос на его глазах, и сам он рос вместе с материалом. Этот метод в искусных руках может приводить к различным и даже противоречивым результатам[74].
Уже около 150 лет тому назад Улльрих предположил, что Фукидид, убедившись в 421 г., что война не кончилась, изменил точку зрения (и внес соответственные изменения в свой труд)[75].
В одной из последних работ Эндруз приходит к выводу, что полное единство взглядов невероятно: Фукидид молодым человеком порвал со своими «кимоновскими» связями и поддался очарованию Перикла. Первая редакция Фукидида — это защита Перикловой позиции. Позднее Фукидид подверг критике эту позицию Перикла и пришел к выводу о «наиболее достоверной причине» (ἀληθεστάτη πρόφασις) — именно опасение Спарты экспансии Афин. Эта новая точка зрения не направлена против Перикла, а скорее против своего прежнего мнения[76].
Шадевальд признает даже полную перемену взглядов Фукидида; ему возражает Эндруз[77].
Выдающиеся представители второго метода Э. Шварц и Поленц предполагают у Фукидида две редакции и (путем отыскания «противоречий») выделяют «ранний» и «поздний» слои[78]. Мотивом для переработки Фукидидом своего труда (после 404 г.) было его стремление защитить Перикла и афинскую «архэ» от нападок олигархов (т. е. апологетическая тенденция)[79]. Наличие такой тенденции в тексте указывает, по мнению Шварца, на то, что данный пассаж переработан после «катастрофы 404 г.», т. е. указывает на более поздний слой[80]. Но каким же был план Фукидида до этой тенденции?
Для обоснования теории двух слоев (редакций) Э. Шварц выдвигает два постулата. 1) Представление о «наиболее достоверном поводе» (или причине) к войне (ἀληθεστάτη πρόφασις, I 23) составилось у Фукидида будто бы еще до «катастрофы 404 г.». Вероятнее, что Фукидид убедился лишь после падения Афин[81] в том, что афинская экспансия — «наиболее достоверная причина войны». Перикл всегда считал Афины и Спарту естественными врагами (Эллада, по его мнению, слишком мала для обеих держав) и поэтому в 433 г. сознательно шел на разрыв с Пелопоннесским союзом. Как верный сторонник Перикла, Фукидид до катастрофы считал план и расчеты Перикла безусловно правильными, полагая, что исторические события развертывались по срокам, предусмотренным Периклом, и надеялся на победу[82]. 2) В I–II книгах Фукидид придает Периклу значение, которое ему стали приписывать лишь после «катастрофы 404 г.», когда Фукидид начал исправлять свой труд в целях апологии Перикла. Второй постулат Шварца рушится вместе с падением первого.
Аналитики, таким образом, пытаются установить изменение во взглядах Фукидида и в свете его труда проникнуть в личность историка. Однако они не согласны между собою в отношении «ранних» и «поздних» слоев в труде Фукидида и о роли издателя (редактора). Один из последних исследователей (автор статьи о Фукидиде в Realenzyklopädie) заявляет: «…в труде Фукидида существуют разные слои, но определить их хотя бы с приблизительной точностью невозможно. Мы знаем немногим больше того, что уже знал около полутораста лет назад Улльрих. У нас есть только ряд более или менее надежных ранних косвенных доказательств. Однако развитие взглядов историка и теперь, как и раньше, от нас скрыто»[83].
Унитарии считают результаты аналитиков ненадежными. Единство труда Фукидида они видят в системе и методе его работы и в единстве содержания. Так, Финли пришел к выводу о единообразии Фукидида, который, по его мнению, никогда не менял своих взглядов[84], а Патцер предлагает даже вообще снять «Фукидидовский вопрос», подчеркивая отсутствие всяких следов позднего слоя[85].
Большинство современных ученых склоняются теперь к средней линии между унитариями и аналитиками.
Стоящая на позиции «умеренных» унитариев исследовательница Фукидида Ж. де Ромийи устанавливает: 1) отсутствие надежного критерия для «поздних» взглядов Фукидида; 2) невозможность точной датировки «раннего» слоя. Цель Фукидида, по Ж. де Ромийи[86], — оправдание афинского «империалистического» идеала против лаконофилов. Фукидид хочет внушить читателю мнение о единой войне (но говорит об этом лишь в V книге). Сначала Фукидид будто бы хотел рассказать только о 10-летней войне. Согласно де Ромийи, путем выбора отдельных мест — «ранних признаков» составления труда — нельзя решить вопрос о позднем составлении всего труда[87]. Де Ромийи полностью отвергает гипотезу «слоев» и связывает вопрос о происхождении труда Фукидида с главной темой — отношением Фукидида к афинскому «империализму»[88]: изменилось ли отношение Фукидида (за время написания труда) к афинскому «империализму»? Фукидид исключает (или замалчивает) политику Перикла, приведшую к войне[89]: он подчиняет все причины наиболее глубокой и «самой достоверной причине» (άληθεστάτη πρόφασις). Эта «наиболее достоверная причина» возникла уже 50 лет назад и сделала войну неизбежной[90]. С точки зрения Ж. де Ромийи, эта причина (ἀληθεστάτη πρόφασις) существовала сначала[91], но тема афинского «империализма» обработана яснее в независимых частях (например, в экскурсе о «Пятидесятилетии»), а после «катастрофы 404 г.» стала собственной темой Фукидида[92]. Сравнение отдельных пассажей, где аналитики находят противоречия, по мнению де Ромийи, показывает лишь легкое изменение ориентации или тона[93].
Книга Ж. де Ромийи сильно подрывает позиции аналитиков и пока является последним словом умеренных унитариев[94].
«Фукидидовский вопрос», однако, все еще продолжает оставаться нерешенным в современной науке.
Характерной особенностью «Истории» Фукидида являются вставленные в историческое повествование о событиях (ἔργα) прямые речи (λόγοι)[95]. Речи входят в стилистическую ткань труда Фукидида как органический составной элемент. События (ἔργα) Фукидид старается изображать «объективно», в речах же содержится часто субъективная оценка. «Что до речей, — говорит сам Фукидид, — …то в точности запомнить и воспроизвести их смысл было невозможно… Но то, что, по-моему, каждый оратор мог бы сказать [в определенной ситуации] существенно важного [τὰ δέοντα] по данному вопросу (причем я, насколько возможно ближе, придерживаюсь общего смысла[96] [ξυμπάσα γνώμη] действительно произнесенных речей), это я и заставил их говорить в моей истории»[97].
Речи — средство исторического осмысления событий, как бы «психологический комментарий к ним»[98]. Лишенная речей «История» Фукидида оставалась бы сухой хроникой, по стилю похожей на сочинения Гелланика: без речей пропала бы живая игра чувств и мыслей, которая очаровывает нас в повествовании Фукидида.
Иногда в речах излагается собственная концепция автора, выбранная из того, что «должно было быть сказано (τὰ δέοντα) персонажами в данной ситуации существенно важного»[99], причем и здесь он верен своему принципу максимального самоустранения, излагая мнение от лица разных персонажей. Нередко Фукидид объединяет речи попарно (по схеме: речь и возражение) в антитетические группы наподобие Протагоровых антилогий (опровержений)[100], чтобы осветить вопрос с противоположных точек зрения. В таких антилогиях авторская позиция Фукидида скрыта[101]. Стилистически речи действуют как высказывания персонажей, а не Фукидида, цель которого — лишь показать, что они могли или должны были сказать.
Выступая перед читателем то как афинянин или спартанец, то как Перикл, Клеон, Алкивиад или Никий, Фукидид, вероятно, придумал как речи, так и ситуации в духе исторической правды, а не точно передал выраженные в действительно произнесенных речах взгляды ораторов[102].
Функции речей у Фукидида, таким образом, можно свести к следующему: 1) Вставленные в определенные ситуации, речи подготовляют и обусловливают дальнейшие события. 2) Обнаруживая планы ораторов, они раскрывают характеры политических деятелей и делают понятной связь между мышлением (решением) и действием (внешние факты сводятся к психологическим, духовным мотивам). 3) Воздействие речей обнаруживается в политических мероприятиях (драматическая функция)[103]. 4) Речи осмысляют вопрос с противоположных точек зрения (типическо-дидактическая функция)[104].
В речах своих персонажей Фукидид дает блестящие образцы политического красноречия: здесь он делает именно то, что сам порицает у Геродота, «создавая приятное для слуха»[105].
Однако Фукидид мало дифференцирует стиль речей своих персонажей. Обычно ораторы говорят языком Фукидида. Исключение составляют речи Перикла. Страстный поклонник Перикла, Фукидид пытается воспроизвести смелую образность речи великого государственного деятеля. Особенно в эпитафии сохранен величавый ритм в соединении с прерывистостью движения и строгой ораторской логикой, покорявшей сердца и мысли слушателей. Иногда сама форма речей характеризует ораторов: например, краткая грубость Сфенелаида (I 85) и дерзкая пылкость Алкивиада (например, VI 16 сл.). Однако драматическая правда речей обычно присуща содержанию, а не форме. Стиль речей Фукидида весьма своеобразен: он характеризуется богатством мыслей, соединенным со сжатостью изложения, что создает трудности и для их понимания читателем[106].
О мировоззрении и взглядах Фукидида, о его симпатиях и антипатиях можно заключить, исходя из содержания его труда, высказываний персонажей в речах и в редких случаях из прямых заявлений самого автора.
Предпосылками исторических взглядов Фукидида являются: ионийская натурфилософия; современная ему медицинская литература V века; софистическо-риторические теории Протагора и «наука освоения жизни» (τέχνη τοῦ βίοῦ)[107]; аттическая трагедия и Сократ[108].
Фукидид противопоставляет свою историю, метод и тему трудам, темам и методу своих предшественников: Гомеру, логографам и Геродоту.
Свой метод Фукидид определяет словом ξυγγράφειν («описывать»), а метод логографов и Геродота — словом ξυντιθέναι («слагать») (11). Он подчеркивает этим, что логографы чисто механически, без критической проверки лишь «составляют вместе» добытые ими сведения, заботясь лишь о популярности и занимательности сведений, а не о их надежности. Фукидид заявляет, что не будет приукрашивать и преувеличивать события и исключает из своего труда все мифическое (сказочное) и анекдотическое (I 20–22).
Ограничивая свою тему только историей Пелопоннесской войны (современником и участником которой он был), Фукидид отказывается от описания далекого прошлого и истории и этнографии варварских племен, чему посвящают свои труды Геродот и логографы (I 1)[109].
Фукидид стремится выявить политические силы и сделать понятным ход исторических событий путем углубления отдельных ситуаций и с помощью композиционных средств. Он отказывается от биографических, технических и политических подробностей. Психологические факторы, заложенные в человеческой натуре, ее моральные и социальные качества являются для Фукидида последними причинами событий.
Несмотря на односторонний подбор событий (и даже намеренное умолчание о некоторых фактах), при полном игнорировании культурно-исторической точки зрения[110], Фукидид все-таки достигает глубокого понимания имманентных факторов исторического процесса «в соответствии с природой человека» (κατὰ τὸ ἀνθρώπινον).
Уже Геродот начинает свою «Историю» с установления причин конфликта между Азией и Европой, отыскивая виновников войны (кто первый вступил в ссору)[111].
Враждующие «партии» в Элладе, естественно, в целях борьбы с противником взваливали ответственность за начало войны друг на друга.
Фукидид заявляет, что его цель — «отыскание истины» (ζήτησις τῆς ἀληθείας, I 20–21)[112] и польза в будущем (I 24, 4; II 42).
Он отказывается от сенсации и утрировки в противоположность поэтам и логографам (как Геродот), которые сочиняют истории (более изящно, чем правдиво), в большинстве ставшие баснословными и за древностью лет не поддающиеся проверке (I 21,1).
Вопрос ставится Фукидидом совершенно по-иному (123, 6): естественно-научный метод он переносит в сферу политической истории для изучения проблемы возникновения войны. Устраняя причину возникновения войны из морально-правовой сферы — виновности, Фукидид придает отысканию истины новый смысл. В духе ионийской натурфилософии он толкует политическую историю как часть истории космоса[113].
Устанавливая, как врач, по симптомам диагноз и причины болезни, Фукидид различает «коренные» причины и «непосредственные поводы», из-за которых разразилась война[114].
«Объективная» причина войны — это тайная борьба противоположных сил, приведших политическую жизнь Эллады к болезненному кризису. Познание этой «объективной» причины войны поднимает историка над борьбой партий и снимает вопрос о «виновниках войны»[115]. Отсюда возникает требование наибольшей точности (ἀκρίβεια. I 22, 2; V 26, 5) в исследовании прошлого и при установлении событий современности и критической оценки показаний свидетелей. Свидетелей нужно выбирать не случайно, но принимая во внимание их предубеждения и силу памяти во избежание ошибок (122, 3) и воздерживаясь от собственного мнения (ούδ’ ὡς ἐμοί δοκει). Однако (что весьма странно для нас) Фукидид умалчивает об источниках своей информации.
Все же, несмотря на провозглашаемое Фукидидом стремление к отысканию истины и точности в передаче фактов, мы находим у него явные элементы субъективизма и даже пристрастия. Субъективизм проявляется главным образом в его оценках и в отборе фактов (умолчании об одних событиях и подчеркивании других, иной раз вовсе незначительных)[116].
Фукидид устанавливает аксиому повторяемости судеб отдельных людей и народов, ссылаясь на неизменность свойств человеческой натуры (φύσις). На этой аксиоме основано и ожидание им пользы от своего труда, и предпосылка цели написания «Истории»: ведь в силу неизменности причины — психологического фактора — факты «по свойству человеческой натуры» (I 22, 4) могут когда-нибудь вновь повториться[117].
Фукидид ставит себе новую в морально-политическом смысле практическую задачу (I 22, 4; II 48, 3): сообщить государственным деятелям необходимые знания о типических изменениях в жизни людей для целесообразного руководства государством.
Как ученик Гиппократа, Фукидид устанавливает диагноз явления и дает точную картину комплекса патологических симптомов болезни полиса, имеющего свойства повторяться, так же как он устанавливает, подобно врачу, комплекс симптомов эпидемии «чумы» (II 48) ввиду возможности ее вспышки в будущем[118]. Врач изучает типическое клиническое поведение больного, а историк — Фукидид — также его типическое политическое поведение: эта хорошо выполненная задача, по Фукидиду, и есть «достояние навеки»[119].
Психологический принцип — «свойство человеческой натуры» (ἀνθρωπεία φύσις) угнетать окружающих (сильный всегда господствует над слабым) — и есть общий закон исторического развития, устанавливаемый Фукидидом (взамен принципа классовой борьбы)[120]. Наряду с психологией отдельных личностей Фукидид говорит и о психологии коллектива (но это не классы, а олицетворение государства)[121].
Человеческая натура (φύσις), независимо от племени, рода, пола и возраста ее носителей, имеет некоторые общие черты. Эти черты — стремление к свободе (ἐλευθερία), эгоизм, желание властвовать над другими (τῶν ἄλλων ἀρχή) и воля «захватить побольше» (πλεονεξία)[122].
Человеческий характер (τρόποι) изменяется в зависимости от индивидуальных особенностей натуры (φύσις), которая остается неизменно эгоистической. Под давлением обстоятельств (τύχη) натура либо изменяется в направлении к «зверству» (III 81, 5; ὠμότης как на Керкире) и к вырождению (III 83, 1: κακοτροπία) или к облагораживанию, как в Перикловых Афинах (под влиянием стремления к свободе — ἐλευθερία).
Группам людей (например, народному собранию или войску) свойственны явления массового психоза, такие как панический страх, потеря мужества при неудаче, ужас перед внезапной опасностью (в войске), причуды и капризы политически активной народной массы[123]. Эти антисоциальные черты человеческой натуры противоположны «закону» (νόμος) как человеческому установлению. Человеческая натура [за исключением ее неизменного эгоистического характера (τρόποι)] стихийно развивается с возрастом и в племени и незаметно приспособляется к событиям, действиям и к изменениям политических учреждений[124].
В политической истории (так же как и в космосе) господствуют слепые стихийные силы (непредвиденное стечение обстоятельств, стихийные явления, землетрясения, эпидемии и пр.), которые нарушают причинный ход исторических событий. Все эти силы объединяются понятием τύχη («слепой случай»). О том, что входит в сферу τύχη, историк может только сообщать. Сфера τύχη иррациональна и не подчинена этическим нормам. Эта иррациональность[125] проявляется не только во внезапных ударах судьбы, но и в человеческом поведении. Влияние τύχη всегда пассивно; эта безличная сила оказывает решающее влияние на успех человеческих замыслов, она может вредить или помогать людям[126].
Напротив, все то, что в истории восходит к человеческим замыслам, решениям, планам (γνῶμαι), историк выводит из законов человеческого мышления, расчетов и воли[127].
C помощью возможно более объективного изложения материала и своего искусства Фукидид выявляет в исторических событиях духовные и политические силы (которые подчинены непредвиденной случайности и неизбежности). Эти события, представлявшиеся современникам трагическими несчастьями (παθήματα), он с художественной правдой раскрывает как необходимые и неизбежные и вызывает чувства трагического потрясения, сострадания и жалости к людям. Но вместе с трагическим восприятием читателем таких незабываемых эпизодов, как описание «чумы» (II 47–54), осады и падения Платей (II 71–78; III 20–24; 52–68), последней битвы у Сиракуз и событий у Микалесса (VII 29–30), он (читатель) постигает философию истории[128].
Хотя Фукидид и не верит в абсолютное могущество разума, но все же сохраняет веру в возможность человека влиять на ход исторических событий; он допускает (правда, весьма ограниченную) свободу воли и только для великих исторических личностей, которых он признает до некоторой степени самостоятельным фактором исторического развития[129] (например, Фемистокла и Перикла). Великие люди (как Фемистокл) могут предвидеть ход исторических событий. Их задача — правильно руководить, сдерживая дурные природные качества народной массы (ὀργή «раздражение», ὕβρις «заносчивость», πλεονεξία «стремление захватить побольше»)[130]. Они сознательно намечают ход исторических событий, борясь с исторической неизбежностью (ϰατὰ τὸ ἀὸρώπινον)[131] с помощью своей способности предвидения (πρόνοια, например, Фемистокл и Перикл)[132] и ясности суждения (τὸσαφές). Отсюда возникает трагическое противоречие между возможным правильным решением (например, продолжением политики Перикла) и ложными решениями его преемников. Люди ординарных способностей (как, например, Клеон) часто действуют так, будто им всегда будет сопутствовать удача (εὐπορία τῆς τύχης), в уверенности, что всегда справятся с обстоятельствами, Однако это иллюзия.
Трагическая ὕβρις афинского демоса — это его стремление к фактически необоснованному иллюзорному прожектерству[133]. Если великим государственным деятелям удается на некоторое время обуздать «заносчивость» (ὕβρις) народа, то в государстве наступает краткий период процветания[134]. Однако в конце концов ὕβρις все-таки прорывается и достигает кульминационного пункта во время войны и междоусобицы. Затем неизбежно следуют возмездие и катастрофа[135]. Фукидид довольствуется лишь психологическими характеристиками обеих сторон и прямо не говорит, что сицилийская катастрофа является небесной карой за ὕβρις афинян — это лишь расплата за целый ряд политических ошибок и просчетов. Однако он незаметно подводит читателя к такому выводу, «искусно оттеняя структурный план своего труда и приближая его к патетической трагедии»[136]. Он создает патетическую атмосферу развертывающейся трагедии: читатель воспринимает величайшую катастрофу афинского государства, которое потрясено гибелью флота, войска и военачальников, как роковую трагическую перипетию[137]. Фукидид, исключающий всякое вмешательство сверхъестественных сил в историю, не говорит о возмездии, но у читателя неизбежно возникает мысль, что тут действует некое высшее всемогущее существо, карающее за ὕβρις и пекущееся о справедливости[138]. Поэтому обвинение в безбожии, брошенное Фукидиду Маркеллином, по-видимому, неосновательно[139].
Величайшей заслугой Фукидида как историка является привлечение им в своем труде документальных источников (текстов договоров, официальных постановлений и других документов), установление хронологии (по афинским архонтам, спартанским эфорам и жрицам Геры в Аргосе)[140], а также применение открытого им гениального метода реконструкции прошлого путем обратного заключения на основании рудиментов («культурных пережитков»)[141].
«Метод этот состоит в том, чтобы по пережиткам, сохранившимся в жизни общества… умозаключать о тех временах, когда соответствующие установления были нужными и уместными»[142]. Свои соображения о культурном состоянии Древней Эллады Фукидид подтверждает ссылками: на 1) обычаи более отсталых эллинских племен; 2) на могильные находки; 3) на местоположение эллинских городов.
Фукидид отбрасывает все обычные представления о древности (почерпнутые главным образом из эпоса) и смело ставит на их место собственные обратные заключения, оценивая древнюю историю Эллады на основании современного «принципа силы»[143]. Афины впервые выступили как фактор силы в Элладе в эпоху Персидских войн, образовав противовес гегемонии Спарты.
Далее, в экскурсе «Пятидесятилетие» (I 89–110) Фукидид излагает историю соперничества Афин и Спарты и показывает, как обусловленный высшей необходимостью многолетний процесс роста афинского могущества привел к роковому конфликту двух держав[144]. Корни могущества афинян в их исторической заслуге спасения Эллады при Марафоне и Саламине.
В знаменитой надгробной речи (эпитафии) Перикла Фукидид рисует картину «золотого века» афинской демократии под руководством ее великого вождя. Эпитафий помещен Фукидидом на самом видном месте. Это — вершина духовной мощи Афин, с которой Фукидид обозревает весь ход войны, взгляд на светлое прошлое перед лицом грядущих трагических событий.
Государственный строй Перикловых Афин для Фукидида — идеальная полития[145] — образец для подражания. Сам Перикл является как бы воплощением этой идеальной политии, где каждый гражданин равен перед законом, а в политической жизни господствует «аристократия духа»; Перикл стоит над всеми ударами τύχη, и за такого вождя и такой город стоит сражаться и умереть. Афины — духовный центр и высшая школа эллинского образования[146]. Однако эта идеальная демократия — демократия только по имени: на деле же правление первого человека в государстве (II 65, 9), который вел народ за собой[147]. Духовное превосходство Афин и дает им право на гегемонию в Элладе — таково убеждение Фукидида, которое он хочет внушить читателю.
Преемники Перикла[148] в погоне за первенством лишь потакали заносчивости (ὕβρις) демоса, и последующие события показали, что реальная афинская демократия — это лишь общепризнанная глупость (VI 89)[149].
Исходя из своего идеала Перикловой политики, Фукидид подвергает критике афинскую демократию и ее вождей. Каких же политических взглядов придерживался Фукидид и какой политической группе в Афинах он сочувствовал? По этому вопросу мнения ученых расходятся.
Политических партий в современном смысле в Афинах (да и вообще в Древнем мире) не существовало[150]. Обычно «партиями» в Древнем мире называют организованные группы (течения) внутри рабовладельческого класса античного полиса.
В последние годы жизни и после смерти Перикла в Афинах в основном боролись две такие «партии». «Партия» Пирея (или радикально-демократическая «партия» Клеона и его преемников), защищавшая интересы городской бедноты. Ее целью было обеспечить путем так называемых диэт каждому гражданину прожиточный минимум и политические права. За это каждый гражданин обязан выполнять государственные обязанности (оплачиваемые государством). Расходы на содержание городского демоса возлагались на союзников и состоятельных граждан (которых облагали налогами, общественными повинностями и подвергали штрафам)[151].
Второй «партией» была городская партия, опиравшаяся на крестьянство и зажиточных горожан. Эта «партия» не была заинтересована ни в обложении союзников, ни в системе диэт[152]. Будучи в основном также сторонницей существовавшего демократического строя, она требовала, однако, облегчения тягот, падавших на богатых афинян и союзников[153]. Обе «партии» стремились к эксплуатации союзников (но разными методами) и стояли за войну со Спартой до полной победы.
Политический идеал Фукидида в равной мере возвышался как над крайней демократией, так и над крайней олигархией. Фукидид, аристократ по рождению и член «кимоновского клана», не мог, конечно, сочувствовать «реальной» демократии, политике Клеона, Гипербола и других популярных демагогов. Имея перед глазами образ великого Перикла, Фукидид не щадит мрачных красок в отзывах о его преемниках[154]. С другой стороны, он весьма иронически отзывается о спартанцах[155], но хвалит Брасида[156], всецело одобряет политику Фемистокла и Перикла (II 65; I 138). Особенно примечательны его благоприятные отзывы о вождях крайних олигархов Антифонте и Ферамене (V 65, 2). Олигархическую конституцию 411 г. Фукидид считает лучшим государственным строем, в ранний его период, на его, по крайней мере, памяти (см. VIII 97).
Следует полагать поэтому, что Фукидид не был однобоким сторонником ни одной из «партий»[157] и, скорее всего, сочувствовал взглядам «умеренных»[158].
Как относился Фукидид к войне? Верил ли он в победу афинян? Оправдывал ли «политику силы»?
Описание войны Фукидид делит на три периода (поняв, что война после 10 лет так называемой Архидамовой войны продолжается): 1) Архидамова война (431–421 гг.); 2) временное соглашение, война коалиции против Спарты на суше и «гнилой» (Никиев) мир (421–415 гг.); 3) Декелейская война, Сицилийский поход и Ионийская война.
Архидамова война велась по плану Перикла (который Г. Дельбрюк назвал гениальным)[159]: афиняне избегали решительных сражений на суше, а пелопоннесцы — на море.
Перикл понимал, что при бесспорном превосходстве афинян на море они все-таки не могут соперничать с противником на суше. Отсюда следовал вывод о необходимости держаться стратегии «измора», т. е. рассчитывать на длительную войну на истощение. Практически приходилось, позволив врагу разорить всю Аттику, довольствоваться блокадой побережья Пелопоннеса, опустошением прибрежных местностей и попытаться поднять восстание илотов в самой Спарте, но ни в коем случае не вступать в сражение на суше с превосходящими силами противника. Величайшая заслуга Перикла как государственного мужа и полководца в том, что он сумел убедить народ в необходимости отдать свою землю, дома и имущество врагу (укрывшись за городскими стенами) и заставил народное собрание принять такое решение. Афины были слишком слабы, чтобы выиграть крупные сражения на суше. Однако стратегия «измора» привела к тому, что афинские полководцы стали слишком осторожны и нерешительны. Цель афинян была неясна: Фукидид не определяет, как надо понимать слова «сокрушить пелопоннесцев»[160] и что же должно произойти после их «сокрушения»: возобновление ли политики экспансии или «сосуществование» с прежним врагом?
Политика Перикла сводилась к тому, чтобы усиливать флот, не пускаться в рискованные предприятия, не стремиться во время войны ни к каким завоеваниям, ожидая, что финансы (нерв войны) и экономика противника истощатся и он не выдержит военных тягот.
Все расчеты (γνῶμαι) Перикла, однако, были сокрушены вмешательством τύχη (непредвиденных обстоятельств). Но все же один Перикл, по мнению Фукидида, правильно понимал задачи ведения войны против Спарты и смог бы победоносно ее закончить. Исход войны зависит от политического руководства, духовного превосходства, экономики и финансов[161]. Перикл превосходил Алкивиада и других вождей своим бескорыстием: это усиливало его авторитет и позволяло говорить народу подчас горькую правду, а не льстить ему.
Несмотря на отказ преемников Перикла от его гениального плана, войну все-таки, по мнению Фукидида, можно было бы еще выиграть, останься Алкивиад во главе Сицилийского похода (II 65, 1). Алкивиад для Фукидида был гениальным воплощением афинского духа экспансии и предприимчивости. Однако Алкивиад все же переоценивал возможности афинян: даже одержав победу, афиняне едва ли смогли бы удержать господство в Сицилии надолго (VI 11, 2)[162].
Почему же все-таки война была проиграна?
Ход войны нельзя понять чисто рационально: случайности, непредвиденные обстоятельства (например, «чума», смерть Перикла, победа под Пилосом и др.) длительно не влияют на ход войны, которая ведется на истощение. Конечная сицилийская катастрофа, окончательно подорвавшая афинскую мощь, вовсе не являлась следствием отдельных непредвиденных обстоятельств, а лишь цепью множества роковых просчетов и ошибок (которые, вероятно, ни Перикл, ни Алкивиад не допустили бы): преемники же Перикла не справились с задачами, поставленными перед ними ходом войны[163].
Война — это нормальное состояние (ὀρθά), так как в природе как отдельных людей, так и человеческого общества вообще заложена πλεονεξία — стремление захватить побольше. Мир — это неустойчивое положение: как только образуется преобладание сил (какое-нибудь сильное государство), мир нарушается, так как человеческая натура стремится к превосходству.
В мире царит грубая сила; война и справедливость несовместимы[164]. Сильные державы без церемоний нарушают нейтралитет малых городов, и те становятся их жертвой[165].
Однако последствия войны, особенно междоусобной, ужасны.
Сдвиг соотношения сил борющихся сторон, моральное разложение, переоценка всех социальных ценностей — все это как результат длительной войны привело к изменению человеческой натуры[166], к ее «вырождению» (III 83: κακοτροπία)[167]. Положительные моральные качества человеческой натуры — доблесть, гуманность и прочие — в исключительных обстоятельствах, при столкновении с аморальной исторической действительностью исчезают — вырождаются. Сначала «вырождение» охватывает нравы отдельных людей в частной сфере, а затем звериная сущность человеческой натуры начинает бесстыдно проявляться и в политике[168]. Честолюбие, жадность, корыстолюбие наследников Перикла перешло и на политическую систему и сделало Афины самым ненавистным из государств Эллады: теперь вся Эллада единодушно желала уничтожения мощи афинской державы[169].
Некоторые новейшие исследователи (у нас, например, В. П. Бузескул)[170] указывают на то, что Фукидид обращает внимание на материально-экономические факторы, и приписывают ему даже «что-то вроде экономического материализма»[171]. Так, например, Фукидид указывает на важность обладания Керкирой как стратегическим пунктом и плацдармом для переправы в Сицилию (I 36, 2). Однако из этого важного замечания Фукидид не делает никаких выводов (хотя оно дает, в сущности, ключ для выяснения основной причины войны)[172]. Вообще подобные замечания у него редки. На первое место он выдвигает политические и военные факторы, обнаруживая при этом глубокое понимание политики и стратегии[173]. Фукидид уверен, что сицилийской катастрофы можно было бы избежать при другом вожде (например, при Перикле или даже Алкивиаде), а самое главное — при отсутствии партийных раздоров в городе, так как афинской мощи (духовной и материальной) было еще вполне достаточно, чтобы сокрушить военные силы сиракузян[174].
Фукидид — ученик софистов (Протагора, Продика, Горгия), которые подвергали критике дофилософскую вульгарную этику (δόξα τῶν πολλών). Принимал ли Фукидид какой-нибудь модный тогда софистический нравственный идеал (τέλος), например εὐθυμία («душевное благополучие») Демокрита, εύβουλία («благоразумие») Протагора или εύκοσμία («порядок, дисциплина») Дамона, — неизвестно. Можно думать, однако, что он признавал идеалом (τέλος) нечто противоположное дурным качествам человеческой натуры (ὀργή «раздражение», ὕβρις «заносчивость», πλεονεξία «стремление захватить побольше»).
Несмотря на явное подавление авторских эмоций («самоустранение» Фукидида) и полный отказ от всего сверхъестественного и мифического, он вводит в свою историю элемент моральной оценки, некоторую «гуманистическую» и трагическую ноту. Там, где у Геродота чудесные знамения и кара божества (например, VI 27: участь хиосцев), у Фукидида — гуманное сочувствие к человеческим несчастьям (VII 29 сл.: участь Микалесса). Рассказ Фукидида об ужасах войны, бессмысленных страданиях неповинных людей (παθήματα, особенно рассказ о Микалессе) рассчитан на то, чтобы вызвать глубокое сочувствие читателей[175] к невинным жертвам (момент жалости и сострадания заключается в выражении ὀλοφύρεσθαι ἄξιον — VII 30)[176]. Таким образом, по мнению некоторых ученых, у Фукидида мы можем наблюдать «процесс гуманизации политического мышления»[177].
Фукидид очень сдержан в вопросах религии. Так, например, в «эпитафии» нет речи о религии, а только о внешней стороне культа (о праздниках и храмах). В диалоге с мелосцами (как думают, от лица Алкивиада) религия изображается как человеческое установление, с которым афинская политика не может и не должна вступать в противоречие (V 105). Однако благочестие и страх перед богами полезны и ценны в государственных (политических) интересах как факторы, воздействующие на поведение людей: ведь исчезновение благочестия и сомнение в справедливости богов, воздающих за зло, влекут за собой всеобщее моральное разложение (III 82, 8). Следует сохранять народную веру предков. Об этом Фукидид говорит устами Перикла: «Испытания, ниспосланные богами, следует переносить покорно, как неизбежное… Так и прежде было заведено в Афинах, и ныне этот обычай не следует изменять» (II 64, 2)[178].
Склоняясь к рационализму в философии, сам Фукидид, конечно, не разделяет народной веры в антропоморфных богов, скептически относится к оракулам, отвергает «зависть» богов. Но все же (хотя в сфере τύχη нельзя обнаружить ни олицетворенных, ни безличных сил) у него историческим процессом руководят некие высшие силы, более справедливые и гуманные[179].
Свобода воли в мире для Фукидида — иллюзия: даже вожди народа (такие как Фемистокл, Перикл, Алкивиад) — жертвы слепых иррациональных сил (τύχη); иррациональны не только вызванные стихийными силами события, но и само человеческое поведение. Обычно люди, однако, действуют так, как будто им всегда должна сопутствовать удача (III 45, 5: εὐπορία τῆς τύχης).
Стиль Фукидида определяется целью написания «Истории», именно тем, что его труд предназначен для государственных деятелей, которым необходимо понимать мотивы человеческих действий в историческом процессе и более глубокие связи между событиями. Поэтому Фукидид старается при возможно более сжатом изложении (συντομία) быть понятным[180]. Его изложение увлекательно и захватывает своим реализмом[181]. Этой задаче соответствует и стремление к научной объективности, и сознательное отталкивание от стиля ионийской новеллы Геродота, исключение всего анекдотического и стремление к «реалистическому» изображению событий. Фукидид блестяще справился с этой задачей и создал научную аттическую прозу.
Компонентами стиля Фукидида являются: несколько архаизированная разговорная аттическая речь[182]; поэтическая философская речь и эпос; софистика; логографы; стиль медиков (Гиппократ), гномы (сентенции) Демокрита; стиль юридических формул.
Фукидид пишет на так называемом староаттическом разговорном языке с известной примесью архаизмов[183]. Структура предложений приспособлена у него к быстрому развитию мысли. Стиль варьируется соответственно содержанию и замыслу писателя в отдельных частях труда. Однако во всей его «Истории» можно заметить одну постоянную особенность: пристрастие к параллельному членению, к антитезам[184], и к непоследовательности и «нескладности» (inconcinnitas), и к нарушению конструкции (называемому анаколуфом вследствие «обилия мыслей»)[185]: точнее, отличительная черта стиля Фукидида — это удивительное соединение параллелизма и «отсутствия связи».
В этой особенности стиля Фукидида можно видеть не «влияние» Горгия[186], а «отталкивание» от него. В противоположность Горгию и, с другой стороны, новеллистическому стилю Геродота Фукидид и создал свой стиль научной прозы, который казался позднейшим последователям Исократа «некрасивым» и «неправильным»[187], но все же патетическим[188]. «Некрасивость» и «неправильность» Фукидид возвел в норму.
Риторика имела для Фукидида значение лишь «техники мышления» и диалектики. Особенно заметно влияние софистики (в частности, Горгия) при употреблении антитез и антилогий (т. е. противопоставления целых речей за и против)[189].
Внимательное чтение Фукидида показывает его основательное знакомство с поэзией и аттической драмой[190], и, по всей вероятности, с Парменидом[191], Демокритом, Анаксагором, Сократом и медицинской школой Гиппократа.
Из прозы Демокрита Фукидид, по-видимому, взял антитезы и гномы (возможно, также и от Гераклита, Эмпедокла и Софокла с его большим запасом традиционных антитез и сентенций)[192].
Многим Фукидид обязан, как сказано выше, и сочинениям медиков школы Гиппократа. В частях «Истории», где ведется рассказ о событиях (ἔργα) от автора, заметна трезвая правдивость, острая наблюдательность (свойственная медикам при установлении диагноза), богатство лексики и отчетливо построенные предложения и периоды[193].
Богатство сентенций Фукидида отмечалось еще в древности[194] (особенно много сентенций в речах). Число метафор (например, по сравнению с Геродотом) невелико. Вопрос о единстве стиля Фукидида спорен: неясно, переделал ли Фукидид при завершении своего труда материалы, приведенные дословно, данные в IV, V и VIII книгах в пересказе. Заставляя говорить своих персонажей, Фукидид делает это в разных формах (прямой и косвенной речи, разговора, совета, письма, диалога и пр.), которые явно не нарушают единства стиля[195]. Иногда вставлены подлинные материалы и документы, которые чередуются с речами и рассуждениями автора[196].
Труд Фукидида, доведенный до 411 г. до н. э., продолжали Ксенофонт, Феопомп и Кратипп. До нас дошла только «Греческая история» Ксенофонта; от трудов же Феопомпа в Кратиппа сохранились лишь незначительные фрагменты. Подражал Фукидиду также историк Филист в своей «Истории Сицилии», но сочинение его также не сохранилось, и мы не можем судить о его научных и художественных достоинствах. Однако, по отзывам древних, ни один из этих продолжателей Фукидида не мог сравниться с ним ни по силе критической мысли, ни глубиной политического анализа.
В IV в. до н. э. риторическое направление школы Исократа (господствовавшее тогда) относилось к Фукидиду отрицательно. Писатели IV в. не упоминают Фукидида, хотя иногда и полемизируют с ним (Аристотель, Эней Тактик)[197].
Только со второй половины II в. до н. э., когда в греческой литературе стали укрепляться архаизирующие тенденции, Фукидид находит всеобщее признание и становится на долгое время образцом для историков и риторов. Историк и ритор I в. до н. э. Дионисий Галикарнасский дал развернутую критику стиля Фукидида[198].
В римское время «История» Фукидида нашла себе блестящих подражателей в лице Саллюстия и Тацита, а также Иосифа Флавия и Диона Кассия.
В византийскую эпоху самым выдающимся подражателем Фукидида был Прокопий Кесарийский (VI в. н. э.)
В Новое время высоко оценивали Фукидида такие выдающиеся историки, как Нибур, Ранке, Маколей, Э. Шварц и др. У нас в России знаменитый историк С. М. Соловьев (по свидетельству его внука С. М. Соловьева) «хотел быть русским Фукидидом». По отзыву известного советского историка акад. С. А. Жебелева, «сочинение Фукидида является одним из характерных образцов… художественных произведений, в которых содержание соответствует форме, а форма — содержанию»[199].