Крынкину всегда поручали ответственные дела.

Когда стало ясно, что «Эстетическая энциклопедия» так и будет лежать на складе до морковкина заговенья, Алексей Никитич вызвал его.

Крынкин вошел в крохотный кабинет, не стучась, сел, не дожидаясь приглашения, и спросил, не поздоровавшись:

— Что на этот раз повесите?

Алексей Никитич заметно рассердился. Знал он Крынкина не первый день, никогда его не одобрял, но признавал его полезность в решении проблем вроде этой. Поэтому он притушил свой гнев и примирительно ответил:

— Ну что ты, Володя, так сразу — «повесите»… Ты ведь ас, «книгопродавец Смирдин!» Надо ее, проклятую, сбросить. Затоварились!

Крынкин расстегнул замшевый пиджак, закурил длинную сигарету «Данхилл» и сквозь дым проронил:

— Ничего, не капуста. Полежит, не протухнет.

Алексей Никитич вдохнул левой ноздрей на четыре такта, задержал дыхание и выдохнул на четыре такта правой ноздрей. Затем сказал еще более сладким голосом, покручивая в пальцах карандаш «Смена»:

— Ты сам посуди, кого же я пошлю? Бачурин в командировке, Малинина в декрете, Озерчук бюллетенит, Пяткина еле-еле на два отдела справляется…

Но Крынкин помотал головой, выводя тонким дымом расплывающиеся вензеля:

— Не-е-ет… У меня своей рухляди хватает. Вернется Бачурин, поставьте его, и пусть себе тужится!

Заведующий сломал карандаш и ссыпал обломки в пепельницу. Побарабанив пальцами по бювару, сказал сдавленным голосом:

— Говори прямо: чего просишь?

Крынкин посмотрел на свою сигарету и согласно кивнул:

— Вог. Это деловой разговор, это приятно слышать! Я прошу мало. Три экземпляра «Декоративных рыбок», три Дюма, четыре Даррелла, два Лорки и один-единственный «Современный филиппинский детектив». После диктуйте мне любые условия.

С каждым новым названием Алексей Никитич все глубже вжимался в кресло. Когда Крынкин умолк, заведующий беспомощно расслабил галстук, сунул в рот таблетку нитроглицерина и махнул рукой:

— Грабь…

Крынкин сердечно засмеялся:

— Уж вас ограбишь, Алексей Никитич! Тамара без вашей записки со скдада бумажки не даст. Вы уж напишите…

Внимательно проглядев письменное распоряжение и поймав заведующего на попытке дать вместо четырех книг Даррелла три, Крынкин достойно откланялся и вышел.

После его ухода Алексей Никитич еще долго чувствовал себя так, будто у него с одежды срезали все имеющиеся пуговицы. Такое ощущение оставалось у него даже после самого пустячного разговора с Крынкиным. Хорошо, хоть кабинет можно было проветрить..»

Батарейки Крынкин поставил свежие, поэтому мегафон рявкал так оглушительно, что горожане, мчавшиеся по подземному переходу, невольно бросали взгляд на заманчиво разложенную печатно-полиграфическую продукцию.

— Новый четырехтомный справочник по таксации лесоматериалов! Незаменимое пособие для дачного застройщика! Справочник для поступающих в вузы! Вещь первой необходимости для абитуриента! Увлекательный сборник репортажей с конных заводов Кубани! Без «Эстетической энциклопедии» человек не может считать себя культурным! Содержит необходимые сведения о супружеской жизни!

Народ, любопытствуя, замедлял стремительный бег, и Крынкин уже распродал семь томов. От входа вниз по ступеням текла волна ледяного воздуха. Но Крынкину мороз был нипочем. На нем были валенки до колен, толстый свитер верблюжьей шерсти и постовой тулуп с огромным воротником.

Часа в два его тронули за рукав. Крынкин обернулся. Солидного вида мужчина нежно ему улыбнулся:

— Здравствуйте, Володя…

— Здравствуйте, Николай Потапович, — с достоинством ответил Крынкин.

— Ну что, Володя, как стоится?

— Ничего, спасибо, помаленьку…

Человек стеснительно покашлял. Потом, собравшись с духом, спросил:

— Володя, помните, вы в тот раз обещали поискать?..

— Конечно, помню, — отозвался Крынкин. — Задали вы мне работу… — Он выдал какой-то старушке схему метрополитена, отсчитал сдачу и повернулся к клиенту: — Достал!

— Достали?! — возликовал Николай Потапович. — Ах, Володя, ну не золотой ли вы человек? Спасибо вам не знаю какое!

Крынкин с натугой склонился — тулуп был точно деревянный, — достал из портфеля черный томик. Увидев его, клиент прямо-таки затрясся. Не выпуская книги, он одной рукой и чуть ли не зубами открыл портфель. Уложив ее там, он прижал свой клад к груди и посмотрел на Крынкина счастливыми глазами:

— Ну, Володя, ну, дорогой, нет слов!

Крынкин сочувственно улыбнулся, глядя в сторону, и покивал головой, — и Николай Потапович вспомнил, вытащил три бумажки и стыдливо спросил: — Пять номиналов, как условились, да?..

Крынкин принял, после чего осчастливленный Николай Потапович попрощался и унесся с томиком Федерико Гарсиа Лорки, о котором Крынкин знал только то, что он поэт. За стихи он вообще брал на десять процентов дешевле. Наверное, потому, что сам терпеть их не мог.

До конца рабочего дня к нему еще подходили. Суровый пенсионер в толстом пальто получил Даррелла и «Декоративных рыбок». Два акселерата обрели вожделенных Шекли и Маркеса. Изящной даме в короткой шубке и твердых джинсах после воркующей беседы были вручены Лорка, Даррелл и «Современный филиппинский детектив». И так далее. Крынкин работал вдохновенно, но без суеты, успевая вещать в мегафон манящие призывы. Между делом он распродал энциклопедию, пустив последние экземпляры в нагрузку к Дарреллу и Дюма.

Перед закрытием к нему подошел долговязый парень в вельветовом пальто. Усы у него были толстые, как малярная кисть. Он деловито кивнул Крынкину и сказал:

— Лэн Макензи, «Алфавит» и «Пернамбуко».

— Годится, — проронил Крынкин. Приняв три ярких конверта, он добыл взамен из неистощимых глубин портфеля аккуратный пакет:

— Жапризо, Гарднер и Найо Марш, «Последний занавес».

Парень молча затолкал пакет в сумку, опять кивнул и зашагал к выходу из перехода.

На этом многотрудный день Владимира Крынкина закончился. Настала пора сворачивать дело — переход опустел, стало еще холоднее. Мегафон, столик и остатки товара по договоренности хранились в соседнем киоске «Союзпечати».

Старик появился, когда он упаковал книги. Заметил его Крынкин не сразу, а когда заметил, чуть испугался. Поднял голову и увидел: стоит рядом старик и пристально на него смотрит.

Крынкин перевел дух и рявкнул не хуже мегафона: — Вам чего?!

Желтые усы стали торчком, глаза сощурились — старик улыбался. Он чуть поклонился, развел руками:

— Простите великодушно, отвлек вас от работы…

— Отвлек, отвлек, — ворчал Крынкин, перевязывая пачку, и уголком глаза следил за стариком. Леший знает, что у него на уме…

Распрямившись, он потопал валенками, отряхнул рукава тулупа. Старик смотрел очень непонятно — будто Крынкин был невесть какая диковина. Ну конечно, не без того. Все-таки рост метр восемьдесят девять при весе восемьдесят семь, в своем деле бог — вон какие люди перед ним на цыпочках ходят… Но старик глядел прямо-таки даже неприлично, с оттенком счастливого недоверия.

Нездоровью у него были глаза. Белки покрасневшие, радужка мутно-голубая, как сильно разбавленное молоко.

Крынкин, кашлянув, сказал:

— Я уже кончаю, так вы бы…

— Нет-нет, — замахал руками старик. — Христа ради, не обращайте на меня внимания!..

Мимо прошли два милиционера в черных дубленых шубах и валенках с галошами. У одного из микрофона рации попискивало: «Та-та, та-та-та, ти-ти-тиии…» — «Ямщик, не гони лошадей…»

«Ишь ты!» — ухмыльнулся невольно Крынкин и вдруг рассыпал не связанную еще пачку книг прямо на асфальт — затоптанный, захлюстанный, в месиве подтаявшего снега.

Ахнув, старик пал на колени, опередив Крынкина. Полы его черного пальто разлетелись по самой грязище. Трясущимися руками он подбирал книги и все время то ли стонал, то ли охал, носовым платком вытирая с переплетов мутные капли и грязь.

Опомнившись, Крынкин налетел на старика, выхватил у него из рук собранные книги, оттесняя его тулупным задом, и поднял остальные. Что он произносил в душе — неизвестно, вслух же говорил следующее:

— Ах, пап-паша, работать не даете… Своих дел у вас нет?! За чужими надзираете на общественных началах? Эт-тти мне пенсионеры!..

Старик вначале опешил. Потом взглянул на Крынки-на, руки тем же платком вытирая, и молвил необидчиво:

— Не обессудьте, молодой человек. Так уж судьба сложилась, что мне, кроме вас, и обратиться тут не<к кому…

Тренированным нюхом почуял Крынкин — странное, но не опасное. Он повозился со столиком, выигрывая время, и осведомился:

— А вы от кого?

— То есть как, извините? — старик даже наклонился к нему.

— Ну, вам кто-то посоветовал ко мне обратиться или как? — разъяснил Крынкин, не понимая, зачем тратит время на этого дремучего типа.

— Вот оно что, — с облегчением произнес старик. — Нет, простите великодушно, никто мне вас не рекомендовал. Я ведь здесь никого не знаю…

Очень странно он последние слова сказал. Улыбка у него какая-то дикая стала, и головой завертел, заоглядывался. Псих, твердо решил Крынкин.

— Нет, никаких рекомендаций. Это просто невероятная удача, что вынесло меня именно на вас! Дар небес! Ведь один вопрос у меня вашему веку, только один, и кому, как не вам, благороднейшего дела вершителю, ответ держать…

Закашлялся старик, мосластые руки к груди притиснул, завибрировал весь от надсады. Крынкин теперь разглядел, что пальцы у него прямо-таки коричневые от табака, а пальто… И вовсе это было не пальто.

Это был длинный сюртук. Швы побелели от старости, а пуговицы были разные — одни медные, другие костяные.

«Ну хипарь, ну дает!» — беспомощно подумал Крынкин, не в силах подумать что-либо другое.

«Ти-ти, та-та-та, ти-ти-тиии»… Мимо опять прошел патруль, и у Крынкина даже мелькнула мысль сдать им старика, а самому слинять — подальше и побыстрее…

А что он им скажет? Это ведь не кинокомедия с психами и санитарами…

Старик тем временем отдышался, вытер губы. Платок между пальцами потемнел, точно в нем раздавили вишню. Он виновато посмотрел на Крынкина, с досадой скомкал платок и швырнул в сторону.

— Еще раз простите, ради бога, — севшим голосом выговорил он. — Вас, молодой человек, извините, как именуют?

— Володя, — машинально ответил Крынкин.

— Владимиром… А по батюшке?

— Петрович…

— Владимир Петрович… Ах, боже мой, боже мой! — непонятно разволновался старик.

— Да что вам, собственно, надо? — возмутился наконец Крынкин. Он, которого даже сертификатные мальчики от восемнадцати до сорока лет уважительно именуют асом, стоит и теряет время непонятно с кем и неизвестно зачем!

Старик умоляюще протянул руку. Глаза его наполнились слезами, губы затряслись:

— Умоляю вас, Владимир Петрович, голубчик, не сердитесь! Безумно много зависит от вашего ответа, безумно…

Он отер глаза, успокаиваясь. Глубоко и судорожно вздохнул и заговорил:

— Покорнейше прошу вас, Владимир Петрович, вспомните — случалось ли вам встречать такую книгу? Автор ее — Дмитрий Хрисанфович Иванов, полный титул — «Человеческое братство. В ожидании Золотого века». Отпечатана сия книга, должно быть, в типографии братьев Айвазовых иждивением философического товарищества…

Как только речь зашла о книге, Крынкин моментально обрел трезвость мысли и стойкость духа. Ему всегда казалось, что любой вопрос на эту тему мгновенно включал у него внутри жужжащие, щелкающие, искрящиеся реле, бешено крутил катушки с магнитолентой, дробно строчил печатающим устройством, а ему, Крынкину, оставалось только дождаться подачи ответа на выход.

Но ответ не поступал. Информация была неполной. Крынкин помедлил, раздумывая, потом спросил:

— А года нет?

— Какого года? — не понял старик.

— Ну, года издания?

— А-а-а, простите, Владимир Петрович! Тысяча восемьсот восьмидесятый или восемьдесят первый… — старик, извиняясь, развел руками, — более точных сведений, увы, не имею…

Крынкин подумал еще. Старик примостился у облицованной серыми изразцами колонны и смотрел на него со страхом и с надеждой. Он, видимо, сильно замерз — часто вздрагивал и подгибал пальцы в рукава своего дурацкого сюртука.

— Вообще-то я не букинист, — неопределенно сказал Крынкин, разряжая молчание. Ему давно хотелось уйти, но не давало не к месту задетое профессиональное самолюбие. — Я ведь живыми книгами торгую…

Старик вдруг отодвинулся от колонны:

— Что такое? — протяжно спросил он, поднося ладонь к уху. — Что значит «живыми»? Мертвых книг, сударь мой, не бывает!

Крынкин недоуменно смотрел на петушившегося старца.

— Не в обиду вам будь сказано, сударь мой, — наседал на него размахивающий руками старикашка, — глагол «торговать» к книге не применим! Дассс! Совершенно ей чужд! Торговать книгой, как пуговицами, дровами, мясом, — омерзительно! Осквернять святое дело!

От гнева и натуги старик опять зашелся в кашле. Но, держась за тощую грудь, хрипел сквозь приступ:

— Их надо раздавать!., бесплатно!., бесплатно!., на улице!., в. лавках!., в деревнях!..

Подождав, пока старик смолкнет, Крынкин иронически спросил:

— А кто ж вам их за бесплатно изготовит, папаша?

Выпрямившись, старик хрипло, но торжественно молвил:

— В грядущем, сударь мой, каждый сочтет наиблагороднейшей из обязанностей хоть малым способствовать просвещению и возвышению человека!..

Критически оглядев его, Крынкин ответил:

— До грядущего дожить надо, папаша!

Вздрогнув, будто его кольнули, старикашка изумленно уставился на Крынкина, но вдруг глаза его сощурились, и Крынкин увидел, что в них мелькнуло новое, очень неприятное ему выражение.

Подумаешь… И не таких видали, Недавно один недоумок отдал ему без всякой доплаты и «Стамбульский экспресс» и «День Орла» за какого-то разлохмаченного Одоевского, которого никто больше не читал и читать не будет.

Стоп. Что-то мелькнуло. Ну конечно! Крынкин торжествующе улыбнулся старику и щелкнул пальцами:

— Ликуйте, папаша! Вспомнил!

— Да, сударь?

— Года два назад попросили меня найти это самое… «Человеческое братство». Сперва через знакомых, а потом сам явился. Историк, что ли… Я нашел, да только не продали — книга здорово редкая… — Крынкин невольно понизил голос: со стариком что-то творилось. — Потом, говорят, ее целиком реквизировали еще при царе. Считанные экземпляры остались…

Старик словно собирался молиться. Руки были сжаты перед грудью, глаза устремлены куда-то вверх, на лампу дневного цвета.

— Боже мой, боже мой, — захлебывающимся шепотом говорил он. — Вот, ничего не надо больше. Был человек, хотел найти, нуждался, искал, прочел… Ради одного этого… — Он вдруг скрестил руки на груди и выпрямился. Седые волосы засыпали воротник, глаза сверкали. — Да, ваше превосходительство! — фальцетом выкрикнул он. — Да! Просчитались! Именно оставлен след, и не на песке! Гос-по-дин полковник, жандармская крыса!..

Стараясь сделать все быстро и бесшумно, Крынкин запер киоск и нацелился умотать. Но старик очнулся, суматошно взмахнул руками и бросился к нему. Вцепившись в рукавицу Крынкина, он тряс руку восторженно и благодарно:

— Владимир Петрович! Милый вы мой, дорогой! Если бы вы знали, что вы для меня сделали!

Роясь свободной рукой в карманах, старик причитал:

— И одарить-то мне вас нечем!

Крынкин освободился, отступил назад и сказал, брезгливо отряхивая тулуп:

— Да не надо ничего. Шли бы вы домой…

Старик все суетился, бормотал что-то, и терпение Крынкина лопнуло.

— Катись ты, дед, в самом деле! — рыкнул он, выкатив глаза. — Узнал, чего надо, и вали! Торчи тут из-за него на морозе, пень старый!..

Он со злобой выдернул ключ, и тут сзади донеслось знакомое попискивание милицейской рации. Только сейчас оно звучало по-иному: «Та-та, та-та-та ти-та-та-таа…» — «Вот мчится тройка удалая..»

Крынкин даже обрадовался. Решительно двинувшись к патрулю, обратился к высоченному сержанту:

— Разберитесь, пожалуйста, с этим хрычом! Пришел под самое закрытие, лезет, мешает, сил нет!..

Сразу он, конечно, ничего не понял. Подумал, что пар от дыхания. И только потом сообразил, что между шапкой голубоватого искусственного меха и таким же воротником форменной шубы перед нездешне смуглым лицом прилежно порхал, отзываясь на каждое движение, крохотный серебристый микрофончик.

Смуглый отстранил Крынкина и подошел к старику. Достав из кармана сложенный в несколько раз кусок ткани, развернул ее и покрыл плечи старика. Как прозрачный плащ, она опустилась до самых колен.

«Сержант» бережно застегнул на поясе старика массивный браслет и повернул на нем верхний диск. Ткань мгновенно помутнела и словно проросла длинным коричневым мехом.

— Мы предупреждали вас, Дмитрий Хрисанфович, — тихо прогудел смуглый. — Из случайного поиска редко выходит что-нибудь хорошее…

— Вышло, вышло, господа, простите, друзья мои… — бормотал старик, смигивая слезы, — главное получилось…

Ему было плохо, он почти повис на руке «сержанта». Тот оглянулся и тревожно позвал:

— Алексей!..

Второй «милиционер» уже спешил к нему, доставая на ходу из кобуры белый прямоугольный футляр с красными крестами на всех гранях, который сам раскрылся в его руке. Сдернув рукавицы, он быстро и умело сунул куда-то за пазуху старику зеленую капсулу.

Только тогда Крынкину стало по-настоящему жутко. К тому же он понял, что в течение всего разговора через переход не прошел ни один человек, хотя был самый конец рабочего дня, — а проклятые валенки словно примерзли к асфальту…

Старик очухался почти сразу: щеки порозовели, он выпрямился и глубоко вздохнул. Алексей вынул руку с капсулой, ставшей мутно-белой. Лицо его оставалось таким же сурово-сосредоточенным, как лицо врача, только что вышедшего от тяжелобольного.

— Ваш пожизненный должник, господа, простите, друзья! — старик приобнял «милиционеров» за плечи.

Потом, повернувшись к Крынкину, сказал:

— Спасибо и вам, Владимир Петрович! Все же подарили мне радость… Пусть и не очень хотели. Дам вам на прощанье совет… Или нет, попрошу вас: не обижайте людей. Прощайте.

Улыбнувшись Крынкину морщинисто и ласково, старик пошел в глубь перехода, не дожидаясь спутников. Рация пропела громко и настойчиво: «Та-та, та-та-та, та-ти-та-таааа!»

— Пора, Леон, — сказал тот, которого звали Алексеем. — Время восстанавливается.

Леон сумрачно кивнул, надевая овчинные рукавицы. Алексей придержал его за локоть и спросил вполголоса, показывая в сторону киоска:

— Может, стереть? Для его же спокойствия…

Крынкин расслышал. И заледенел. Он представил себе, как его будут стирать. Как пыль. Или как карандашный штрих-резинкой.

— Не стоит, — басовито ответил Леон, и в его темных глазах появилось то же неприятное выражение, что и у старика, когда он добавил: — Этот и сам все забудет…

И они зашагали за стариком, который уже поднимался по каменным ступенькам к синему стылому городскому январю. Алексей и Леон догнали старика и пошли рядом с ним.

Пока они не скрылись из виду, Крынкин молча смотрел им вслед. Потом, с трудом поворачивая шею, огляделся. Переход был ярко освещен и пуст, вверху мигала и зудела по-комариному неоновая трубка.

И эта трубка, уже месяц трещавшая над его столиком, вдруг словно заново осветила все; что случилось сейчас и чему он все равно не мог подобрать никаких объяснений.

У самых валенок он увидел темный комок. Испачканный платок старика, который тот выбросил после приступа.

Комок вдруг дернулся, откатился в сторону, словно под сильным ветром, подпрыгнул и исчез.

Крынкина сильно толкнули. Он стоял вплотную к стене, мимо шли люди, оглядываясь на него. Переход был полон, часы показывали шесть сорок пять, но он твердо знал, что вот сейчас только было полшестого и ни души на двести метров вокруг…

Домой он доехал на такси. Дожидаясь лифта, поднимаясь на одиннадцатый этаж, Крынкин все время оглядывался, как будто за спиной кто-нибудь стоял. Он чуть не сломал ключ, открывая дверь, потом ободрал пальцы, снова закрывая ее на все замки — японский электронный, английский цифровой, длинный немецкий засов и цепочку. Заперев, обессиленно сполз по стенке и сел прямо на пол.

Через некоторое время он пришел в себя настолько, что снял тулуп, разулся и сунул ноги в шлепанцы. Пройдя в комнату, открыл сервант, вынул из бара темную бутылку и рюмку. Коньяк опалил горло, но легче не стало. Крынкин направился к книжной полке, где стоял уцелевший еще с техникумовских времен «Большой философский словарь».

«Иванов, Д. X.» — Когда он прочел семь набранных петитом строчек, его покачнуло, захотелось протереть глаза. В скобках после инициалов стояли две даты: «(1826–1880)». Голова у Крынкина пошла кругом.

Телефонный звонок точно ударил, оглушил. Сняв трубку, он ответил нетвердым голосом:

— Слушаю…

В трубке весело и возбужденно завопили:

— Але, Володя, ты? Бросай все, хватай деньги, приезжай ко мне! Тут один хмырь срочно загоняет «Таурус», квадрофоник, такой, как ты искал! Але! Але! Слышишь меня?

— Да-да, — машинально ответил Крынкин. И вдруг словно бы ожил.

Видение элегантного плоского магнитофона, сияющих ручек на черных, глубокой матовости панелях, компактных ребристых колонок вновь наполнила его той самой энергией, что двигала его жизнь и многогранную деятельность до той самой встречи в переходе с нелепым стариком.

Вот когда можно было забыть весь этот бред и продолжать жить, жить полноценной разумной жизнью!

И Крынкин ринулся к секретеру.