В вагоне тьюба сидели всего четыре человека, да и те сошли на промежуточных станциях. Бродя по вагону, Холин пытался почувствовать скорость, с которой мчался в магнитном поле горизонтальной шахты, проложенной глубоко под камнями и прославленным вереском Шотландии. Ах, обостренные некогда рецепторы человека… Он снова расстегнул сумку. Блокнот лежал в тщательно затянутом молнией кармашке. Все материалы были в памяти ИТЭМ, но из какого-то суеверия он берег пачку листков, стиснутых пружинной скрепкой. Почти семь лет она ждала — с позапрошлогодней Мессинской регаты…

Басовитый гудок заставил Холина поднять голову. До Лейхевена оставалось всего четыре станции. Он встал и подхватил сумку.

На платформе оказалось, что гид неисправен, и Холин занервничал. Плохая примета.

Проклиная дурацкое правило, запрещавшее строить тьюбы ближе пятисот метров от населенного пункта, Холин зашагал к ближайшим домам. Первым ему попался мальчишка. Темноволосый, невысокий, крепенький, он с любопытством взглянул на Холина, сморщил веснушчатый нос. Холин приостановился.

— Эй, парень, где у вас ближайший гид? — крикнул он по-английски. — Мне надо в Глендоу.

Парень безмятежно ответил:

— Га ниель сассенах.

Оторопевший Холин покачал головой. Меньше всего он ожидал повторения ситуации из древнего романа. Очевидно, действовать надо было тем же способом, что и героям Вальтера Скотта. Вздохнув, он отцепил от куртки значок с эмблемой клуба спортивных журналистов и соблазняюще повертел его в пальцах.

Мальчишка задумчиво поглядел на него и протянул руку. Ловко поймав брошенный значок, он тут же приколол его на куртку, где уже болталось не меньше трех дюжин различных эмблем.

Приколов, он ткнул пальцем в сторону шоссе и сказал по-английски:

— Через полчаса пойдет грузовик-автомат. У поворота на Инвернохх сойдете и побережьем держите на старую маячную башню. Она и есть Глендоу. В поселке сейчас никто не живет.

Холин терпеливо выслушал указания.

— Прощай, вымогатель! — сказал он и зашагал к шоссе. Вымогатель ухмыльнулся, достал из кармана крошечную фигурку рыцаря, оседлавшего льва, и метнул ее журналисту.

— Тим Ленокс — честный фэн! — он помахал рукой. Через час Холин стоял у маяка, утирая пот. Восемь лет назад он разок сдуру увязался за Гертой, помещавшейся тогда на скалолазании, но даже самые яркие воспоминания не заменят тренировки…

Огромный полосатый столб из старого красного и желтого кирпича, увенчанный стеклянным пузырем. Стены изъедены временем и непогодой, но дверь сияла новенькой медной обшивкой. Никаких следов замка — лишь рядом с рамой на уровне лица Холина был вмонтирован круглый сетчатый щиток с кнопкой. Надавив на нее, он подождал. В динамике щелкнуло.

— Кто там?

— Николай Холин. Федерация спортивных журналистов.

Молчание. Голос:

— Вы, должно быть, слышали, что я имею дело с вашим братом только на соревнованиях?

— Да, — ответил Холин, усмехнувшись. — Но я предлагаю вам изменить своему правилу.

Снова молчание. Наконец Холин услышал:

— А какие у вас основания?

— Те же, что и у вас — для отказа, — сообщил Холин. — Кроме того, я предпочел бы два стратосферных полета еще одному путешествию по здешним камням. И… — он помедлил. — Вам знакомы эти имена — Дерек Смит-Дайкен, Торстейн Торнбю, Арнольд Микк, Николай Дашевский?

Микрофон молчал. Холин уже сильно засомневался в успехе своего предприятия, когда дверь внезапно отворилась и за ней вспыхнул свет. С забившимся сердцем он шагнул вперед, затем на истертую спиральную лестницу, на первой ступени которой было глубоко высечено число «777». Как оказалось, оно обозначало количество ступеней. Когда Холин добрался наконец до первого жилого этажа, он был окончательно вымотан. Сев на ступеньку, вытер лицо — в очередной раз за сегодняшний день.

— Спортивный журналист должен быть по крайней мере бывшим спортсменом, — прозвучал насмешливый голос. На площадке стоял коренастый человек лет тридцати в плотном свитере, кожаных брюках и босиком.

— Возможно, — сипло ответил Холин, — только тогда он слишком перегружен воспоминаниями…

Поднявшись, он подошел к дверям. Мужчина отодвинулся, давая ему пройти.

— Ну, чем обязан? — так же насмешливо поинтересовался он, не приглашая Холина сесть. — Вряд ли вы узнаете от меня нечто экстраординарное! В истории спорта я не силен.

И здесь Холин по-настоящему обозлился.

— Знаете что, Берг, — посоветовал он, усаживаясь на диван возле самой стеклянной стенки, — вы бы тоже сели… У нас будет долгий разговор.

— Вряд ли, — сухо ответил Берг. — Во-первых, мне удобнее стоять. У меня травма ребра. А во-вторых, я через полтора часа улетаю в Норвегию.

— Ну и хорошо, — неторопливо отозвался Холин, усаживаясь поудобнее. — Вам будет о чем подумать в дороге.

Он расстегнул сумку, достал блокнот и щелкнул скрепкой.

— Итак, начнем… Вы знаете, я не слишком давно заинтересовался панго. До того были… — он сделал паузу и заглянул в блокнот, — мотокросс, прыжки с крыльями, дельтапланеризм, альпинизм, метание диска, молота, копья, подводное плавание…

Перечисляя, он одновременно исподтишка наблюдал за Бергом. Вблизи чемпион мира по панго выглядел совсем не так грозно и эффектно, как на ковре: даже знаменитая борода казалась только попыткой отлынить во время каникул от надоевшего бритья.

— О, да вы универсал, — сказал он. — Когда вы все это успели?

— С помощью ИТЭМ это совсем нетрудно, разумеется, не занятия спортом, а его исследование. — Холин вытащил проектор и пристроил его на краю дивана. — Взгляните, будьте любезны, — пригласил он Берга. — Вы ведь знаете этого человека?

— Да, — не сразу ответил Берг. — Николай Дашевский. Ну и что?

— Он погиб шестьдесят три года назад при установлении рекорда на глубину погружения без акваланга. Тело не найдено. До этого установил несколько мировых и континентальных рекордов в плавании и легкой атлетике.

Берг, сморщившись, присел, откинулся на спинку дивана.

— И вы считаете, что это я его утопил? — серьезно спросил он.

Не отвечая, Холин переключил кадр:

— А вот это — швед, Торстейн Торнбю, неоднократный чемпион мира по прыжкам с крыльями и дельтапланеризму. Погиб в буерном пробеге по Сахаре. Буер был найден, тело — нет. — Он глянул назад, но Берг молчал и глядел не на экран, а за окно, на серое, рябящее, как древнее металлическое зеркало, море.

Какое-то противное ощущение неуверенности овладело Холиным. Он снова щелкнул тумблером, но голос Берга неожиданно опередил его комментарий:

— Дерек Смит-Дайкен, англичанин, — сказал он сухо и невыразительно. — Отличался в мотокроссе, собрал все возможные кубки, автогонщик мирового класса, альпинист. Погиб при восхождении на Хан-Тенгри… — Помолчав, добавил — Тело не найдено.

Холина покоробило. Он выключил проектор, закрыл блокнот, и, повернувшись, в упор посмотрел на Берга. Молча, слегка улыбаясь, тот выдержал его взгляд и вдруг спросил:

— Хотите кофе?

От внезапности Холин ответил «да». Берг вышел в маленькую дверь, очевидно, кухонную, и пока он звякал там посудой, журналист успел справиться с нервами. Осмотревшись, он увидел круглую комнату с кольцевым диваном. Неподалеку стоял довольно большой стол на колесиках, заваленный журналами, растерзанными рукописями, непонятными инструментами и пузырьками с мутными жидкостями. На диване валялись свитера, штормовки, детский игрушечный скафандр, ослепительно желтый, с белым шлемом. Весь этот беспорядок не вязался с подобранным видом самого Берга — босиком он ходил для тренировки ступней.

— Это не моя… не мой маяк, — сообщил вышедший из кухни спортсмен, ставя на расчищенный уголок стола поднос и легким, но точным толчком ноги отправляя стол туда, где сидел Холин. — Мой друг мне его уступил на время. Это его вилла, если можно так сказать. Он был построен по проекту отца писателя Стивенсона.

— И скафандр тоже не ваш? — попробовал пошутить Холин, но Берг ответил, не поддаваясь на легкий тон:

— Нет. Сына моего друга.

Подкатив к столу приземистое кресло, он уселся как-то боком и вытянул ноги.

— Итак, что вы все-таки хотите от меня узнать? — спросил он, не притрагиваясь к кофе.

— А почему вы решили, что я от вас чего-то хочу? — вскользь поинтересовался Холин.

— Зачем же еще лететь так далеко?

— Ездим и дальше. Хлеб не легкий, хотя и привычный! — Холин заметил, что в эти несколько минут Берг стал как-то сумрачнее, задумчивее. Его слегка зазнобило: неужели правда? Может быть, лишь сейчас он до конца поверил в то, что в его затее все же есть некое зерно.

— Ну что ж, — проговорил Берг, — тогда снова спрошу я. Зачем же вы говорите со мной как следователь?

— Простите, автоматически, — любезно пояснил Холин. — Журналистам тоже приходится, устанавливая истину, разбирать случаи со смертельным исходом.

— Да, конечно, — Берг не поднимал глаз. — Что дальше?

— Дальше все просто… — Теперь на маленьком экране светилось сразу четыре слайда. — По какому признаку объединены эти четверо?

— Они спортсмены, — медленно ответил Берг.

— Более того, — подхватил Холин, — выдающиеся, почти гениальные спортсмены, и каждый не в одном виде спорта — в нескольких!

Он увеличил изображение.

— Второй признак, по которому их можно объединить, — продолжал он, — ну-ка, Берг?.. Правильно, возраст!

Увлекшись, он изображал диалог, хотя собеседник молчал.

— Третий признак, — Холин больше для эффекта, чем по необходимости открыл блокнот. — Все они погибли при не до конца выясненных обстоятельствах, все в результате несчастного случая. И тела их не найдены…

— Ладно, хватит. — Берг не смотрел на экран. — От меня-то вы чего хотите?..

Холин пристально взглянул ему в лицо, но Берг не опустил глаз. Он спокойно и строго смотрел на журналиста. Холин вдруг снова заволновался.

— Только не думайте, что я вас в чем-то обвиняю, нет. Но, понимаете, мне самому необходимо в этом разобраться. Может, это совпадение, но тогда — редчайшее, практически невозможное! — он подтолкнул к Бергу раскрытый блокнот. — Здесь расчеты, которые сделала ИТЭМ. Это, может быть, и полная чушь, но вот посмотрите сами!..

Поднявшись, он сцепил руки за спиной и подошел к стене. Стекло было усеяно тысячами росплесков — ветер нес дождевые капли, с силой разбивая их о колпак. Море было свинцово-рябое, небо чуть светлее; скалы в пасмурном свете казались угольно-черными, забеленными по вершинам птичьим пометом.

За его спиной Берг захлопнул блокнот. Холин обернулся:

— Не понимаю, что вы считали, — сухо сказал Берг. — Простите, но у меня мало времени…

— Хорошо, я постараюсь уложиться. Итак…

«А с чего, в самом деле, начать, — подумал он. — С того, как сидел, тупо глядя на карту с напечатанной на ней строкой «Полное соответствие — Герман-Дитрих Берг», а панель ИТЭМа мигала индикатором подачи решений? Или с того, как затеял очерк о ныряльщиках и внезапно обнаружил сходство между Торнбю и Дашевским, которых разделяло время и пространство? Как потом совершенно случайно натолкнулся на материалы об эстонце Арнольде Микке, погибшем после фантастически долгой карьеры в скутерных гонках?..»

Но повернувшись к безмолвному Бергу, сказал только:

— Смотрите. — И нажал на тумблер проектора.

На экране появилось пятое лицо.

Берг шумно вздохнул, сцепил пальцы на колене и разжал наконец челюсти:

— Я не погиб, не гений и не пропал без вести. Не подхожу для вашей галереи.

Холин кивнул, как бы соглашаясь, вынул из сумки перфокарту и бросил ее на стол перед Бергом, не сделавшим даже попытки взглянуть на нее.

— Здесь написано, — резко, почти зло сказал Холин, — что, несмотря на незначительные расхождения в очертаниях мускулатуры, цвета волос, глаз, пластифицируемых тканей лица, все пять человек тождественны. Хотя личный код был записан только с троих — Смит-Дайкена, Микка и Берга, но их сходство с остальными может быть установлено даже на основании имеющихся данных.

Он умолк. Молчал и Берг, по-прежнему спокойно и размеренно массируя бок. Холина уже начало раздражать его непоколебимое спокойствие — ему не может быть безразлично услышанное!

— Наконец самое странное, — Холин положил руку на блокнот. — Это люди трех разных веков. Дашевский жил в последней трети двадцатого столетия, Торнбю в конце двадцатого — начале двадцать первого, Смит Дайкен почти четверть века спустя, Микк погиб в девяносто седьмом, а с Германом-Дитрихом Бергом мы имеем счастье и честь быть современниками…

Холин перевел дыхание и облизнул губы. В комнате еще больше стемнело. Дождь усиливался — по стеклу фонаря мчались извилистые струи, ветер сбивал их в причудливые текучие узоры.

— Итак, осталось главное! — Холин вздрогнул — так неожиданно раздался голос. — Кстати, у русских — ведь вы русский? — принято называть еще и по отчеству…

— Меня зовут Николай Андреевич…

— Ну, Николай Андреевич, к какому же выводу вы сами пришли?

Во взгляде Берга сквозило какое-то веселое облегчение. Когда противник или, на худой конец, оппонент начинает ликовать, значит, атакующей стороной допущен некий промах…

— Вывод? Хм… Вывод естественный. Нарушение законов!

— Каких именно? — поинтересовался Берг, постукивая пальцами по подлокотнику.

— Двух сразу. Если вам неизвестно — в чем я сомневаюсь, — еще восемнадцать лет назад, сначала в Северном полушарии, а потом, после образования Объединенного Совета Народов, и в Южном, был принят закон. Им запрещается, в частности, полное клонирование человеческого организма и все частные исследования в данной области! — Ему показалось, что Берг хочет отвернуться и он повысил голос: — Не говорите мне, что вы этого не знали!

— Разумеется, знал, — спокойно ответил Берг. — Да вы не волнуйтесь так.

Холин и сам это чувствовал, но не смог не поддаться хотя бы на секунду непреодолимому желанию пробить броню невозмутимости, противоестественного, машинного спокойствия.

— Прошу прощения, — с трудом выдавил он. — Я несколько устал с дороги. К вам нелегко добраться…

— Да, — словно ничего не произошло, согласился Берг. — Жаль, что вы не предупредили о своем приезде.

— Я не был уверен, что вы встретитесь со мной. Ходят слухи, что вы вообще избегаете журналистов.

— Не всегда, как видите. Ну, так что же со вторым законом? Случайно, не второй закон роботов? — усмехнулся спортсмен.

Холин застыл с открытым ртом. Потом пробормотал:

— Почти… Только Азимов тут ни при чем. Хотя… Ваше знание классики делает вам честь… — Он справился с овладевшим им замешательством и улыбнулся: — Это у него андроид-детектив? Да? Так вот, вы, наверное, помните международное соглашение двадцать седьмого года о пределах применения андроидов и систем квазибелковых организмов. Там категорически и недвусмысленно запрещается использовать вышеуказанные объекты в земных или околоземных условиях: даже на Внеземном Индустриальном Поясе их применение строжайшим образом регламентировано.

— Из ваших слов следует, что я, Герман Берг, либо клон, либо андроид, Так? — Берг насмешливо фыркнул, задев коленом столик. Чашки звякнули, кофе плеснул на столешницу.

— Ну, я не утверждаю этого… — Холин дипломатически улыбнулся. — Моя версия в том, что был нарушен и тот и другой закон, Последовательное клонирование с неизвестными целями, стихийная акклиматизация клонов в человеческом обществе, уничтожение по мере износа и замена новыми…

— Интересно… Эксперимент, растянувшийся на два столетия? Кстати, правовое положение клонов до сих пор не урегулировано.

— И тем не менее это преступление — уничтожение здоровых молодых людей, полноценных, мыслящих, пусть и выращенных искусственно из клетки донорского тела. Клон не робот и не животное!

— Ладно. Согласно второй версии я андроид. — Берг сделал вид, что заводит себя воображаемым ключом, вставленным куда-то в область солнечного сплетения. — Что тогда?

— Зависит от типа вашей конструкции, — так же шутливо ответил Холин, но глаза его оставались холодновато-серьезными. — Если в ее основе человеческий организм, дополненный и перестроенный с помощью искусственных органов и аппаратов, тогда он будет реконструирован до уровня, не отличающего владельца от окружающих, по возможности без ущерба для его здоровья и психики… Но есть и другой тип — андроид, в котором заменено главное — мозг, личность человека, чье место заняла искусственная конструкция, управляемая программой гибкой и сложной, но лишенной человечности. То есть человекоподобная машина, а не усиленный человек. Таких перепрограммируют или… — он помедлил, затем решительно докончил, — или уничтожают. Они достались нам в наследство главным образом от всяких загибов прошлого. Эксперимент Кнульпа, лаборатория Виснаямы и прочее…

— К какому же типу вы относите меня? — со странным любопытством спросил Берг, не сводя глаз с Холина. Ага!

— Ага! — вытянул указательный палец Холин. — Можно считать ваш вопрос косвенным признанием вашего искусственного происхождения?

— Разумеется, нет, — с явным удовольствием отказался Берг. — Мне просто интересно ваше мнение.

— Ну что вы! — отмахнулся Холин. — Разве можно представить себе робота, который с таким блеском, с таким изяществом проведет финальную схватку с таким взрывом и техничным противником, как наш Анвар Махмудов! Я уже и броски считать перестал!

— Благодарю вас, — наклонил крупную голову Берг. — Но все-таки, к какому?

— Нет, только не в этом случае, — уже серьезно ответил Холин.

— Значит, ваша гипотеза об андроидах, если вы отождествляете меня с этими парнями, не относится и к ним, — подытожил Берг, выпрямившись в кресле и скрещивая руки на груди.

— Допустим, — неохотно согласился Холин, — но тогда остается первая. Она еще неприятнее.

— Чем же? — усмехнулся Берг. — В любом случае погибает человек.

— В таком случае погибает именно человек, — твердо сказал Холин. — Если в первой версии присутствует какой-то шанс гуманного разрешения ситуации — вы знаете, что судьбу андроидов решает специальная комиссия при комитете охраны личности? — то при второй некто присвоил право единолично распоряжаться человеческой жизнью…

— Значит, вы полагаете, что некая смесь Виктора Франкенштейна с профессором Мориарти железной рукой контролирует участь своих творений? — перебил его Берг.

Кто такой Франкенштейн, Холин еще помнил, а на второго его эрудиции не хватило. Поэтому или потому, что вопросы задавал человек, которому следовало на них отвечать, он в который раз ощутил глухое раздражение — Берг, судя по всему, был незаурядным тактиком не только на ковре.

— Ну, не обязательно так мрачно, — с натянутой улыбкой ответил журналист. — Но известно немало случаев из не слишком далекого прошлого, когда ученые в погоне за результатами забывали о нравственности средств…

— Так, — сказал Берг. — Вот теперь можно подводить итоги. Значит, одну гипотезу мы уже отвергли, а вторую еще не доказали. Теперь вопрос. Почему моя личность заинтересовала вас именно в связи со всеми этими фактами?! Неужели только из-за сходства внешности?

Он встал, нагнулся и вытащил из-под дивана большую сумку. Распахнув шкаф, принялся укладывать в нее вещи.

— Надеюсь, вы извините меня, скоро должна прийти машина. Однако мы успеем закончить наш разговор.

— Вы слишком торопитесь ставить точку. У меня нет никаких доказательств искусственного происхождения упомянутой личности… или личностей. Это к первой версии. Не буду на ней настаивать, она и мне самому кажется довольно надуманной. А в случае истинности второй версии разговор может принести ощутимую пользу.

— Какую? — спросил Берг, не разгибаясь. Он засовывал в пакет аккуратно свернутую борцовскую куртку с красным поясом чемпиона. Пожав плечами, Холин снял проектор, уложил его в свою сумку и ответил:

— Вы не сказали ни да, ни нет, и я не могу судить, правильно ли я поступил, ознакомив со своими данными в первую очередь вас, а не Комиссию. Но если «да» может быть сказано и вы действительно не знали, что вы из себя представляете, и если кто-то действительно хочет распорядиться вашей жизнью, то вы, по крайней мере, предупреждены…

Перестав набивать сумку, Берг слушал его, держа в руках большую коробку с перфорированными боками. Из нее доносился какой-то шорох, царапанье, потрескиванье.

— Вы можете и просто раскрыть перед Комиссией свою тайну, если знаете, в чем она, и просить справедливого и объективного решения.

— Ну что же, — оценил его монолог Берг, — даже неплохо. А другие объяснения вам на ум не приходят?..

— Они еще менее доказательны, а вероятность простого совпадения…

— Она все-таки есть?

— Конечно. И тем не менее для объяснения ее мало.

— Ну хорошо… Однако подумайте и над другими версиями, охотник за тайнами…

Последние слова прозвучали не обидно, а скорее даже дружелюбно.

— Почему вас взволновало все это? Вы же спортивный журналист? — спросил Берг, застегивая набитую сумку. — Уголовная хроника изжила себя еще в прошлом столетии. Чего хотите доискаться вы?

— То есть как «чего»? — возмутился Холин. — А что киборгам делать в спорте? Спорт для людей! Согласились бы вы бороться с кибером?

— Но киборг и кибер…

— Разница терминологическая! И тот и другой превосходят человека в скорости, силе, во многом другом. Спорт рассчитан на совершенствование физической природы человека! А зачем машине радость, зачем отдых, зачем ей прекрасная усталость? Человек здесь должен соперничать только с человеком! Машины есть инструменты, слуги, придатки его мозга. Не ставя себя в заведомо невыгодное положение, человек не может не проиграть машине — у него нет никаких шансов на победу. А машине победа не даст ничего, чего не смог бы дать наладчик — даже у самых совершенных киберов машинные эмоции встроены на полную функциональность…

— Как это? — с любопытством спросил спортсмен.

Холин недоверчиво покосился в его сторону — вроде и в самом деле заинтересовался…

— Ну, скажем, смех разряжает избытки накопленной энергии, могущие повредить схеме, голод — сигнал для подзарядки, горе, страх, радость — элементы оценки ситуации и так далее. Но чувствовать они не способны, это для них просто сигналы, облеченные в такую форму.

— Хорошо. Ну, а клоны? Ведь они люди, живые, ничем не отличающиеся от хомо сапиенс. Чем их существование волнует спортивного журналиста? — с легкой иронией осведомился Берг.

— Тем, что задана копия, а не прекрасный своей неповторимостью индивидуум, творец, пример и цель! — запальчиво ответил Холин. — Тем, что возникает конвейер, где штампуют чемпионов. Иной раз в спорте требуется подвиг — человек переделывает свою конструкцию, из хилого недомерка становится полноценным и сильным, а полноценный и сильный — феноменально сильным, быстрым, выносливым, умелым. Даже инвалиды, чьи телесные недостатки не умели ранее компенсировать, способны за счет спорта победить хотя бы психологически. Вспомните Абебе Бикила, ставшего после паралича ног еще раз чемпионом по стрельбе из лука. Вспомните Владимира Семенова, с одной рукой ставшего мастером борьбы самбо, Льва Осиновского, с тем же увечьем исполнявшего сложный акробатический номер… Победа над собой, совершенствование, расширение пределов — для каждого неповторимое, свое, а не просто набор деталей, игра с конечным числом вариантов.

— Но ведь если люди не знают, что перед ними, не все ли равно, кому подражать — роботам или людям? Стремление соперничать остается, остается борьба, остается труд. Что же тут плохого? Работают же спортсмены с тренажерами, киберпартнерами?

У журналиста вдруг появилось чувство, что собеседник смеется над ним, поддерживая разговор, серьезный и обстоятельный, и при этом наперед зная все ответы. Он собрался отпарировать, но Берг продолжал:

— Ив конце концов, так ли уж велика цена? Да и что, собственно, человечество теряет? Подлинность? А откуда она у спорта? Она исчезла вместе с его прикладным значением. Стрельба, фехтование, бокс, борьба, метание всех снарядов — иллюзия боя, поединка, сражения, ставшая полной фикцией, единственным напоминанием о тех днях, когда люди еще размахивали оружием. И если они, как видите, вполне согласны с этой потерей, то почему бы им не согласиться и с тем, что у них всегда будут достойные противники? Люди будут добиваться совершенства, и так как у человеческих возможностей есть предел, а у… иных существ он непредставимо далек, то, если люди не будут знать об их происхождении, постоянная погоня за этим горизонтом даст им иллюзии, которых они хотят, и качества, которые нужны. Плохо?

— Люди, люди… — пробормотал Холин. — По вашей интонации можно подумать, что вы пришелец!

Берг захохотал и сквозь смех воскликнул:

— Вот вам и четвертая версия!

— Бросьте! — поморщился Холин. — Несерьезно. Если даже принять на секунду сказанное вами — собачьи гонки за механическим зайцем! — то человечество все равно многое теряет.

— Что оно теряет?.. — Берг еще смеялся. — Сотню-другую килограммов золота, серебра, платины, хрусталя, бронзы? Призы… Главное — вера, вера в свои силы, и тогда, если даже они приходят к концу, появляется второе дыхание, новая мощь, новая выносливость, а это, я думаю, драгоценнее всего, что имеет человек и человечество, — вера в себя.

Задумчиво, медленно Берг протянул руку и погасил свет. Гроза кончилась, и за хребтом, где находились башни климатической регулировки, уже проглядывало синее небо. Солнечные лучи зажгли тысячи мелких радуг в непросохших на стекле каплях воды.

Холин молчал.

На сервопульте вспыхнул огонек, и комнату наполнил низкий гудок.

— Ну вот и все, — Берг с улыбкой развел руками, встал, подхватив коробку, которую все еще держал на коленях. — Машина близко., Я должен попрощаться с вами… — он легко поднял громоздкую сумку. — Вы можете оставаться здесь сколько угодно — хозяева вернутся не скоро. Машину можно вызвать с пульта, шифр есть в справочнике.

— Постойте! — Холин кашлянул, смягчая резкость тона, и Берг вопросительно обернулся к нему. — Видите ли, — журналист сделал насмешливый жест, — мы прекрасно поболтали с вами на философские темы. Ценю вашу вежливость, но ведь я прилетел не за этим. Что вы ответите мне на мой вопрос?..

Берг постоял, крутя в пальцах брелок с маленьким серебряным крабом.

— А почему вы считаете, что я вам ничего не ответил?

— Но ведь вы ничего не отрицали и ни с чем не согласились!

— Значит, вы ничего не сказали, что вызвало бы у меня такое желание… — Берг опустил сумку на Пол и в раздумье пригладил бороду. — Видите ли, по моему глубочайшему убеждению, человек слишком легко и незаметно расстался со многими качествами, делавшими его биологически полноценным существом. Спорт помогает ему обрести их заново, но в наши дни совершенство физическое слишком тесно связано с духовным: «мене сана ин корпоре сано». Кроме того, — он с грустным юмором поглядел на журналиста, — когда-то меня поразили свифтовские струльдбруги, которых сотни лет мучили старческие недуги, не обострявшиеся и не утихавшие…

Холин поморщился.

— Прописные истины, — кивнул Берг, — они же вечные. Попробуйте ответить на вопрос — может ли сплав двух начал, физического и духовного, породить новые, неизвестные свойства человека?

— Если разговор о парапсихологии, пешком сбегу, — предупредил Холин. — Меня от нее и от всех трансцендентальных тем тошнит.

— Разговор… — Берг взглянул на пульт. — Что вы слышали о молчащих генах?

Удивленный Холин потер подбородок. Снаружи совсем распогодилось, море сверкало, чайки стонущим облаком клубились над черными скалами. Небо слепило голубизной.

— Почти ничего… — нерешительно сказал он. — Я, видите ли, все еще путаю ген с хромосомой…

Берг терпеливо разъяснил:

— Это группа генов, не участвующая видимым образом в формировании генотипа. Они «молчат» — вот и все. В начале двадцать первого века было выяснено, что у животных эти гены под влиянием определенных факторов среды или искусственных воздействий начинают проявлять совершенно неожиданные качества, правда, в течение жизни одного поколения…

— Ну и что? — перебил Холин. — Опыты по генетической перестройке человека запрещены в том же веке!

— Вы большой знаток по части мораториев, — грустно-ядовито подхватил Берг. — А вот природа, к счастью или к несчастью, — нет. Опыт… — он вдруг замолчал, и насторожившийся Холин едва разобрал, как он что-то пробормотал, словно не в силах промолчать, но и не желая быть услышанным. Но Холин все же расслышал и не успел удивиться — Берг заговорил снова — … или получить дар — за то, что не испугался смерти, и даже испугавшись, сумел самый страх обратить в источник силы, а когда иссякла и она, открыть вдруг в себе самом источник власти над собой… — он взглянул на ошеломленного гостя, вздохнул, и бледность мало-помалу оставила его лицо. — Ведь могло случиться так, что мощное воздействие вдруг включило в человеческом организме давно забытый, «молчащий» механизм, и он начинает работать, реконструируя все повреждения, компенсируя все потери? И надо тщательно и долго все, все проверять…

Холин собрался переспросить, но был прерван — в третий раз за день. В небе над маяком гудел двигатель аэротакси. Оно снизилось над морем и пошло на посадку в направлении берега. Через несколько секунд донесся хруст гальки под шасси, и рокот умолк.

— Ну вот теперь все, Николай Андреевич, — словно проснувшись, Берг забрал сумку и пошел к двери, — не знаю, как скоро нам удастся увидеться.

— Так что же вы мне все-таки ответили? — спросил наигранно шутливым тоном Холин. Неясная, как тень пролетевшей машины, тревога скользнула по его лицу.

— Ничего, — остановившись у самой двери, Берг помолчал, потом шагнул в проем, и уже с лестницы донеслось — Ничего. Еще долго ничего… кроме того, что если путь далек, проводник идет так же долго, как странники…

Когда Холин обернулся за своей сумкой, он увидел, что комнатный проектор включен и на двери светятся два изображения.

Молодой, загорелый, улыбающийся здоровяк стоит под пальмами сахарского оазиса и держит на ладони крохотного черепашонка.

На втором слайде тот же человек, уже постарше, лежит в траве, а перед ним… Холин нагнулся, не веря глазам. «Человек не может вечно быть один», — вспомнил он фразу спортсмена, сказанную тихо, почти неслышно.

Коробка с перфорированными стенками в руках у Берга! Сколько их сменилось с тех пор, как человек шел по пустыне! А черепаха все та же, только подросла.