Апрельское небо в голубых оконцах. И на просёлках голубые оконца луж. Повсюду суетится весенняя птица грач. Здесь только что прошла конная дружина киевского князя Святополка. А за ней следом – дружина Владимира Мономаха Переяславского^*.

Так и тянулись грачи да галки пёстрым облачком за конями до самого Долобского озера^*, до урочища с одиноким дубом, под которым поставлен был шатёр. Просторный, с красным верхом. Застлан внутри дорогим ковром. Собрались в шатре на совет старшие дружинники с князьями во главе. На одном ковре сидят. Одну думу думают.

Старые воины помнят свою горькую неудачу на Стугне реке в ту давнюю весну. Страшно им ещё раз такой позор претерпеть. Ищут они отговорки, оправдания.

– Не годится теперь, весною, в поход идти.

– Погубим пашню, посев, лошадей.

Владимир Мономах резко встал. Широким плечом задел срединный столб шатровый.

– Дивлюсь я, дружина, – сказал он с напором. – Лошадей, на которых пашут, пожалели. А почему не подумаете о том, что вот начнёт пахать смерд, а набежит половчанин, стрелой его достанет. Лошадь его возьмёт. Село спалит. Детей и жену в полон уведёт, – он горько усмехнулся. – Лошади вам жаль. А самого пахаря не жаль?

Сел Владимир Мономах, и наступила тяжёлая тишина. Молчит Святополк. Молчит дружина его. Молчат и дружинники Владимира. Нелегко сказать последнее слово. Снова поднял голову Владимир Мономах.

– Вы меня знаете. Не раз наезжал я на половецкие вежи^*. И бил ворога. И мир заключал. И снова бил, коли тот мир нарушали. – Он поднял перед собой руки. – Вот этими руками коней диких ловлю в пущах и на равнинах и связываю их живыми. Но ни своей удалью, ни своей силой похваляться сейчас не хочу. А силой всей Русской земли. Не одни на этот раз биться будем. С нами дружина Давыда Святославича и Давыда Всеславича, и Мстислава, внука Игорева, и Вячеслава Ярополчича, и Ярополка Владимировича. Вместе одолеем поганых раз и навсегда.

И поднялся Святополк.

– Вот я уже готов, – просто сказал он.

Над котлом поднимался пар. Серый просяной отвар булькал и пузырился. Урусоба – самый старый из половецких князей взял горсть мелко нарубленного мяса и швырнул в котёл. Отблески костра заиграли на его гладко бритой голове, делая её похожей на небольшой медный котёл, слегка помятый и бугристый.

За Урусобой, как по сигналу, бросили по очереди свою горсть мяса остальные половецкие ханы. Кчий. Арсланапа. Китанопа. Куман. Асуп. Ченегрепа. Сурьбарь. Бельдюзь.

Узкими щёлочками глаз Урусоба оглядел всех. Треугольное его лисье лицо ничего не выражало. Только твёрдые губы под скобкой усов напряглись.

– Идёт на нас Русь, – сказал он отрывисто. – Войной идёт.

– Йэх! – радостно взвизгнул молодой хан Куман.

Урусоба остановил его поднятой рукой.

– Крепко будет биться Русь с нами. Много зла причинили мы их земле. Просить надо мира у Руси.

– Йэх! – снова выдохнул Куман, но уже злоба слышалась в его голосе. – Боишься Руси, Урусоба? Ты боишься, а мы – нет!

– Верно, – поддержали его Асуп и Кчий. – Перебьём этих, не останется больше воинов на Руси.

– Пойдём тогда в ихнюю землю. Завладеем городами. Кто, скажи, защитит от нас их жён, их дома? Большой полон возьмём, хорошую добычу.

Урусоба презрительно усмехнулся.

– Не боюсь я Руси. Только хитрость нужна. Пошлём сначала крепкого мужа нашего Алтунопу. Пусть немногим отрядом разведает силу Руси. Сколько полков. Как идут. Где их можно врасплох застать.

– Йэх! – одобрительно вскрикнул Куман и низко склонился перед Урусобой.

Густая мясная пена выплеснулась из котла в костёр. Зашипели уголья. Дым взвился к небу. Ханы половецкие молча сгрудились вокруг варева, зачерпывая его серебряными ковшами.