И вот они у Фило.
Новая квартира его мало отличается от прежней. Книги, фигурки литературных героев, выколдованные из всякой всячины, — все размещено на полках в том же порядке. По-прежнему уютно погромыхивает посуда на кухне. По-прежнему напевает свою песенку белый эмалированный чайник…
Но вот раздастся пронзительный свист — вода в чайнике закипела, и хозяин, священнодействуя, приступает к заварке. При этом он ревниво оберегает чайные секреты от любопытного приятеля. Затем оба чайника — большой и маленький, покрытый белоснежной салфеткой, — следуют в комнату на подносе, и завтрак начинается.
— Так что у нас сегодня по плану? — спрашивает Фило, ставя перед Пенелопой и Клеопатрой тарелку с нарезанной колбасой.
— Начало домашних итогов, — отвечает Мате, отправляя бутерброд в огнедышащую пасть Буля.
— Прекрасно! — говорит Фило и почему-то вздыхает.
Мате поджимает губы. Опять вздохи! Дался ему этот Асмодей…
— Не виноват же я, что мне его не хватает, — оправдывается Фило. — С чего начнем?
— Ммм… Я думаю, с хронологии, — предлагает Мате. — Асмодей так усердно избегал точных дат, что не мешает нам выяснить, к какому времени относится каждый эпизод его спектакля.
— Неплохая мысль, — одобряет Фило. — Эпизоды попутно озаглавим и получим что-то вроде плана нашего путешествия. Эпизод первый — «Панорама Тридцатилетней войны».
— Дата?
— Весьма растяжимая, конечно. Думаю, двадцатые и даже тридцатые годы семнадцатого века. К тому же времени относятся несколько эпизодов, которые я объединил бы одним названием: «Нищета народная». Сюда входит сцена с мертвым ребенком, убийство священника, разбой в деревне. Далее следует картина «Роскошества знати». — Тут Фило облизывается, вспомнив, вероятно, паштет Генриха Второго. — Ну, дата по-прежнему особого значения не имеет…
— Конечно, — поддакивает Мате. — Но вот дату следующего эпизода — я бы назвал его «Тревожный вечер в Клермон-Ферране» — можно уже установить достаточно точно. Паскаль родился в 1623 году. В тот вечер ему было около года. Стало быть, дело происходило в 1624.
Упоминание о Клермон-Ферране заставляет Фило поперхнуться. Ужасная сцена с кошкой до сих пор мучит его в ночных кошмарах, и он поспешно переводит разговор на другую тему. Подальше, подальше от Оверни… Скорее в Руан! Туда, где призрачно сквозят в предутреннем тумане древние башни Руанского собора. Кстати, эпизод в доме интенданта Руанского генеральства можно озаглавить «Арифметическая машина Паскаля».
Мате с предложением согласен. Но его интересует дата. Если верить Асмодею, между случаем в Клермон-Ферране и ночным разговором Блеза с Жаклиной прошло около двадцати лет. И тогда относится он к сорок третьему — сорок четвертому году, то есть к тому времени, когда работа над изобретением была в самом разгаре. Потому что в 1645 машина была уже готова.
— Что-то тут не так, — сомневается Фило. — Прекрасно помню, что сам Асмодей отнес этот эпизод ко времени правления Ришелье. Но ведь уже в декабре 1642 года кардинал умер. Значит, либо руанская сцена происходила до его смерти…
— …либо ваш Асмодей болтун и обманщик, — перебивает Мате. — Потому что Паскаль занялся своей машиной только в конце сорокового года и, уж конечно, не мог наработать за год-полтора сорок или пятьдесят моделей, о которых распространялась Жаклина.
— Как же быть? — теряется Фило.
— Ха-ха! Поздно спрашиваете, любезный. Раньше надо было думать. На чердаке, в Париже. Ведь именно там пришла вам в голову злосчастная идея пригласить Хромого беса в качестве проводника. Как говорится, связался черт с младенцем… то есть наоборот. А теперь считайте, что экспедиция наша блистательно провалилась.
Мате демонстративно отодвигает недопитый чай и собирается встать из-за стола. Но тут откуда-то сверху раздается знакомое покашливание, и филоматики так и застывают с отверстыми ртами. Буль и кошки тоже поднимают головы, особого беспокойства, впрочем, не проявляют.
— Кха, кха, мсье, не ожидал от вас таких рассуждений, — произносит голос, явно принадлежащий Асмодею, хотя его самого что-то не видно. — С грустью убеждаюсь, что вы понятия не имеете о художественной достоверности. Мсье Фило, не делайте, пожалуйста, больших голубых глаз: это и вас касается. Ведь вы тоже полагаете, что я провалил вашу экспедицию, не так ли? Вы ожидали найти во мне сухого протоколиста, а обнаружили художника и вместо того, чтобы радоваться, горько разочарованы…
— Не передергивайте, — сварливо перебивает Мате (в глубине души он страсть как рад хотя бы даже голосу Асмодея). — Вы прекрасно, знаете, как нам понравился ваш спектакль. Но разве одно исключает другое? Разве нельзя оставаться художником, не греша против исторической правды?
— Вы полагаете, сместить или видоизменить события — значит грешить против исторической правды! — горестно восклицает бес. — Но ведь так поступали многие выдающиеся писатели, и вовсе не в ущерб правде.
— В самом деле, — поддерживает Фило. — Вспомним Дюма. Романы его кишат живыми, исторически достоверными характерами. Но разве все их происшествия подлинны? Взять хоть пресловутую историю с подвесками. В КАКИХ-ТО мемуарах Дюма прочитал о КАКОМ-ТО письме Анны Австрийской, где она признавалась, что подарила герцогу Букингему КАКУЮ-ТО алмазную безделку. Пустячный факт разбудил воображение писателя, и безделка обернулась путешествием д’Артаньяна в Англию. И что же? Пострадала от этого художественная правда романа? Только выиграла. Автор дал своему герою возможность блеснуть храбростью и подлинно рыцарским отношением к даме, то есть как раз теми чертами, которые так характерны для французского шевалье семнадцатого века…
— А «Сен-Мар», мсье? — подсказывает Асмодей. — Сочинение Альфре́да де Виньи́ — соотечественника и современника Дюма. Герой этого популярного исторического романа — подлинный участник подлинного заговора против Ришелье, молодой дворянин Сен-Мар, казненный в 1642 году. А в 1639, в самом начале книги, он по воле автора становится свидетелем казни священника Урба́на Грандье́, на самом деле казненного пятью годами раньше.
— И зачем же это понадобилось? — не сдается Мате. — Если автору так уж захотелось, чтобы Сен-Мар знал подробности казни Грандье, он мог сообщить их своему герою устами какого-нибудь очевидца.
— Ко-ко… Думаете, рассказ способен соперничать с впечатлением личным? Ошибаетесь, мсье. Де Виньи нужно было, чтобы Сен-Мар видел суд и сожжение собственными глазами. Чудовищные подробности несправедливого, грубо сфальсифицированного процесса против человека, имевшего несчастье не угодить Ришелье, заставляют героя возненавидеть кардинала, и это с самого начала направляет судьбу Сен-Мара в то трагическое русло, которое через несколько лет приведет к плахе и его самого. Сместив, намеренно сблизив два исторических события, автор как бы сгустил время и получил что-то вроде художественного концентрата его…
— Это что же, намек? — скрипит Мате. — Хотите сказать, что вы тоже преподнесли нам художественный концентрат?
— Э пуркуа́ па? А почему бы и нет, мсье? Я, конечно, не Альфред де Виньи, но все-таки художник. Ведь будь я протоколистом, мог бы я показать такую пропасть событий за одну ночь?
Филоматики поражены. Значит, все, что они видели, заняло всего несколько часов?
— Да, мсье. И попробуйте сказать, что это не концентрат времени.
Мате, улыбаясь, поднимает руки.
— Сдаюсь! Но с одним условием. Вы сейчас же прекращаете свои адские фокусы и появляетесь перед нами целиком и полностью.
— Вы и в самом деле этого хотите, мсье? Смотрите, как бы вам не пожалеть о своем ультиматуме.
В ту же секунду с верхней полки, где обложкой к зрителю стоит роман Лесажа «Хромой бес», прыгает на пол низкорослое козлоногое существо в плаще и на костылях, с головой, повязанной красным тюрбаном, откуда смешно торчит пучок петушиных перьев.
Мате отшатывается. Кто это?
— Я же говорил, мсье, — голосом Асмодея произносит уродец, поблескивая заплывшими глазками. — Вот вы и пожалели.
— Хм… Кто это вам сказал? — изворачивается Мате. — Просто интересуюсь, что с вами стало.
— Ничего особенного, мсье. Не все мне ходить в красавцах, надо побыть и самим собой. Впрочем, если вид мой вам неприятен, я могу и уйти…
— Попробуйте только! — вскидывается Фило. — В конце концов, что нам до вашего вида? Довольно и того, что вы — это вы!
Большеротая мордочка Асмодея блаженно расплывается. Он лукаво подмигивает. То-то! Полюбите нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит.
— Постойте-ка, — соображает Мате, — вы что же, всегда здесь живете?
— Ну, конечно, мсье, — говорит черт, поглаживая Буля и поглядывая то на одно, то на другое свое плечо, где, подобно двум египетским сфинксам, восседают Пенелопа и Клеопатра. — С тех самых пор, как мсье Фило приобрел книгу Лесажа.
— Значит, вы слушаете все наши разговоры?!
— Что за вопрос, мсье! Я не глухой. Уж не думаете ли вы, что мое появление на чердаке в Париже — случайность? Как бы не так. В то время как вы только еще обсуждали план вашей экспедиции, я уже обдумывал план своего представления. Да, именно тогда, на этой самой полке, я решил осуществить мою сокровенную мечту и стать режиссером. Ах, мсье, я так люблю театр! Я брежу им вот уже несколько тысячелетий. Но никогда мне не удавалось войти в него со служебного входа. Вот почему время моей работы над спектаклем навсегда останется для меня лучшим воспоминанием в жизни.
— А не выпить ли нам по этому поводу свежезаваренного чая? — вдохновенно предлагает Фило и, не дожидаясь ответа, удаляется на кухню вместе со своими чайниками.