Мате подвел друга к одноэтажному деревянному особнячку на тихой замоскворецкой улице.

— Вот и моя берлога!

Он пошарил в карманах, достал ключ и вставил уже зубчатый металлический стерженек в прорезь английского замка, но Фило остановил его:

— Погодите… Постоим немного здесь.

— Позвольте узнать: зачем?

— Просто так. Люблю старую Москву.

Мате скрестил руки на груди и прислонился к облезлому столбику крыльца. Фило с преувеличенным вниманием рассматривал свои кеды. Потом вдруг спросил:

— А он вправду не кусается?

— Кто?

— Можно подумать, вы не знаете! Бульдог, разумеется.

— Ах, бульдог! — соизволил наконец понять Мате. — Но я вам уже двадцать раз говорил: Буль совсем не злой, к тому же удивительно чуткий. Мои друзья — его друзья…

— Возможно, но… знает ли об этом он?

— Ну вот что, — решительно заявил Мате, — одно из двух: или вы с ним подружитесь, или…

— Или он меня съест. Это вы хотели сказать?

Но Мате, успевший уже открыть дверь, бесцеремонно втолкнул собакобоязненного филолога в темную прихожую, где налетело на него нечто плотное, упругое, шумно дышащее… Фило обмер, но Буль, обнюхав гостя, радушно ткнулся влажным носом в его пухлую руку.

А спустя минуту, миновав захламленный коридор и очутившись в столь же захламленной комнате, Фило увидел мускулистого, облитого гладкой лоснящейся шерстью крепыша и вынужден был признать, что пес действительно хорош. Вот только морда некрасивая, но, в конце концов, что такое красота? Разве не относительное понятие? По этому поводу ему вспомнилось размышление о кенгуру, вычитанное недавно в одном путевом очерке.

Увидав кенгуру впервые, пишет автор, останавливаешься в недоумении. Что за нелепое создание! Узкие плечи и широкий, увесистый зад. Короткие передние лапы и длиннющие — задние. Маленькая головенка, мощный хвост и в довершение всего — дурацкая сумка на животе… Увидав кенгуру вторично, чувствуешь, что относишься к этому странному животному уже гораздо терпимее. А через некоторое время, встретив на улице лошадь, ловишь себя на мысли, что ей вроде бы чего-то не хватает…

Мате рассмеялся. Ничего не скажешь, забавно.

— А главное — образно! — дополнил Фило. — Через эту историю с кенгуру понимаешь, до чего условны наши представления о прекрасном и как легко мы привыкаем к новым формам. Кстати, что это у вас? — спросил он, указывая на пыльную кучу книг в углу.

— Не видите? Книги!

— Ужас, ужас и в третий раз ужас! Где у вас пыльная тряпка? Сейчас все это будет перетерто и расставлено по полкам.

— Да вы что! — взревел Мате. — Да я же тут с закрытыми глазами разбираюсь…

Но Фило словно оглох, и скоро пресловутая куча растаяла, как снежный сугроб под весенним солнцем.

Мате угрюмо оглядел стройный фронт корешков. Попробуй отыщи здесь что-нибудь!

— Ничего, ничего, — бодро возразил Фило, — привыкайте к новым формам жизни. И имейте в виду: это только начало! У вас масса ненужных вещей. Зачем вам, например, этот буль?

Услыхав свое имя, Буль поднял голову и подошел к Фило.

— Нет, нет, дружище, — улыбнулся тот, опасливо кладя ему руку на спину, — я не про тебя, а про тот исколотый циркулем столик. Он, представь себе, тоже называется булем. По имени французского художника-мебельщика времен Людовика Четырнадцатого. Замысловатая мебель Буля давно уже стала музейной редкостью. Вот и отдать бы столик в какой-нибудь музей — там его приведут в порядок и не станут употреблять в качестве чертежной доски… Да, Мате, уж не в честь ли этого Буля вы окрестили вашего пса?

Мате сердито фыркнул. Глупости! Буль — всего-навсего первая половина слова «бульдог». А если уж говорить по совести, собака получила имя в честь Булевой алгебры.

Фило шутливо схватился за голову. Не было печали! Мало ему обычной алгебры, так нет — есть еще какая-то Булева…

— Не какая-то, — строго поправили его. — Алгебра логики. Ее изобрел в девятнадцатом веке англичанин Джордж Буль.

Фило насторожился: одного Джорджа Буля он уже знает. Это отец известной писательницы Войнич. Автора бессмертного «Овода».

— Если так, значит, мы с вами говорим об одном и том же человеке, — сказал Мате. — Вот только относимся к нему по-разному. Для вас Буль — отец известной сочинительницы Войнич, а для меня Войнич — дочь выдающегося, хоть и неизвестного, ученого Буля.

— Выдающийся и неизвестный… Так не бывает.

— Бывает, — упрямо сказал Мате. — Слава приходит к людям по-разному. К одним — сразу, к другим — через многие века.

— Но что он такое сделал, ваш Буль?

— Написал «Математическое исследование логики», где логические рассуждения выражены алгебраическими формулами. С помощью буквенных обозначений.

Фило просто из себя вышел: что за дикая выдумка!

— Не такая уж дикая, как вам кажется, — возразил Мате. — Она приходила в голову и другим ученым. В конце тринадцатого века ее проповедовал итальянский отшельник Лу́ллий, но безуспешно. Один Джордано Бруно воздавал ему должное. В семнадцатом веке та же идея занимала великого немецкого математика Ле́йбница. Но и его соображения по этому поводу прозябали в неизвестности более двухсот лет.

— Но почему ж тогда эту алгебру называют Булевой? — возмутился Фило. — Ведь Буль, насколько я понимаю, всего лишь последователь Луллия и Лейбница.

— Не думаю. Скорее всего, мысль исследовать логику с помощью алгебры пришла ему в голову совершенно самостоятельно. Вы ведь уже знаете, что в науке так случается. И кроме того, то, что было наброском у Луллия и Лейбница, превратилось в завершенную теорию у Буля.

Фило иронически побарабанил пальцами по ручке кресла.

— Еще одна теория без применения.

— Нет, это невыносимо! — взвился Мате. — Сто́ит ли мыкаться с вами по средневековым базарам и проваливаться в кроличьи ямы, если вы не можете понять, что открытий без применения не бывает. Возьмите числа Фибоначчи… Разве не пошли они, в конце концов, в ход?

— Но когда? Через семь веков!

— До чего все-таки разные у нас взгляды! — с сердцем воскликнул Мате. — Для вас важно, что через СЕМЬ ВЕКОВ, а для меня, что ПРИГОДИЛИСЬ. Впрочем, Булю повезло. Его изобретение пролежало без дела не более ста лет. И теперь алгебра логики — одна из самых действенных научных теорий современности. Достаточно сказать, что на ней основана кибернетика…

— Не увлекайтесь, — перебил Фило, — нам с вами о кибернетике толковать рано.

— Ваша правда. Я и забыл, что на нашей совести несколько неразобранных задач.