— Поздравляю, мессер Леонардо!

— Наконец-то справедливость восторжествовала!

Фибоначчи обернулся. А, это снова они! Но о какой, собственно, справедливости речь?

— Как, — растерялся Мате, — разве император не назначил вас профессором Неаполитанского университета?

Леонардо поднял удивленные глаза. Синьор изволит смеяться? Императору, наверное, такое и в голову не приходило!

— Но почему?

Фибоначчи уклончиво помедлил. Почему? Кто знает. Возможно, Фридриха не устраивает его родословная. А может быть, всему виной традиция. В европейских университетах точные науки не в почете…

— Предрассудок это, а не традиция! — с сердцем сказал Мате.

Вся его симпатия к Фридриху разом исчезла. Теперь он испытывал острую неприязнь к этому благожелательному замшевому Гогенштауфену, который сам лакомится свежими плодами науки, преспокойно оставляя на долю своих подданных изъеденные червями окаменелости.

Впрочем, если вдуматься, другого от него ждать не приходится. Со всеми своими талантами и образованностью Фридрих — все-таки сын своего времени и сословия. На что ему просвещенные подданные? Кто-то из европейских правителей семнадцатого века говорил, что науки нельзя преподавать всем без различия, иначе государство будет похоже на безобразное тело, сплошь усеянное глазами. Фридриху это изречение, конечно, неизвестно, но можно не сомневаться, что лишние глаза на теле государства ему тоже ни к чему…

Фило вот называет его противоречивым, загадочным… Так ли это? И верно ли, что император-безбожник сжигает еретиков только для того, чтобы заткнуть рты политическим противникам? Скорей всего, по его понятиям, образованность и атеизм — роскошь для избранных. А простым смертным надлежит пребывать в страхе божьем…

Нет, кто по-настоящему загадочен, так это Фибоначчи! Его, первого математика Европы, обошли, как мальчишку, а он — хоть бы что! Хлопает своими пристально-рассеянными глазами и думает, думает… О чем? Может быть, решает очередное кубическое уравнение?

Смеясь и балагуря, прошла компания масок. Филоматики невольно втянули головы в плечи. Но на сей раз на них не обратили никакого внимания. Видимо, рядом оказался объект поинтереснее.

— Смотрите-ка, — сказал один ряженый, указывая на Леонардо, — да это, никак, Фибоначчи!

— Он, он! — радостно загоготали остальные. — И какой нарядный! С чего это он так расфуфырился? — И, тыча в сторону Леонардо указательными пальцами, принялись выкрикивать весело и пронзительно: — Фибоначчи — дурачок, Фибоначчи — дурачок!

— Будет вам! — остановил их первый. — Стоит ли тратить время на юродивого? Он, поди, так занят своими числами, что ничего и не замечает.

— И то правда, — согласились другие и двинулись дальше, кривляясь и пританцовывая.

Филоматики были так потрясены, что не сразу отважились взглянуть на Леонардо. А когда взглянули, поразились еще больше: лицо Фибоначчи было по-прежнему спокойным и отрешенным. Пальцы его сосредоточенно перебирали звенья нагрудной цепи. Слишком массивная даже для его плотной фигуры, она и в самом деле напоминала вериги юродивого. Мате только теперь обратил на это внимание и вдруг страшно возмутился. Спокойствие Фибоначчи показалось ему противоестественным. Человека оскорбляют, а тот и не думает защищаться!

— Вы что, ничего не слышали? — напустился он на Леонардо. — Неужели у вас нет желания как следует проучить этих нахалов?

— Но за что же? — возразил тот. — По-своему они правы.

— Помилуйте, мессер Леонардо, — пролепетал Фило, — вы клевещете на себя…

Горькая усмешка тронула губы ученого. Эти странные незнакомцы слишком добры к нему! Всю жизнь он только и делал, что обманывал чьи-то ожидания. Отец мечтал видеть его богатым и уважаемым коммерсантом. Но сын не умножил наследства, оставленного ему родителем, предпочитая умножать свои знания. Он и при дворе мог бы добиться многого. Но от него ждут умения низко кланяться, он же склоняется только над числами. Так кто он после этого в глазах людей практических и здравомыслящих? Разве не дурачок?

Фило и Мате переглянулись. Им вспомнились странные слова Фибоначчи там, у ямы. Так это была не шутка! Он и в самом деле называет себя дурачком! Но зачем? Для чего повторять мнение невежественных обывателей, не способных отличить настоящего ученого от шарлатана?

Фибоначчи растроганно кашлянул. Они так горячо спрашивают… Но что ему остается? Спорить? Драться? С кем? С детьми, темными, неразумными детьми! Не лучше ли притвориться, будто окрестил себя дурачком сам? Впрочем… чаще все-таки он называет себя Фибоначчи-притворщиком. Это ближе к истине. Он так и подписывается: Фибоначчи-биго́лло[27], Фибоначчи-биголо́зио…

Леонардо говорил сбивчиво, но в словах его было столько мудрого благородства, что Мате стыдно стало за недавнюю вспышку. «Бедный Фибоначчи, — подумал он, — и угораздило его родиться на несколько столетий раньше, чем следовало! В сущности, он здесь такой же диковинный гость, как я и Фило, с той разницей, что мы в любую минуту можем вернуться в свое двадцатое столетие, а он навсегда прикован к чужому, темному веку. Как Прометей к скале…»

Мате чуть не заплакал, представив себе Фибоначчи, прикованного к мрачному утесу тяжелой нагрудной цепью. Но в это время Леонардо заговорил о своей подписи, и забывчивый коллекционер с ужасом вспомнил, что так и не получил долгожданного автографа. Он торопливо вытащил из кармана блокнот, шариковую ручку и попросил мессера Леонардо написать ему что-нибудь на память. Фибоначчи задумчиво повертел перед глазами голубую пластмассовую палочку, потом перевел испытующий взгляд на ее хозяина…

«Ну вот! — с беспокойством подумал Фило. — Этот неосторожный Мате опять все испортил. Сейчас начнутся вопросы и…»

Он понапрасну тревожился: вопросов не последовало. Фибоначчи написал несколько строк и возвратил блокнот владельцу.

Мате себя не помнил от радости. Он уже собирался разразиться благодарственной речью, но услышать ее мессеру Леонардо не пришлось. Бушующий по соседству карнавал заполонил улицу, оттеснил их друг от друга и разлучил навсегда.

Долго, дотемна, блуждали Фило и Мате по городу, разыскивая дом Фибоначчи. Тщетно! Тот как сквозь землю провалился.

Измаявшись, они присели на ступеньки какой-то церквушки, и тут только Мате вспомнил, что так и не успел спросить у мессера Леонардо ни о геометрических задачах, ни о кубическом уравнении. Успокаивая безутешного товарища, Фило истощил все доводы и в конце концов рассердился.

— Как вам не стыдно! — кипятился он. — Какое у вас право роптать на судьбу? Ведь вы все-таки получили автограф, не то что я…

Вдруг он остановился: невдалеке кто-то запел знакомую песенку о дураках.

— Жонглер! — обрадовался Фило. — Ну, теперь он от меня не уйдет.

На темной стене противоположного дома заплясали смуглые блики, и откуда-то из мрака вынырнула стройная фигурка с зажженным факелом над головой. Фило подошел к гимнасту и вступил с ним в переговоры.

— Ну что? — спросил Мате, когда спутник его вернулся, а юный комедиант, откланявшись, двинулся дальше.

— Все хорошо, прекрасная маркиза, — загробным голосом доложил Фило, — за исключеньем пустяка: он не умеет писать.

— Кажется, это не слишком его огорчает, — сказал Мате.

И, словно в ответ ему, вдали опять задорно зазвучало: «Эй, шуты и скоморохи, дурачки и дуралеи, вы совсем не так уж плохи, многих умников мудрее!» Песенка таяла, гасла и наконец затерялась в темноте.

— Ушел, — вздохнул Фило.

— Ушел, — повторил Мате. — Канул в свое глубокое средневековье. Не пора ли и нам обратно в двадцатое столетие?

— В самый раз, но не прежде все-таки, чем мы посмотрим, что написал мессер Леонардо.

Мате хлопнул себя по лбу. Какой же он болван! Несколько часов держать у себя автограф Фибоначчи — и даже не взглянуть на него! Он вытащил электрический фонарик, который не зажигал из боязни напугать суеверных пизанцев, и, с двух сторон загораживая пучок ослепительного света, филоматики прочитали:

«Людям будущего от Леонардо Пизанского, именуемого также Фибоначчи-дурачком и Фибоначчи-притворщиком».

— Н-да, — сказал Фило, помолчав. — Выходит, он догадался?

Мате раздумчиво покачал головой.

— Трудно сказать. То ли догадался, то ли просто подумал о тех, что поставят числа Фибоначчи на службу человечеству… Мы, во всяком случае, этого никогда не узнаем. Да и так ли это важно? Думается, мессер Леонардо оставил нам загадки поинтереснее. Если бы разгадать хоть одну!