Разумеется, Леонардо был озадачен, услыхав сразу три незнакомых имени. Гаусс, Лобачевский, Эйнштейн… Насколько ему известно, таких ученых нет.

— Нет, так будут! — пророчески пообещал Мате. — И числа ваши тоже пригодятся. Могу вам предсказать: через семь с небольшим столетий их используют в устройстве вычислительных машин. Кроме того, они сыграют немалую роль в решении одной из многочисленных проблем Гильберта…

Заметив вопросительный взгляд Леонардо, Мате пояснил, что Давид Гильберт — немецкий математик, который родится во второй половине девятнадцатого века. Ему предстоит выдвинуть ряд интереснейших математических проблем, над которыми будут потом ломать головы многие ученые. Одна из них, десятая по счету, как раз и будет решена с помощью чисел Фибоначчи.

Леонардо слушал с напряженным интересом. Зато лица детей все больше вытягивались. Они со страхом поглядывали на человека, который запросто рассказывает о том, что случится сотни лет спустя. И когда Мате вздумалось между делом погладить Лауру по голове, девочка с криком отшатнулась и спрятала лицо на груди у отца.

— Колдун! Прорицатель! — твердила она, дрожа всем телом.

Леонардо нежно ее успокаивал.

— Кажется, вы перегнули палку, Мате, — шепнул Фило. — Не забывайте: перед вами дитя мрачного средневековья!

К немалому его изумлению, Мате быстро поладил с маленькой трусихой, проявив совершенно неожиданные таланты. Для начала он прошелся по комнате на руках, чем очень позабавил Филиппо. Услыхав его смех, Лаура слегка повернула голову, показав один, все еще испуганный, глаз. Мате воспользовался удобной минутой и принялся обучать Филиппо известной детской считалке, переиначенной на средневеково-пизанский лад.

— Раз, два, три, четыре, пять, — выкрикивал он, — вышел кролик погулять, генуэзцы прибегают, прямо в кролика стреляют, пиф-паф, ой-ой-ой, убегает кролик мой!

Ободренная тем, что кролик спасся, а генуэзцы остались с носом, Лаура окончательно осмелела, и скоро все они распевали «В лесу родилась елочка», «Заинька, перевернися» и «Нам не страшен серый волк».

Исчерпав дошкольный репертуар, Мате перешел к отрывкам из оперетт, затем к советским песням, совершенно покорив сердце Лауры куплетами из кинофильма «Дети капитана Гранта». Она без конца требовала, чтобы Мате бисировал, и сама подтягивала ему высоким чистым голоском: «Капитан, капитан, улыбнитесь!»

— Ну, — сказал Мате, выдохшись, — теперь ты видишь, что никакой я не колдун и не прорицатель. Просто между мной и моим другом научная информация распределена неравномерно. Он не знает даже того, что уже было, зато мне известно то, чего еще не было. Так мы сохраняем равновесие в природе.

Фило обиженно поджал губы. Ну и характеристика! Как говорится, благодарю, не ожидал. Но Мате продолжал выполнять намеченную программу. Знает ли мессер Леонардо, что к равновесию, или, иначе говоря, к гармонии в природе, числа его имеют самое непосредственное отношение?

— Уж не хотите ли вы сказать, что они связаны с золотым сечением? — предположил тот.

— Вот именно! — торжественно подтвердил Мате и быстро написал мелком на столе пропорцию золотого сечения:

меньшая часть/большая часть = большая часть/целое

— Не мне говорить вам, — продолжал он, — что в золотом сечении обе части целого могут быть вычислены только приближенно.

— Само собой, — подхватил Леонардо. — Если принять целое за единицу, то бо́льшая его часть приближенно равна 0,6180. Но я, признаться, не вижу тут никакой связи с моими числами.

Мате снова взял мелок, и на столе появилось еще несколько дробей:

21/34, 34/55, 89/144

— Каждая из этих дробей состоит из соседних чисел Фибоначчи, — сказал он. — А теперь переведем эти обыкновенные дроби в десятичные и посмотрим, что у нас получится.

Леонардо молниеносно произвел нужные вычисления и с удивлением воззрился на результат.

— 0,6176… 0,6181… 0,61805… Но ведь все это очень близко к 0,6180!

Мате разразился довольным смехом. То ли будет! Чем бо́льшие числа Фибоначчи идут в дело, тем ближе частное к заветному золотому сечению. Да не подумает, однако, достопочтенный мессер Леонардо, что это пример единственный. Взять хоть дерево — из тех, что ветвятся ежегодно. Если на втором году жизни у него две ветки, то на третьем число их достигает трех, на четвертом — пяти, на пятом — восьми, на шестом — тринадцати…

— Три, пять, восемь, тринадцать… Снова числа Фибоначчи! — всплеснул руками Фило.

А Мате сыпал новыми примерами. Оказывается, с числами Фибоначчи связано расположение листьев на ветке, строение цветка, количество спиралей, образованных семечками подсолнуха, чешуйками ананаса или сосновой шишки…

Дети слушали как зачарованные. Подумать только, папиными числами пользуется сама природа!

Леонардо задумчиво покусывал палец. Поверил ли он предсказаниям Мате? Трудно сказать. Но рассказ о свойствах чисел Фибоначчи подхлестнул его воображение.

— Кто ведает, сколько еще неизвестного и неожиданного таится в этом удивительном числовом ряду! — произнес он.

— Много, дорогой маэстро, — заверил Мате. — Так много, что когда-нибудь о нем будут написаны целые книги.

Леонардо вздохнул. Хотел бы он прочитать хотя бы одну! Мате с досадой подумал о брошюре, которую по забывчивости оставил на подоконнике московской квартиры. Как бы она сейчас пригодилась! Чтобы заглушить угрызения совести, он решил познакомить мессера Леонардо с шуточной задачкой, основанной на одном любопытном свойстве чисел Фибоначчи.

Мате попросил влажную тряпку, вытер стол и принялся чертить квадрат, разделенный на множество клеток. Но только он приступил к объяснениям, как в дверь дома постучали.

— Магистр Доменик, магистр Доменик! — защебетали дети и бросились открывать.

Магистр Доменик производил впечатление человека умного и доброжелательного. У него были толстые насмешливые губы и проницательные черные глаза, которые с любопытством уставились на незнакомцев. Узнав, что в гостях у мессера Леонардо математик, он был приятно удивлен, но тут же посетовал, что побеседовать сейчас не придется: в Пизу неожиданно прибыл император Фридрих Второй и ему, Доменику Испанскому, поручено срочно привести Леонардо во дворец.

Невероятная новость переполошила всех, кроме того, кого более всего касалась. Леонардо встал и заявил, что готов идти хоть сейчас.

— Как?! — остолбенел магистр. — В таком-то виде?

Спохватившись, Фибоначчи оглядел свою блузу. Да, да, ему, вероятно, следует переодеться…

— И как можно скорее, мой друг, — внушительно добавил Доменик, выпроваживая его из комнаты. — А вы что стойте? — обернулся он к детям. — Ступайте помогите отцу. Да последите, чтобы он не надел чего-нибудь наизнанку.

В следующее мгновение все в доме были заняты делом. Леонардо одевался. Дети метались по комнатам, открывая сундуки и подавая отцу то одно, то другое. Доменик нетерпеливо барабанил пальцами по столу, повторяя про себя заготовленную для императора латинскую речь. А Фило и Мате мучительно ломали головы, как бы им тоже попасть во дворец, чтобы взглянуть хоть одним глазком на редкую разновидность императора-филоматика и услышать, как он предложит мессеру Леонардо должность в Неаполитанском университете. Ибо теперь они уже не сомневались, что пригласили его именно для этого.

Смятение друзей не укрылось от наблюдательного магистра. Узнав, в чем дело, он предложил свою помощь. Император, насколько ему, Доменику, известно, прибыл в Пизу инко́гнито, стало быть, прием будет неофициальный, скорее всего, в кабинете. Камердинер Фридриха — знакомый Доменику араб — проведет их на балкон, выходящий в кабинет из другой комнаты, а там… Словом, жаловаться на судьбу им не придется.

В приливе благодарности Мате и Фило едва не оторвали ему руки. Но тут появился Леонардо в чем-то синем, бархатном, перечеркнутом тяжелой цепью, которую оттягивал золотой медальон величиной с доброе блюдце.

Теперь Фибоначчи уже не походил на садовника, но видно было, что он давненько не надевал своего парадного костюма и порядком отвык от него. Фило даже подумал, что блуза, пожалуй, ему больше к лицу. Зато дети смотрели на отца с восхищением. Он крепко обнял их, по очереди нагибаясь к каждому, наказал не ждать себя скоро и вышел. Остальные последовали за ним.