В коридоре раздался звон, что-то разбилось, потом крик, сердитые голоса. Я обрадовался поводу бросить наконец карточки пациентов, с которыми возился битый час, и вышел в коридор. Там было тихо, сумрачно. Стены, какие видишь только в учреждениях, рисунка обоев не разобрать, каждую минуту хлопают двери внизу. Из приемной глухо слышны звонки. Последняя дверь в конце коридора открыта. Напротив окна стул. Я прошел до конца коридора – никого. Но одна из дверей приоткрыта. Из нее вышла молоденькая сестра, сердито затягивая потуже косынку.
– Новый пациент?
– Сложный, не дает толком сделать перевязку.
Перевязка – это немного странно. Такие манипуляции здесь редки. Профиль клиники Рыдзюна – неврология. Буйных пациентов не бывает. Я дежурю в клинике пару раз в неделю, когда позволяет время.
Сестра торопливо зашла в кабинет, где я возился с карточками. Нервничала, звякнула склянка:
– Накричал на меня. Бывает всякое, но тут… – дальше она заговорила невнятно, скрывшись в шкафчике.
– Позвольте я, – вынул из ее рук склянку, закрыл шкафчик. – Где он?
Повела плечами – ничего, я привыкла.
– Ну, если вы не очень заняты, то вот там.
В последней по коридору палате у окна стоит стул. На нем, опустив плечи, отвернувшись, бритый человек. На столике в беспорядке бинты, резко пахнет разлитым лекарством.
– Вы постойте просто здесь, я сама, сама.
Я остановился в дверях.
Сестра зашла, быстро заговорила. Пациент дернул шеей, посмотрел на нее, на меня. Встал. Огромный, длинные руки, как у животного ленивца, стул в них, как игрушка. Все крупное – нос, уши, выпуклые глаза близоруко прищурены.
– Извините меня, доктор, – он принял меня за врача, потер длинные руки, ладони. – Что-то я никак не пойму, что здесь, – обвел глазами, как будто обхватил всю комнату.
Сестра усадила его с улыбкой, принялась за дело. Быстро и аккуратно делала перевязку. На виске у пациента ссадина. Рана посерьезней на затылке. Круглая голова, хорошо различимо небольшое пятно, невус. Ягодная розовая родинка за ухом.
– Ничего, ничего, пожалуйста, не крутите шеей.
Я рассматривал его, прислонившись к двери. Пижаму ему выдали от разных комплектов – видно, не нашлось такого большого размера. Он заметил мой взгляд. Виновато почти улыбнулся, скорее, поджал губы.
– Да вы не волнуйтесь, это я что-то… растерялся. Понимаете, доктор…
Сестра собрала бинты. Уходя, я еще раз на него оглянулся. Белая обмотанная голова, полосатая гора на кровати – он снова хмуро смотрел в окно.
Я вернулся к заполнению карточек. Но сосредоточиться не удавалось, пациент из последней палаты крутился в голове. Я бросил писать, вот перед глазами картина – сестра бинтует его голову. Проговорил вслух фразу для запоминания последовательности черепных нервов: обонятельный, зрительный. О Зиночка, голубка белокрылая, тебя одну лишь вижу я. Вижу я… Строчки помогали очистить голову. Пациент из последней палаты очевидно был мне знаком. Где-то я видел эту фигуру совсем недавно. И вот я вспомнил. «Агнесса, Нанберг она по мужу, взяла его фамилию, посмотрите». Определенно я видел его, когда говорил с этой женщиной в УГРО, Верой. Он совсем не похож на свое фото, но это не важно. Я натренировался по деталям – этот силуэт – крупный, почти великан – сутулится немного, форма головы – он! Бросил недопитый стакан, чай плеснул на незаполненные карточки, черт. Лифт в нижний этаж. В подвале сыро, кипятят белье – я нашел сестру, она сосредоточенно складывала простыни.
– Могу я у вас узнать о пациенте?
– Этот? Который сердится, с травмой? – она шевелила губами, считая вслух стопки простыней, – десять, двенадцать…
– Откуда он здесь?
– Привезли накануне вчера.
– А жена? С ним была молодая женщина?
– Нет, – удивленный взгляд. – Его подобрали у реки, в каком-то болотце, в камышах. Он совершенно в потерянном состоянии. Ничего не помнит. Его привезли сезонные рабочие. Оставили его нам и вот – уехали! Нет, там никого не было больше. Они поискали вокруг, думали отыскать его вещи. Нашли вроде бы пиджак или пальто. Но, может, вещь и не его. Нашли еще один ботинок. Обычный такой, знаете. А второго нет.
– У реки на берегу? Случайно, не рядом с портом? Или, может, ниже?
– Совсем нет. В другой стороне. Недалеко от станицы. Видно, ограбили его на берегу. Хотели спихнуть в воду или так бросили. Раздели. В крови весь. Постучали к нам, мы уговаривали везти в больницу. У нас же другое направление… но прочли слово «лечебница» и ни в какую. А он в таком состоянии, что было делать, взяли.
Получалось, его нашли совсем в другой стороне, далеко от пристани и гораздо выше по течению? Может, я все же ошибся, не тот.
– Расспрашиваем, что с ним случилось, говорит, не помнит. Очень нервничает, злится. Кричит.
– Злится?
– Ну да. Узнали только, что он сам из Армавира. Наверное, в Ростове был по делам. Документов при нем никаких.
– А почему из Армавира?
– Так он сказал. Город в карточке так и указан – четырнадцать, шестнадцать, – она продолжала считать стопки. – Мы хотели, кстати, говорить с вами, чтобы нам в милиции помогли разыскать его родных. Может, дали бы телеграмму в Армавир. Вы у профессора узнайте, он даст разрешение пациента хорошенько расспросить.
Армавир, что за ерунда. Неужели не он?
Профессор Рыдзюн, о котором говорила сестра, был примером человека выдающегося. Владелец «Электрической водной лечебницы» и ее же главный врач при старой власти, он сумел удержаться и при новой. Средства на клинику получил у старовера-купца, сестра которого якобы «тронулась умом» после потрясения. В любом случае одна палата действительно была закреплена за неким особенным пациентом. Оснащена клиника по последнему слову. Здесь занимаются лечением неврозов. Пациентам предлагаются гидроэлектрические процедуры. Есть отделения для душевнобольных и для нервных болезней, а еще «кабинет Теслы» – терапия электричеством. Кроме лечения водой и светом, применяется душ Шарко при истерии. Профессор состоял в тесной переписке с Берлинским институтом психоанализа. Для проведении экспертиз по поручению суда Рыдзюн не раз привлекался к работе следствия как эксперт в области психиатрии. Именно поэтому я познакомился с ним.
После семнадцатого года клиника расцвела необычайно. У всех без исключения были расстроены нервы. Новая власть поддерживала самые авангардые идеи, такие как теория омоложения организма при помощи переливания крови от молодых старикам. В испытаниях принимала участие даже сестра Ленина. Совнарком в Москве разрешил открыть Институт по изучению мозга и психической деятельности под руководством Бехтерева. Шли разговоры об организации «лаборатории сна». Умный и осторожный Рыдзюн (профессор Р.) при поддержке властей «выбил» в Ростове разрешение заняться не только механикой сна, но и теорией гипноза.
Работа в клинике мне подходила, и я не бросил своих дежурств, стараясь совмещать их со службой в милиции. Сам Р., на правах давнего знакомства, называл меня «товарищ сыщик». Временами разбирал при мне интереснейшие случаи, угощая красным от долгой заварки чаем, и любил порассуждать вслух о причинах преступных наклонностей. Профессор был немногим из тех, кто знал о моих трудностях с запоминанием лиц и страхе, что ситуация может ухудшиться.
Кабинет Р. был стратегически расположен так, чтобы он мог легко наблюдать за всеми, дверь он всегда держал открытой. Но самого профессора сейчас не было, я решил подождать и сел в кресло у стола. Над ним на блеклых обоях висела картина, неизбежная во всех клиниках такого пофиля: остров мертвых, заросший кипарисами, и перевозчик в саване – все явно к месту, избытку радости в клинике профессора взяться неоткуда. Наконец, продолжая отдавать какие-то указания на ходу, в кабинет вошел сам Р. Внешне он необычайно напоминал доктора Тульпа, изображенного на картине «Урок анатомии», – не хватало только широкого воротника. Впрочем, экстравагантная деталь все же имелась: профессор почти никогда не снимал очки с синими стеклами, утверждая, что его глаза болезненно реагируют на свет. Когда я изложил просьбу расспросить пациента из последней палаты, он оживился.
– Интересный случай. Вам, видимо, он особенно любопытен? Вы же интересуетесь вопросами механизма памяти. Так, посмотрим, что могу рассказать вам я. Видимо, потеря памяти вследствие травмы головы, потрясения. Возможно переохлаждение.
– Он долго был в воде? Сестра сказала, его ударили по голове и ограбили на берегу.
– Это неизвестно. Нашли его у берега, он долго пролежал в иле и стоячей воде.
– Он вроде бы по служебной командировке, приехал из Армавира?
– Да, это он рассказывает, но за правдивость сложно ручаться. Еще вспомнил, что раньше бывал в Ростове по делам строительного треста. Помнит улицы. – Профессор неожиданно усмехнулся. – Комету Галлея, представьте, помнит. Увидел у меня старый журнал за десятый год. Помнит, как боялись того, что хвост кометы коснется Земли, и наводнения, которое смоет город. Интересен, кстати, этот страх воды… да, во время кометы были вообще интереснейшие случаи массовой истерии…
Профессор полез копаться в бумагах, но я отвлек его:
– А что-то еще помнит?
– Не много. Назвать свое имя не может. Но я попросил его поставить подпись и вот – пожалуйста!
Он протянул мне лист с подписью, не слишком разборчиво, но читается. Пожалуй, может быть и Нанберг, но может и нет.
– Фамилии не разобрать. Курит, навыки сохранились. Сестра сказала, помогал ей тампонировать рану так, как будто умеет что-то по врачебному делу.
– Могу я расспросить его?
– Конечно, попробуйте. Мы хотели просить вас, чтобы вы, как это говорится, передали его дело товарищам на работе. Нам несподручно его держать, ведь здесь не госпиталь. Физически он в общем здоров. Ссадины заживают. Это не редкое явление, память скоро восстановится. Травма, переохлаждение, сильное нервное потрясение. У самых крепких мужчин бывает. К тому же он немолод. Нервная система изношена.
Пациент из последней палаты не спросил, зачем я опять пришел к нему. Он был молчалив и стал еще мрачнее, когда я попробовал начать расспросы. Слушая, он постоянно трогал повязку на голове, и наконец сестра, подойдя, удержала его руку.
– Не нужно его сейчас слишком волновать.
– Всего несколько вопросов. Вы знаете, где вы?
– В Ростове, в какой-то больнице, знаю.
– Вы помните что-то о том месте, где вас нашли?
– Не слишком. Помню… я помню воду. Лужа какая-то с тиной, собака все время лаяла. Меня ограбили. Ударили по голове.
– Вы знаете, кто это сделал?
– Нет. Так мне сказали. Мне сообщили об этом здесь. Что меня ударили, – его рука снова метнулась к голове.
– Прошу прощения, мне нужно осмотреть вас.
Пока я осматривал его, пациент из последней палаты сидел абсолютно безучастно. Только пальцы его шевелились беспокойно. Он оставил в покое повязку, вместо этого постоянно дотрагивался то до простыни, то до блестящей шишки на столбике кровати. Большая, классической формы голова была наголо обрита. Но густые прямые брови и ресницы явно опалены огнем довольно сильно. Как и волосы на руках. На руках же обнаружились и легкие ожоги, которые легко спутать со ссадинами.
– А что последнее вы можете вспомнить? Откуда вы приехали в Ростов?
– Не знаю, – он явно начинал сильнее волноваться, – Армавир. Я работаю в Армавире. Стройка. Второй этаж, дом в тупике. Второй этаж. Там квартира.
Он оторвал руки от столбика кровати и, взявшись покрепче за голову, качнулся в сторону. Было очевидно, что толку не будет, а пожалуй, и хуже станет. Сестра тронула меня за рукав. Еще один вопрос.
– А имя Агнесса вам знакомо?
– Агнесса?
Он замолчал. Но тут абсолютно некстати сунулась сестра:
– Жена? Жену вашу вы помните?
– Жену? – он сгреб простыню в кулак. – Нет! Нет! Моя жена умерла давно! Давно! Она никогда не бывала здесь, никогда! Я не знаю никакую Агнессу, откуда вы взяли? Я не знаком!
– Простите, но позвольте еще спросить. Вы можете описать нам вашу жену? Которая давно умерла. Молодая женщина. Высокая.
– Нет, моя жена – она вот, – он шарил рукой по груди. – Вот здесь макушка, здесь целовал, волосы темные… не помню. Не то, не то… я не знаю.
Он беспокоился все сильнее. Нужно успокоительное. Сестра ловко закатала рукав его пижамы. Хрустнула ампула.
В коридоре сестра удержала меня:
– Вы же ведь его про жену спрашивали?
– Положим, да. Просто молодая женщина, могла быть с ним.
– Жену не вспоминает. И никого. Но он ночью плакал, я зашла. Говорит, вроде кто-то позвал его. А он вспомнить не может. Злится на себя. О спинку кровати головой стучал, еле удержала, он мужчина крупный.
Сквозь толстое стекло в двери палаты я видел, что безымянный пациент по-прежнему сидит на краю койки сгорбившись. Он снова и снова трогал спинку кровати, как будто хотел убедиться в реальности обстановки. Я понимал его. Знал, каково это – видеть слепое пятно. Не находить в собственном разуме того, что определенно должно там быть, – самых простых воспоминаний. Я подумал тогда, может быть, лучше ему не вспомнить, милосерднее?
– Если это тот самый, о котором вы думаете, значит, есть здесь родственники? – сестра поплотнее прикрыла дверь в палату. – Пусть они посмотрят на него. Мы подготовим его аккуратно.
Что же, план всем хорош, кроме одного. Я точно помнил, что та самая женщина, Вера, не оставила дежурному никакого адреса. Конечно, я пошлю запрос в Армавир, но ответ на него будет не скоро.
– Ррванину берем!
Я успел как раз перед тем, как старьевщик покатил тележку из двора клиники. Не удивившись, он смотрел, как я копаюсь в узле с негодным бельем. Сестра упомянула, что у пациента из последней палаты были вещи. Ниточка в буквальном смысле, которая могла помочь установить личность. Развернув узел, я нашел их – свернутые брюки с вдетым ремнем, рваная сорочка. Одежду разрезали, чтобы быстрее снять. Ниже разыскал ботинок. Сделан по мерке, может удастся найти сапожника. Застелив стол старыми номерами «Советского Юга», я осторожно разложил пиджак. Серый, хорошей шерсти. Проверил швы, карман. До меня их смотрели невнимательно, искали документы и бумажник. Во внутреннем кармане нашлись несколько тонких листков, полностью уничтоженых водой, сбились в ком. Удалось вытащить пару обрывков более плотных, на вид почтовые конверты. С этим уже можно работать. Метод Буринского для выявления выцветших или вытравленных надписей? А может, и нет. Сначала как можно аккуратнее высушить обрывки при помощи другой, более тонкой, бумаги. Провозился я долго, наконец соединил клочки – узнал фрагменты подписи, выдающей почерк: сильный нажим, широкий росчерк. Полностью расплывшийся штемпель и размытый адрес. Перебирая недостающие буквы, подставил несколько вариантов. Сначала выходила тарабарщина, но после десятка попыток наконец сложились два возможных адреса в Ростове. Я еще уточнил в почтовом отделении и выяснил, что ошибся и один из адресов не существует. Оставался только второй.