Виталька, мальчик семи лет, с болезненно бледным лицом, на котором выделялись большие грустные серые глаза, сидел дома за низким столиком, заваленным тетрадками, и готовил уроки. А на улице темно от дождя, невесело. Ручейки исходили запотевшие стекла, оставив на них неровные следы, и Виталька то и дело отвлекался, разглядывая эти дорожки, похожие на жилки рек на географической карте. Только там, на карте, они были синие и, утолщаясь, терялись в голубых морях, а здесь, странно прозрачно-темные, они книзу делались все тоньше и тоньше и пропадали за оконной рамой, будто уходили в песок. Но песка там не было, а был оцинкованный водослив, с него бежали холодные ручейки. Виталька знал это, но все же думал о горячем желтом песке, в котором терялись маленькие реки.
Хлопнула дверь, отец покашлял в прихожей. Сообщил безадресно, будто самому себе:
— Ну, льет, ведром не вычерпать! — Голос его прозвучал неожиданно весело: непогода вроде не огорчала его, а приносила удовольствие. И наверняка это было так, ведь он всегда радовался резким переменам: дождю после яркого солнца, яркому солнцу после отгрохотавшей грозы, снегу после осенней распутицы, первым грязным проталинам среди мартовского сверкающего наста. Мальчик встал, ожидая, когда отец распахнет дверь в столовую, ставшую Виталькиной комнатой после того как он пошел в школу, увидел сквозь стекло двери невысокую подвижную фигуру отца в блестящем от дождя плаще и сплющенном на голове берете. Но тут на стене мелькнул силуэт матери, и Виталий услышал ее голос, не терпящий возражений:
— Повесь плащ над ванной. Не успел войти, а уж море на полу.
— Над ванной? Пожалуйста, о чем разговор? — Отец стащил плащ и понес его перед собой, как щит, в ванную.
Вскоре он вернулся без плаща и берета и, вытирая ладонями красное, мокрое от дождя лицо, веселыми глазами взглянул на сына.
— Вот и мы! — сказал он. — Знаешь, лужи завалены листьями, что тебе пятаками. Дождь бьет по ним, а они звенят…
«Звенят!» — тотчас услышал сын, вообразив все это.
— Давай закругляйся — и рванем в парк. Много еще у тебя? — Отец дышал влажным холодком, осенней свежестью, горечью мокрых листьев, и тонкие ноздри у мальчика возбужденно зашевелились.
— Закончу вот, — ответил сын.
— Валяй! — крикнул отец. — А я схвачу, что мать сготовила. А ты уже?
— Да, она меня покормила.
— Покормила, это хорошо! — Отец с готовностью поднял перед собой руки и пошел на кухню, будто сдаваться. Виталька представил, как мама тотчас погонит его мыть руки. Она работает в детском саду диетсестрой, а там у нее твердое правило…
Поужинав, отец встал и сказал как бы между прочим:
— Сестренку Зинку встретил. Зовет в воскресенье на дачу. Дядя Ига вернулся из дальних стран.
Дядей Игой они звали Игоря Савельевича Вербишина, мужа Зинки.
Вера только что начала мыть посуду под краном. Услышав про Зинку и ее мужа, не оглянулась, но ее округлые плечи выпрямились. Чуть склонив набок голову и косясь на мужа, через плечо бросила со скрытой запальчивостью:
— Что мне там делать? Не поеду! — И загремела тарелками.
— Ну вот! А я надеялся. Виталия с собой хотел… Подышал бы воздухом.
— В такую погоду.
— Не потоп же!
— Ну, не потоп… Мальчишку, да в пьяную компанию? Нет!
Василий пятерней чесанул грудь, всю в светлом волосе.
— С Катькой поиграют. По лесу побродят…
Вера заупрямилась:
— Или не видишь, какой он еще слабый?
— Боже! Вот несчастная доля у ребят! В детских яслях, в садике — женщины, в школе — опять женщины. Если еще в армию не сходят, так всю жизнь по бабским указкам проживут!
— Скажи спасибо, мы столько берем на себя…
— Берем! Вот именно — берете. А что выходит? Виталька как девчонка растет. Ну хоть подрался бы, что ли, разик, — не уступал Василий.
— Еще что? Успеешь, намучаешься. Парень едва на ноги встал, болезнь-то — она не красит.
Василий снова чесанул рукой грудь, вспомнив о болезни сына. Да, слабоват еще парень, верно. Но как укрепишь его, если не воспитывать характер? Пока спорили, дождь пошел еще сильнее. Глухо зазвенели стекла под его ударами. Отец загрустил, а мать обрадовалась:
— Вот и ладно. В такую погоду — и на улицу? Мыслимо ли? И о даче забудь… Он и дома едва на ногах…
Услышав о даче, мальчик насторожился.
Он бывал на даче дяди Иги и тети Зины. Ему там все нравилось: бревенчатый дом, дубрава, где он стоит, и круглый пруд неподалеку, и угористые поля. Двоюродная сестренка Катя, с которой они удили толстолобиков, веселая, с ней интересно. Увидев замешательство сына, отец горячо произнес:
— Видишь, мать, Витальке хочется на дачу. Хочется ведь? — обратился он к сыну.
— Да, папа. Но если нельзя…
— Нельзя, нельзя! — упрямо повторила мать.
— Ты, Вера, просто ненавидишь мою сестру. А в чем Зинка перед тобой виновата?
— Перестань при ребенке, — уже чуть тише сказала жена.
Старшую сестру мужа Зинаиду Вера на самом деле не любила.
Был у Зинки жених, молодой парень, по какой-то причине ушедший в запас лейтенант. Специальности — никакой, вот он и пришел на здешний завод, жил где-то поблизости, на Красной Пресне. А Зинка в отделе кадров тогда работала, сразу приметила парня. Слово за слово, и направила его на участок брата. Дело шло уже к свадьбе, как однажды на завод нагрянули люди из министерства, стали отбирать рабочих в заграничную командировку для обучения работе на новых станках и для их приемки — поточная линия была закуплена Внешторгом. Зачислили в бригаду и Зинку, и она три месяца прожила в Италии. Игорь Савельевич занимался торговыми сделками, Зинка ездила с ним в качестве секретарши. Домой она вернулась невенчанной женой дяди Иги, который оказался вдовцом, и, кажется, забыла о своем лейтенанте. Но Вера не слепая, чтобы не видеть, как даже при случайном слове о нем у Зинки тускнело лицо: значит, лейтенант не забыт, а Зинке просто жаль расстаться с выгодным муженьком. Что и говорить, дядя Ига, хотя ему и за пятьдесят и выглядел он из-за обильной седины не моложе, если не постарше, был красив зрелой красотой. Высокий, подтянутый, со сдержанной предупредительной улыбкой на удлиненном лице, он не мог не понравиться понимающей женщине. И в жизни он уже достиг кое-чего, так что не начинать все сначала, как это бывает у супругов-ровесников. Зинка, не будь дура, смекнула, и вот…
Вера не завидовала ей, ну разве что чуть-чуть. Да и это «чуть-чуть» не зависть, наверное, а удивление: чем Зинка взяла такого мужика? Что у нее есть особенного, бабского? Любовь? Откуда она, если у нее еще туфельки не обсохли, которыми она ее растоптала? Верность? Тут тоже дело такое… Один раз пошатнулась, а потом она, эта верность, легко повалится…
И еще одно смущало Веру: уж больно обходителен с ней при встречах дядя Ига. Что она, бывало, приготовит, хвалит приглазно, а ей неловко, провалилась бы сквозь пол тут, возле стола. Того и гляди, у Васи ревность еще проклюнется. Добрый он, да, но все мужики добрые до времени.
В конце концов Вера согласилась поехать к дяде Иге. Она догадывалась, что это он приглашает их, а не Зинка: та и родного брата запамятовала бы, попади ей вожжа под хвост, а о невестке и сердце бы не екнуло.
А день выдался — хрусталька граненая: как ни поверни, все равно блестит. И небо синее, и березы все обжелтились золотом, а луга на речке — что тебе камень малахит. Одно слово — бабье лето. Не больно густо у Веры дорогих украшений, но все же сережки надела золотые с крошечным розовым камешком турмалина — мигалками такие зовут, колечки — обручальное и еще Вася купил — с дорогим зелененьким изумрудом. И костюм надела трикотажный, из чистой шерсти. Спокойного серого цвета с коричневой отделкой. Не каждая баба ныне понимает этот цвет: иной только дай поярче. И косынка у Веры золотистая едва держится на каштановых волосах.
— Ну, ты! — удивился Василий, всовывая руки в рукава кожаной куртки. — Как на свадьбу!
— А что нам — унижаться?
— Ну, молодец, ну! Все наперед знаешь. — Вася просунул руки и, как-то само собой получилось, поднял их, будто сдаваясь.
— Я вот такая. Не люблю себя жалеть. А ты шляпу надень. Чтобы…
— Да что я, дурной? В такую погоду и в шляпе?
— Тогда орден «Трудовой Славы»… Он такой… Сверкает!
Вася, закинув голову, от души смеялся: что же с Верухой такое? Значок ударника комтруда, а в придачу — красную повязку дружинника на рукав? Дядя Ига обалдеет от счастья…
Мама всегда и везде была самой нужной. Это убеждение сложилось у Витальки тогда, когда в шесть лет у него что-то случилось с ногами — он перестал ходить. Врачи сказали, что размягчение костей. Отчего это бывает, он так и не понял. Наверно, потому не понял, что врачи и сами точно не знали. С бабушкой его отправили в Евпаторию, в санаторий, уложили в гипсовую кроватку, кормили и поили с рук. Бабушка Дуся ходила к нему каждый день, вместо палатных нянечек ухаживала за ним, часами сидела у его кровати, то читала сказки, то засыпала сидя на стуле, выронив книжку. Виталька лежал тихо, как мышь, пока она спала, и думал. Тогда он и научился размышлять. Что случится в сказке после того, как бабка Дуся заснула? Ведь сказка не могла кончиться ни на чем, не разбежались же звери куда попало… Просто когда бабушка уснула, они все стали делать по-своему. И Виталька придумывал самые невероятные поступки для каждого из героев, даже для бабушки — как она спала. Потом он рассказывал ей и спрашивал: «А как в сказке?» А в сказке все было не так, и бабушка так и спала с отвислой губой и со свистящим крючковатым носом. Бабушка сердилась, что-то бормоча провалившимися губами, собиралась и уходила. Мальчики, которые были уже ходячими, невзлюбили ее, то и дело устраивали какие-нибудь каверзы. Виталька удивлялся, когда они ухитрялись пришить к ее платку сзади нарисованную на бумаге длинную рыжую косу. Бабушка уходила с косой во всю спину, а мальчики неистово смеялись, провожая ее. Если бы он встал, он знал бы, как им отомстить, но гипс не давал ему даже повернуться. Уезжая, бабушка сказала врачу строго: «Вы тут глядите, а то сделаете мальчика калекой». Врач что-то говорила, говорила ей, но Виталька уже не слышал. Он и сам не знал, почему не хочется есть, когда уехала бабушка, почему стало все равно, что говорили ему врачи, почему он перестал мечтать, когда увидел море, настоящее, а не обманчивые блики на потолке — отраженный от него свет. «Скучает», — говорили врачи меж собой. Стали сами читать ему сказки, но он не слушал…
А когда неожиданно в палате появилась мать, села к кровати, погладила его по голове, стала выкладывать домашнюю стряпню, — и делала это так просто, так привычно, как будто всегда сидела тут, рядом с ним, — он сразу спросил ее:
— А я калека буду? На все время?
Мать удивилась, взмахнула руками и сказала непонятное: «О, господи!» — так горестно и так веряще, что мальчик осекся и пожалел, что спросил об этом, ведь и без того ясно, что не будет он калекой на всю жизнь, даже представить это нельзя, как не придумать конец сказке, если не прочитал ее хотя бы до половины. Потом мать плача стала говорить, чтобы он не думал ни о чем плохом, а лекарства все глотал и еду, что приносят на завтрак, обед, ужин, всю бы уплетал подчистую.
— А ты пьешь лекарства? — спросила она, заметив, как он равнодушно слушает ее.
— Нет, — сказал он. — Зачем? Все равно…
— О, господи! — опять взмахнула мать руками. — Да ты больной, только и всего. А больному надо что? Врачей слушаться, старших. Таблетки глотать. Микстуру… Горькая, но пей. Я вот тебе… костылики привезла. Отец смастерил. Красивые, легкие, а крепкие — из металла.
Мальчик удивился этому — костыли? А когда увидел их, удивился еще больше и огорчился: они были раздвижные, подходили ему сейчас и могли сгодиться и дылде из пятого класса.
— Я и большой буду на них?
— Ну что ты! — сразу поняла его мать. — Их такие делают. Ты бросишь, другому сгодятся.
Он поверил: а почему не сгодятся другому? Сгодятся! Хотя сам не представлял тогда, что когда-то они ему пригодятся.
Мать читала книжки не только ему, а всей палате. Больше она читала стихи, и скоро мальчишки и девчонки — и те, что уже ходили сами или прыгали на костылях, и те, что лежали, как и он, по ролям разучивали «Сказку о царе Салтане» и даже «Руслана и Людмилу». Маму звали в другие палаты читать стихи, тащили на кухню помочь приготовить для детей что-нибудь вкусненькое. И на кухне она часами торчала и прибегала в палату, чтобы самой дать ему лекарство, чтобы он при ней принял его. Но скоро ребята сами научились по ролям читать сказки и сами следили, кто глотает таблетки, а кто прячет. Это ведь так просто…
А летом на месяц прилетел отец. Солнце жарило с утра до вечера. Нестерпимо блестело море. От песка несло жаром. Вода у берега теплая-теплая. Виталька уже ходил на костылях, он заметно подрос, так что костыли пришлось поднять на дырочку.
Отец забирал в горсть таблетки, ссыпал к себе в карман, возмущался:
— Они что, отравить тебя хотят? Двинем лучше на море.
Витальке давно хотелось на море, но как же ему жить без таблеток? Они поставили его на ноги. И мама говорила… Но у ребят, окрепших от солнца и от моря, таких таблеток полны карманы, и Витальку они не оставляли в беде, снабжали.
— Ты хочешь на море? — спрашивал отец.
Мальчик пожимал плечами и соображал, когда бы проглотить таблетку.
— Достукаешь на костылях? Долго, брат, долго — садись-ка мне на загривок.
Он тащил его до моря по душным трубам улиц, по горячей мягкой плите пляжа, зарывал мальчика по пояс в песок, ставил тент, прикрывая от солнца, долго-долго бежал в море по мелководью. Возвращался.
— А ну вылазь!
Мальчик пожимал плечами:
— А можно?
— Пойдем, пойдем! — Хватал его и сажал на плечи. Длинные слабые ноги Витальки безвольно болтались… Но день ото дня мальчик, поддерживаемый отцом, заплывал все дальше.
Когда ехали на дачу, Виталька вспоминал дни своей непонятной болезни, вспоминал море, красивые костылики, которые он оставил соседу по палате, думал о маме и отце, которые сейчас ни о чем не спорили, а все говорили, говорили; мама была такая красивая, строгая, а отец весь такой вольный в распахнутой куртке. Мальчик придумывал, как их встретят на даче. Он почти точно знал, что и как там будет. «Сынуля!» — воскликнет тетя Зина. «А ты, мужик, вымахал! — скажет дядя Ига. — Вали сюда! Что я тебе покажу…»
Но встретила их Катя, рослая девушка, лицом похожая на дядю Игу. И дальше все получалось не так, как придумал мальчик. Но стоило ли его винить за это? Ведь он не знал начала сказки…
Катя легко сбежала с бетонного крыльца, подхватила Витальку. Подошли Вера и Василий. Катя крутанулась вокруг них, успела поцеловать обоих и походя бросила:
— У нас итальянцы…
— Ой! — вырвалось у Веры.
— Что заойкала? Не люди они, что ли?
— Они простые, — успокоила Катя. — Хотя и миллионеры.
— Миллионеры! — нечаянно вырвалось у Василия.
А Катя уже склонилась к Витальке, заговорщически сказала:
— Когда войдешь, скажи: «Бона джиорна!» Добрый день, по-нашему. Вот увидишь, они лягут от радости. Скажешь?
Они вошли. На кухне что-то дымилось на плите. Груды длинных и тонких, как шпагат, макарон белели в кастрюлях. Пахло поджаренным мясом, соусами. Две незнакомые женщины переругивались у плиты.
— Специально папа пригласил, — объяснила Катя.
Мама поздоровалась, оглядела столы, плиту, и Виталька заметил, как лицо ее погрустнело. Эллипсообразный стол был уже сервирован. Лицо матери сморщилось будто от боли, и Виталька вдруг испугался за нее: что случилось с ней, почему она так растерялась? Потом Катя куда-то повела его, что-то стала говорить, но он не слушал ее — у него неожиданно началась сказка: мама мечтала поработать на кухне у плиты, накрыть стол, ждала, что дядя Ига, как в прошлый раз, будет ее хвалить, а она зальется румянцем от его похвалы. Но кто, кто отобрал у нее радость? Те две ворчуньи на кухне? Не с неба же они свалились… И не хотели же они, чтобы мама была тут лишней?
Катя за руку притащила Витальку на веранду. Большие окна выходили на опушку дубравы. Виднелся вал зарослей желтых плакучих ив, а за ними — круглый пруд, тот самый, о котором мечтал Виталька, как о хорошем конце сказки. Пойдут ли они с Катей удить толстолобиков?.. На веранде были плетеные столы, стулья и кресла. За одним из столов сидел дядя Ига, седой и крупный, с черными бровями на красном лице, и двое мужчин, смуглых, худых и маленьких, как подростки. Они наливали из сифона шипучую воду, и она, когда садилась пена, делалась розовой.
Катя толкнула Витальку и напомнила: «Поздоровайся». Мальчик вдруг растерялся, забыл, что надо сказать. Но тут увидел входящую из сада тетю Зину, он давно ее ждал, еще в самом начале сказки. И вот она появилась: в голубом платье с открытой шеей, в ушах что-то остро-колюче поблескивало, на груди тоже поблескивало, только тепло и желто, а на пальцы, почти на каждом, было что-то надето и сверкало, и пальцы не могли сложиться вместе и были растопырены. И тут он вспомнил те слова: они, кажется, очень шли к тете Зине.
— Бона джиорна! — сказал мальчик все же, не очень уверенный в том, что это были те слова. Но увидев, как мужчины взглянули на него, не успев выпить шипучку, как заулыбались, он понял, что сказал то, что полагалось, и снова повторил, теперь уже уверенно:
— Бона джиорна!
Итальянцы с невероятным проворством вскочили и закричали почти как по-русски: «Браво! Браво!» И дядя Ига подошел и ладонью скользнул по белым волосикам мальчика, а тетя Зина, как бывало раньше, схватила его, больно давя под мышками тяжелым металлом на пальцах, и сказала:
— Здравствуй, мой сынуля! — У нее не было детей, Катя ей падчерица, и она не понарошку, а как бы взаправду принимала Витальку за сына: родная же кровь, братова.
И сказка продолжалась с середины. А потом так все завертелось, закрутилось, что Виталька не успевал и подумать о ее конце. Было увлекательно наблюдать, как итальянцы уплетали макароны, называя их спагетти, наматывали их на вилку с таким проворством и легкостью, будто нитки на клубок, и отправляли в рот. У мальчика макароны выпрыгивали из тарелки, они были похожи на упругую проволоку, и он брал их за один конец в рот и с хлюпаньем всасывал. Мама совсем не ела спагетти, наверное, тоже не умела с ними управляться. Правда, и дома она не жаловала их, боялась растолстеть. За столом ей было скучно. Ведь дядя Ига не хвалил ее сегодня. А за что? Но отец Витальки чувствовал себя отлично. Он управлялся с макаронами не хуже итальянцев и дяди Иги, и от этого ему было весело. Но мальчик вдруг заметил за его веселостью смущение, какую-то неловкость. Он не сразу понял, в чем дело: не такой уж отец робкий. Но почему он так нетерпеливо крутит в пальцах рюмку на высокой ножке, похожую на тюльпан? Такие тюльпаны — светло-желтые, светло-оранжевые, светло-голубые — на прозрачных ножках-стеблях стояли перед всеми и даже перед Виталькой.
Отец переживал, наверно, из-за того, что не мог сказать тост, а он был мастак на тосты. Гости почему-то тостов не произносили, говорили между собой и дядей Игой, и каждый в свое время брал рюмку и отпивал немножко вина. А отец не знал, что делать со своей рюмкой, и маялся.
Тетя Зина в своем красивом платье сидела за столом будто одна, никого не касаясь, и никто ее не касался. Ей это, видно, нравилось. Она вполуха слушала разговор о Венеции, но старалась показать, что ее волнует нечто большее, чем гондольеры Гранд-Канала, о которых рассказывает муж, больше, чем похожая на большую расписную шкатулку церковь Санта Мария деи Мираколи или мрачный Дворец Дожей, или пахнущее рыбой Лидо. Но вот Мурано. Оно звенит для нее тонким стеклом, переливается гранями под гремящим солнцем Адриатики. Они однажды купили там это удивительное венецианское стекло, оно было украшением сервантов и дома, и здесь, на даче. И вот эти чудные фужеры-тюльпаны, ну где еще можно увидеть такие? Где, кроме их стола?
Витальке было приятно смотреть в красивое лицо тети Зины, такой нарядной, отстраненной от обычной хозяйской суеты вокруг стола. Неожиданно лицо ее резко изменилось. Вначале от растерянности расширились ее серые глаза, и на щеке, обращенной к Витальке, затлело маленькое красивое пятнышко. Но растерянность быстро ушла из глаз, в них вспыхнул испуг, и щека от напряжения дернулась, красное пятнышко смыло бледностью, кожа побелела, как помертвелая. И вот глаза налились колючей злостью, и на щеке пробилась желтизна. Виталька замер, взглянул в ту сторону, куда были обращены налитые злостью глаза на искаженном страданием лице тетки. На тарелке перед отцом ненужно стояла, точно прозрачная спица, длинная ножка от фужера, а светло-голубая чашечка тюльпана, как отделенная от тела голова, была зажата в больших, вздрагивающих от напряжения отцовских ладонях.
— Приклеилась вином, а я наклонил… — говорил отец, растерянно улыбаясь.
Тетя Зина встала, вдруг покачнулась. Дядя Ига успел подхватить ее и, извинившись, ушел, осторожно ведя жену в спальню. Итальянцы будто не заметили, что произошло, продолжали увлеченно говорить, видимо обсуждая какое-то трудное предложение их советского коллеги. Скоро они засобирались в Москву, и дядя Ига пошел их провожать. На даче стало тихо. Только слышались скрипучие крики птиц.
Василий пошел к сараю и стал колоть дрова. Вера укладывала тяжелые дубовые поленья. Тут появилась Катя, ее не было за столом. Объяснила: гуляла с подружкой. Хорошенькая подружка — в форме летчика. Виталька видел, чего уж врать.
Мальчик поплелся к сараю. Ему было жаль отца. И хотелось понять тетю Зину. Она ведь хорошая. Неужели из-за тюльпана?
Дубовые чурбаки поддавались трудно, и отец скоро устал, присел на широченный пень. Рядом стояла грустная мать. Разговор у них шел, видимо, о злополучном тюльпане из Венеции.
— Откуда у нее? Ведь пролетарского класса человек! — удивился отец.
— Откуда? Живет без любви. Ну, а на месте ее что-то должно же быть? Страсть? Маленькая или большая? Кто знает, которая наперед сунется. К ней вот маленькая пристала.
— Вот даешь! Да сроду она не была скопидомкой…
Виталька стоял за углом, старался уложить разговор родителей в свою сказку, но у него ничего не получалось.
Катя была задумчивая, какая-то отрешенная. Она вышла от матери и направилась искать Витальку.
— Пойдем дроздов пугать! — сказала она. Больная мать напомнила ей об этом.
— А где они? — удивился мальчик.
— Слышишь, трещат. Это дрозды-рябинники. Они клюют мамину черную рябину. Мы сегодня собирались с мамой, так получилось…
— Папа разбил тюльпан, а она заболела, да?
— Ну, что ты!
«Почему она не говорит правду? — подумал Виталька. — Это точно, как в сказке».
Кусты черноплодной рябины с блестящими листьями и синеватыми гроздьями ягод росли на опушке дубравы. Крупные серые птицы, вереща, взлетали с них и, будто маленькие самолетики, набирали высоту и скрывались в густой, местами поржавевшей листве дубов.
— А как вы их пугаете?
— Папа пугает ружьем… Но они хитрее! Начнут вот там кричать, у того дуба, папа туда, а они позади его тихонько садятся и клюют.
— А зачем эти ягоды? Они сладкие?
— Попробуй.
Виталька сорвал твердую ягоду, разжевал. Она была вовсе не сладкая и так связала язык, что тот не стал ворочаться.
— Ну! — сказал он и выплюнул. — Кому нужна?
— Мама варит варенье.
Дрозды больше не появлялись, и Витальке стало скучно. Но Катя вытащила из сумки катушку черных ниток и сказала, чтобы он ей помог опутать кусты.
— Зачем? — спросил Виталька. Ему было нехорошо оттого, что сказка не складывалась: начало было совсем не то, а конец не появлялся, сколько он ни думал.
— Птицы боятся сетей.
— А раньше чем питались, когда рябины не было?
— Как не было, была, только красная. Мама велела ее вырубить, посадить черную. Папа так и сделал. Ну, завязал, что ли?
Виталька завязал нитку, бросил катушку через куст, Катя поймала ее. Он делал это раз за разом, размышляя о том, что неужели такие хитрые дрозды, которые обманывают дядю Игу, побоятся ниток? Что их бояться? Пусть прилетают, клюют. Ягод вон сколько, не прикроешь ладошкой. А что им есть? Если красную вырубили, а черную не дают, куда им деться?
Где-то впереди закричали рябинники, тревожно и призывно, и Виталька похолодел: увидели черные нитки и сообщают другим. А надеялись поужинать! Куда теперь им лететь? Захватили у них землю, и теперь лети куда хочешь.
— Что ты, уснул? — услышал он голос Кати. — Думаешь, мне охота возиться? Пойдем лучше на пруд.
— Я думал, толстолобиков половим…
— Чудной! Какие теперь толстолобики! Итальянцы тебе понравились?
— Нет, — сказал мальчик. — Все говорят, но не по-нашему.
— Как же они должны говорить?
— Не знаю… Понятно… А то чего нам сидеть, если они о своем?
— Тоже верно. Соображаешь!
Шли на пруд скошенным полем и лугом с отросшей отавой. Мальчик рассеянно слушал, что говорила Катя про Италию и итальянцев, она ездила туда с папой и мамой, когда была еще совсем маленькая. Помнила смешной бой петухов, а больше ничего. Мальчик хотел спросить, что это такое, но не спросил. Он думал о дроздах и о рябине. Ему было жаль дроздов, и он мучился и не знал, что придумать. Странное дело, все сегодня получалось у него не так, как хотелось бы кончить сказку. У сказки добрый конец, а тут он не приходил.
Они шли берегом круглого пруда. На темной воде плавали узкие листья ив, напоминая уснувшую плотвичку. На вопросы Кати, почему он невеселый, мальчик пожимал плечами. Что-то он не понимал сегодня, и это его удручало. Не понимал он тетю Зину, как не понимал итальянцев.
Дядя Ига позвал их домой, прервав его размышления. Он взялся было за гитару, перебирая струны, просительно взглянул на Веру, но та отрицательно покачала головой — петь ей не хотелось, хотя в глазах ее и блеснул азартный огонек. Ужинали, сидя на веранде. Пили чай. Мальчик наблюдал взрослых и все думал и думал, как закончить свою сказку. Ему самому хотелось стать ее героем. Тогда отец перестал бы говорить ему: «А, какой ты мужчина?»
Взрослые еще допивали чай. Над пустынным полем висело низкое солнце. На опушке дубравы, обманутые людьми, раздраженно кричали дрозды-рябинники. Мальчик еще утром заметил на окне веранды кривой садовый нож и не думал, что он ему пригодится. Выйдя из-за стола, он стал спиной к окну, взял этот нож и, прижав к бедру, боком вышел с веранды. Он бежал меж темных и корявых дубов-великанов туда, где кричали дрозды. Подбегал к одному кусту за другим, острым концом кривого ножа разрезал черную паутину ниток, хватал руками. Нитки больно резали пальцы. Он слышал голос отца, тот звал его — надо ехать домой. Но не бросил свое дело, пока не выронил и не потерял нож. Остался, кажется, один куст, тот, который они не обмотали.
— Ты где пропал? — услышал он рядом взволнованный голос матери. — Испугалась уж: не сбежал ли домой?
— Не осмелится! — не преминул укорить его отец.
Но замечание на этот раз не задело мальчика. И хотя он еще не понимал того, что сделал, но то, что сказку он закончил сам, — это он знал точно. Отец и мать не заметили перемены, происшедшей с ним.
И когда на следующее утро тетя Зина не обнаружила на кустах черной рябины ни одной ягоды, а Катя так и не поняла, куда делись нитки с кустов, никто еще не знал, чьих рук это дело. Разве что дядя Ига, найдя на земле кривой нож, смутно вспомнил то, что мелькнуло у него вчера вечером, когда он не нашел на окне нож. Но ни вчера, ни сейчас о Витальке у него не возникло никаких мыслей.