Что на первый взгляд казалось Вере простым, на поверку оказалось куда как сложным. Выгребали последние крохи кормов, а зеленой подкормки не было видно. О кормовых единицах никто не помышлял, удои покатились вниз. Давали что угодно, лишь бы коровушки не мычали, не надрывали сердце доярок. Пригляделась она и к своим товаркам. Серафима — сильная баба, работящая, любую доярку подменит, за троих одна справится, но на нее «находит». Чуть не каждый месяц «выбывает с боевой точки», как она сама говорит, научившись, видимо, этим словам у своего мужа — инвалида войны. Вместе они неделю пьют свежую выгонку, а после, чистые и аккуратные, с дрожащими руками и виноватыми глазами, выходят на работу. (Инвалид числился сторожем на ферме.) У крепкой румяной молодухи Стеши — прямо для плаката — муж непьющий, Степан Постник. У них ребенок трех годков, часто прихварывает. Стеше приходится бегать с ним к врачам, поскольку муж в силу своего характера и характера работы отлучаться по семейным делам не может. Молодая вдова Дуся Климова все молчит, все в сторонке, а работает с каким-то отчаянием. У Наташи Ожеговой, тридцатилетней чернявки, детей еще нет, муж заочно учится на зоотехника. Получит «корочки», тогда и о детях подумают — так условились. И еще четыре девушки пришли после окончания школы. Чувствуют себя временно, до следующих вступительных экзаменов в институт. Пожалуй, только одна из них, хмурая Зоя Прилепина, всерьез интересуется делом.

Стеша Постник на первой же неделе с радостью передала бригаду Вере. Вера согласилась, потому что охотников не было. Поначалу Веру считали, ну, до глаз счастливой. Молодая, умеет работать, начальства не боится, да еще дедка-бабка есть, детей вон оставила, и хоть бы что. Да и муж-то работящий такой. Пока… пока не пошли слухи — выпивает Иван-то. К соседям повадился, уже дружки! Ну, как это они с первой встречи узнают друг дружку? Подруги по-разному отнеслись к этому несчастью Веры: Серафима, та одно твердит об Иване: золотой мужик у тебя, Вера. Что выпить, что спеть. Сошлись, оказывается, на русской народной песне: «Догорай, гори, моя лучина, догорю с тобой и я…» Поют и вместе плачут-заливаются. А Стеша Постник строга к пьяным — развелась бы тут же и на любовь не оглянулась. Ну, загибает, понятно. От Степы-то Постника какая уйдет? А вот Наташин заочник ни один экзамен или зачет не пропустит сухим. Наташа относится к этому философски:

— А что тут такого? У кого ныне мужик посуху ходит? Лешаки мокрохвостые! — в сердцах говорит она. — Ну, повоевать приходится, а как без этого?

— А как? Скажи. Я не знаю, что и придумать, — теряется Вера.

— Перво-наперво я домой не пускаю. Где выпил, туда и иди ночуй.

— Да как же так? Или тебе не жалко?

— Жалей трезвого да обиженного, а пьяный сам обижает.

— Да как же выгонять-то? Живой ведь человек… Или ты не любишь своего?

— Не любишь! Не любила бы, так сама подносила. Потому и гоню, что люблю его, антихриста.

«А у меня все наоборот, — думала Вера. — Все вниз головой. Сама иной раз покупала, чтобы не расстраивался, в люди не шел. А он все равно идет. Мало все!»

— Так он что у тебя, часто?

— Ну, часто!

— Часто, тогда какой разговор. На порог не пустила бы, — построжала Наташка. — Любовь-то нашу топтать, прикрываться ею. Любовь у меня не зонтик какой, а чувство открытое.

— Ой, Ната, у вас-то, молодых, все так легко-просто, как по букварю. А у меня дети большенькие, мне перед ними — хоть головой в омут. Разве баба не виновата перед мужем, если таким стал? Когда сошлись мы, он же чистый был, как стеклышко. И пошто он стал такой? Не сама же я его споила?

— А может, и сама. Обдумай свою жизнь. Жалость без ума, как змея подколодная, втихаря жалит. Это мамонька моя говаривала.

«Моя-то, моя тоже все об этом. Как же мне подняться над своей любовью и жалостью?» — подумала в отчаянии Вера. Но сказала другое:

— А я жду все: образумится.

— Жди, жди, я тоже ждала, — вмешалась в разговор Евдокия Климова с печальным красивым лицом, с застывшей мукой в карих глазах, видно, какие-то воспоминания всколыхнулись в ее душе…

«…И у меня вина. Но в чем же я виновата? Что оберуч держусь за него?» — раздумывала Вера. И, вроде подслушав ее мысли, вступила в спор Ксюша Ветрова, вчерашняя школьница, для которой все просто:

— Коленкой его под мягкое… Иди гуляй, дружок, коль у тебя утехи на уме.

Женщины промолчали. Видно, у всех что-то оставалось еще не решенное в отношении к своим и чужим выпивохам. Ах ты женское сердце…

Не приняла Вера и совета девушки Зои Калининой, самой серьезной из прошлогодних школьниц, насчет лечения Ивана в больнице.

«Лечиться? В больнице? Срам один Ване. А детям? На всю жизнь детям тоже — отец псих, — подумала Вера. — Работа. Только работа. От нее ему ладно».

За разговором не заметили, как подкатило время корм задавать. Хватились — трактор еще не притащил силос.

— Батюшки, что же они там спят? Или в карты режутся? Черти проклятые! — буквально взвыла Серафима, увидев пустой двор.

— Я к кормовщикам, — сказала Вера. Она знала, что, когда дело касалось работы, надо действовать. Когда-то ее научили, что главное для нее именно работа и думать о ней надо денно и нощно. Но что делать, если не заладилась личная жизнь, кто тебе подскажет, как быть? Она личная, значит, касается только тебя. Странно-то как — будто у человека две жизни, одна другую все время старается обделить, урезать, умалить. А надо, чтобы две эти жизни, кем-то разделенные, складывались в единственную твою жизнь и приносили тебе полное счастье.

Трактористов и в помине еще не было. Вера выбежала на дорогу, замахала рукой проходящему самосвалу. Тот пролетел было, но все же встал, тяжко заскрипели тормоза. И чтобы не терять времени, водитель дал задний ход.

— Куда тебе? — Шофер выглянул из кабины.

— Куда, известное дело.

— В кормоцех, значит?

В тракторном прицепе до половины бугрился резко пахнущий на всю округу силос. Трактор «Беларусь», накренившись, стоял в забое, ковш-погрузчик устало лежал на краю ямы.

— Бобик сдох, — невозмутимо объяснил тракторист Опарин, небритый и заспанный.

«Бездельники тут, как их встряхнуть?» — подумала Вера запальчиво и приказала:

— Ремонтируй поскорее. Знаешь, что с ним?

— Как не знать. Пустяк! Но не положено. У цеха механизации пусть голова болит. Он — ответчик за технику.

«А, что-то Иван мне говорил об этом…»

— Тогда бери вилы. Зови, кто тут еще есть. Тележку набросаем — до вечера хватит. А к вечеру чтобы корм был.

— Я дояром покамест не нанимался!

— Нанимался! Ты же в нашей бригаде, за молоко и расчет будешь иметь.

— Ну, уж ладно. Только ради тебя. Больно ты горячая…

— Лично мне подачки не нужны.

— Ладно, не горячись. В нонешнюю психологию не укладываешься. Маму свою в тебе я увидел. В ночь-заполночь на ферме. Под конец ложку в руках не держала.

— Умерла? Не тряси память зазря.

— Ну уж непримирима ты. Я сейчас сбегаю, позвоню Кравчукову. Пусть шлет летучку.

— Давно бы так…

Вскоре Опарин выскочил из конторы, взглянул на Веру, сиротливо стоящую посреди силосного развала. И хотя ничего ни грозного, ни внушительного не было в ее небольшой аккуратной фигурке, тракториста будто кто подстегнул, и он побежал к цеху. Скоро оттуда вышли пятеро мужчин с вилами на плечах. Опарин нес четвероногие вилы, одни для себя, другие для Веры.

— Придурки выдумали подряд, а мы бегай, — ворчал один, неторопливо закуривающий.

«Разворошила сонное царство, — подумала Вера. — Спали они иди резались в домино… Да, накладно у себя на шее тащить такой кормовой цех. Сейчас и в ус не дуют, а потом полезут литры молочка считать и ворчать начнут: почему так мало? Двоих запросто можно сократить. За неподачу корма записать неустойку. И Кравчукову за поломки техники — тоже. Тогда оживут».

Она глядела, как неторопко шли мужчины с вилами, и про себя все думала-думала, как тут поставить дело, будто это был ее дом, ее семья, где все живут или должны жить одной думой. Вспомнила, как отец шумел, когда мать долго тянула с ужином. «Где ты там возишься?» Она, довольная, мыла руки после полки грядок — задержалась-то на полчасика, а морковь теперь погляди — вся будто вольней вздохнула. Вытирая руки полотенцем, говорила: «Где бы ни была, а рубль приобрела…» — «Ну, что ты мелочишься все?» — «Какая же это мелочь? — отвечала мать. — Теперь на грядку радостно поглядеть, а то в груди все что-то скребло… А тебя я знаю, пройдешь и за лебедой не согнешься… А ведь всего-то поклон один…» Настырная у нее мать. Сама не посидит сложа руки и другим не даст, нет… «Я в отца. Люблю мысли поворошить, на клубок свить, а потом разматывать. Пока туда-сюда, а время-то не стоит».

— Ну валяй. — Тракторист метнул вилы, они воткнулись прямо у ее ног. — Братва, поможем нашим молочным сестрам?

— А за что же мы робим? — втыкая вилы в мокрую скользкую силосную массу, вопрошал рыжий растрепанный кормовщик.

— Неграмотный ты человек, Расстроев. Поглядела на вас — совестно стало. Пятеро здоровяков, а вам через силу ферму кормами снабдить. Вы гирями висите на каждом коровьем соске. Поломался погрузчик — хватайтесь за вилы, а вам хаханьки. У нас общая хозрасчетная бригада. Доход и расход вместе. Не за дни же доминошные вам насчитывать буду, а за своевременность подачи корма и за литр молока. Не будет вовремя кормов, считайте — ополовинили вы свою зарплату…

— Больно строга ты, Вера. Мы ведь, если что, мотанем от тебя.

— Мотайте. Так и так двух подам на сокращение. Объедаете бригаду.

Расстроев плюнул и с размаху воткнул вилы в хлюпкий силос, пошел к конторе.

— Ну, что за жизнь. От бабы и здесь покоя нет…

— Забастовал паря. Крута ты, Верунь, — сказал Опарин.

Вера бросила с вил силос на платформу, передохнула, произнесла наконец чуть ли не со стоном:

— О, господи! Да кто же вам за «козла» начислять теперь будет? И кто припишет лишнюю тонну гранул? Да никто. Из своего кармана, что ли, взять? Расчет за литры молока, а через них и за тонны корма. Что сдал, за то и получишь… Неужели нельзя это понять? Кончилась ваша самоволка.

Опарин подхватил вилами большой пласт силоса, крикнул Вере: «Поддержи!» Вера подсунула вилы под волочившийся хвост, и они враз бросили пласт на платформу. Опарин оперся о вилы, неверяще спросил:

— Неужто выдержим? Э-э, сколько было разных придумок, все загинули. А скажи, понесет ли кто ответ за этот эпизод с погрузчиком?

— А как же! За ручную погрузку — раз. За простой бригады доярок — два: иск Кравчукову.

— Не посмеете! Свои же люди.

— Свои-то свои, да договор-то подписан. Не вовремя покормим коровушек — и завтра не дольем молочка. Кому за это карман вывертывать? Нам, дояркам? Нет, нам это ни к чему.

— Да, выходит, по нужде друг дружку будем остерегать? — Опарин еще бросил силоса, спросил: — Отвезем, что ли, до вечера коровам всытую? Скоро ли хоть травка поспеет? — оглянулся на дорогу. — А вот и техлетучка. Смотри-ка, спешит. Раньше бы не допросился…