Временами Иван чувствовал себя счастливым. То, что делал сегодня, ему казалось, что делал он в первый раз, что работа полна открытий. С утра над землей после ночного дождя дымился туман, небо было задернуто редкой поволокой отступившего ненастья. Но вот разведрилось. Заблестела на соседнем поле озимь. Сиреневым облаком закудрился ольшаник по берегам речки Княжицы. Было так хорошо вокруг, воздух был так свеж, земля так легка, и так послушно шел трактор! Иван улыбался в открытое окошко кабины, подставляя ветру засмуглевшее лицо.

Иван досевал свой клин, когда земля уже начинала пылить. Оставалось совсем ничего, и он до вечера собирался закончить. Пока у сеяльщиков было зерно, Иван упорно таскал их за собой. И вот за пологим увалом Жгуче закраснела вечерница, обещая на завтра ветреную погоду. От болотистой низины нанесло кислым запахом гниения, и отступила вонь остывающей солярки. Усталость вязала руки и ноги, опустошала голову. Тоненько и беспокойно что-то ныло в груди.

Это у него всегда начиналось так… Работа брала все, все силы тела и души, но взамен к нему ничего не приходило. Становилось угнетающе тяжко от пустоты, и будто от голода вертело желудок.

Уж лучше бы никогда не кончалась работа, не возвращаться бы ему домой. Или смертельно заснуть, но ведь не заснешь и будешь маяться. Иван как-то не почувствовал на себе, что бригада Степана Постника перешла на подряд. Он работал как работал всегда. «Алтаец» был закреплен за ним. Со всеми навесными и прицепными орудиями и агрегатами это был маленький цех на полевой земле. «Его у меня никто не посмеет отобрать». Эта мысль вдруг подняла его настроение: он вот, поглядите, тоже хозяин. Хозяин трактора и другой техники. Ощущение, что он не один и что он не пустышка какая-нибудь, а имеет кое-что на своем горбу, — это ощущение хозяина, может быть, и было тем самым главным, что звало Ивана держаться за работу, дорожить ею сильнее, чем всем другим на свете. Да еще земля… Нет, не просто земля, а поле, и не просто поле, а поле, посеянное им, было тоже его, ведь это по его воле оно зазеленеет, потом зазолотится, и вот уже закачаются колосья, и каждый — это маленький-маленький складик зерна. Степан Постник, понятно, не мог знать о таких мыслях Ивана, замкнутого и неболтливого характером. Он видел лишь его работу и работой этой оставался доволен. А что происходит в душе тракториста, узнать кое-что об Иване ему надо было непременно. И не просто из-за любопытства. Бригада подготовила договоры с подрядчиком, то есть с цехом механизации. Бригадир взял для себя толковых ребят. Если судить по работе на весеннем севе, Иван также вполне подходил. И что было приятно еще, так это то, что Иван понимал землю. Не подчинился-таки, не сеял, пока не уверился, что почва прогрелась.

А как он ждал прорастания сорняков! Может, это случайно так получилось, что культивацию он начал, когда пробился на свет осот, а может, возня с трактором сама собой привела к этому, но сорняки он положил классно. Теперь они долго не опомнятся, а иные и приглохнут навсегда. Наконец-то сроки работ все больше определяют природные условия, сама земля. Не на календарь глядя, говорят: «Пора!», а на землю, на ее спелость. А потом опять же не на календарь: «К такому-то числу кончить с сорняками», а на то, поднялись ли они. И уборка не так, как прежде: «Начинаем всем районом…» Нет, начинать надо с поля, которое созрело. Степан про себя чуть-чуть гордился своей смелостью, что первым взялся за подряд, скорее всех увидев, что земля дается ему в хозяйствование, что о нем как о человеке будут судить не по тому, успел ли он уложиться в кем-то определенные сроки и оттого стал хорошим или плохим, а сколько зерна сдал в амбар. «Ах ты, черт возьми, подряд-то ведь спокон веку на Руси, а об нем почему-то запамятовали», — думал он, подходя к посевному агрегату и глядя на еще не засеянный загон. На глаз прикинул: еще ход туда и ход обратно. Иван притормозил было трактор, увидев Степана, но тот махнул ему:

— Валяй. На отсеве побалакаем.

— Ошибался я в тебе, извини, Иван. На Бахтина серчал. У нас ведь как? Кого взять из механизаторов, совет бригады решает. А тут Бахтин: «Возьми Венцова». — Постник сел на опрокинутое ведро, другое перевернул и поставил для Ивана. — Закуривай, — и подал ему «Шипку».

— Не откажусь. Вот мои, покрепче.

— Махорочные? Ты даешь!

— А что? В самый раз. Особенно некогда дергаться.

Степан пристально посмотрел на него из-под крутого лба своими серыми глазами с острыми темными точками зрачков. Бедовые глаза у Степана, решительные, так и колют, так и спрашивают. Крутолобое лицо обозначено резко, подчеркнуто крепким подбородком. Оно нравилось Ивану ясно выраженной волей. И еще вот эти веснушечки на носу, которые выдавали, что он еще мальчишка, пусть и агроном. «Может быть надежным товарищем», — подумал Иван, затягиваясь «Шипкой».

— Так вот, какое теперь у меня мнение? О тебе. Хорошее! Буду просить, чтобы Кравчуков оставил тебя в моей бригаде. — Степан вопросительно взглянул на Венцова. Иван недоуменно вскинул голову.

— Не понимаю. Если ты бригадир, то при чем тут Кравчуков?

— Чудак! Я — подрядчик, а ты берешь у меня субподряд. Понимаешь? Выполняешь все, что потребуется, от зимы до зимы, а состоишь на работе в цехе механизации. Ну а плату получишь по урожаю и по трудовому своему участию. С учетом качества и своевременности.

— Какая-то ерунда… А я думал, подряд — это хорошо. Так я теперь нанятой на твоей земле? Пришей-пристебай? А Кравчуков распевал: за землю, за урожай отвечаем… Обокрали меня!

Степан бросил недокуренную сигарету, лицо его вспыхнуло, смылись веснушки с переносицы. В выражении его боролись огорчение, досада и в то же время чувство душевного расположения. Наконец досада взяла верх, и он проговорил:

— А ты не шутишь? Обокрали? Да кто же тебя обокрал?

— Ты обокрал. До сей минуты я землю считал моей. Работал на ней как лучше. Разве не видишь? — Голос Ивана дрожал, как у обиженного ребенка. — Как земля подсказывала мне. А теперь разные баламуты будут меня учить, что, когда и как делать? Значит, снова жми на газ и помалкивай. Да кто землю чует, как я? Я слышу, как она отвечает на мои действия. Согласная со мной или нет. Это ведь все надо чувствовать. А тебя научили по книжкам да приучили к указаниям… — Голос Ивана споткнулся, кадык на тонкой шее сновал челноком. — Поди, справочник агронома и сейчас в кармане таскаешь? Пора бы землю по духу, по шепоту понимать. Сердце твое никогда не говорило с землей?

Иван ждал, что Постник вот-вот взбеленится, вскрикнет, вскочит, а он ни с того ни с сего залился тонким ребячьим смехом. Так залился, что впору по земле кататься.

— Иван, — наконец выговорил он. — Хорошо-то как… Как хорошо ты говоришь про меня. Но откуда знаешь, что справочник агронома у меня в кармане?

— А как ты без него сможешь, если к земле глухой? Велел сеять, когда земля водой пахла. Холодной водой, а жизнь в ней еще не началась. А ты — сей! Поглядел ныне утром — уж красными иголками земля пошла. Ты, наверно, и не приметил всходы-то?

— Нет, Иван.

— То-то. — Помолчал. — Пустой я стал после твоего разговора, Степан. Теперь станешь субподрядчику указания давать. А Ванька знай вваливай.

— Ну, завелся! — вдруг рассердился Степан. — Да ты что? Все вместе будем делать. Вместе, но каждый свое. И машины будут в присмотре, вовремя техуходы, ремонты. И простои истекут. А если по твоей вине — с тебя начет. По вине цеха — он не получит дохода. По нашей — с нас удержка. Так что машинный час теперь будет в большой цене. Ну, ты понял иль нет, голова садовая?

Иван задумался. Сидел, ковырял землю сапогом. А вокруг разливалась тишина. Пахло соляркой, остывающим от накала железом. Солнце клонилось к дальним лесам. Опять Иван прихватил своего времени… Черт возьми, аванс сегодня, не успеет уже.

— С машинами вроде ничего, — не совсем решительно сказал он, борясь со страшной тоской, навалившейся на него. — А землю-то пошто?

— Тьфу ты, черт! — окончательно рассердился Степан и, с бряканьем опрокидывая ведро, вскочил. — Дай, что ли, твоих махорочных. Сроду не курил. — Чиркнул спичкой, зачмокал тонкими губами, затянувшись, закашлялся. Слезными глазами провожая сеяльщиков, задержался на фигуре, примостившейся у высокого колеса агрегата. — Никак, Федор Звонарев? Ты что там прикорнул? Занемог?

— А-а, что мне сделается, Степан. Спасибо, пожалел.

Иван вспомнил: кто-то ему говорил о Звонареве. Ах да, это и есть Кошкарь. Разрисованную деревянной вязью его бывшую хату Иван видел в лесу, на самом конце Холодов, и подивился немало ее украшениям, когда вместе с женой знакомился с их поселением. А Вера тотчас же, будто сарафан, примерила редкостную деревянную резьбу на свое бедновато смотревшее жилье и загорелась подновить его. Иван вспомнил все это сейчас, заинтересовался Кошкарем. Звонарев продолжал сидеть.

Постник, а за ним и Венцов направились к Кошкарю.

— Ну что, припишешься к бригаде или опять на поденку? — спросил Постник у Кошкаря, делая шаг к нему.

— На поденку. А тут отметку сделал, вроде и совесть чиста: я — совхозник!

Степан в упор посмотрел на него своим жестким, пронзительным взглядом, тяжело, будто приговор, произнес:

— Кончилась бражка, Федор. Теперь Бахтин не будет утруждать себя, чтобы работенку тебе подбирать да тебя поддерживать в гражданском сане. Теперь будешь ко мне наниматься. А как бригада поглядит, за это уж никто не ручается. Подумай, я тебе дверь не закрываю.

Постник повернулся к Ивану:

— А тебя прошу, Венцов, налаживайся на пропашные. Беру тебя на все лето, Кравчукова предупредил. Бригада тоже согласна со мной.

— Ладно, — вяло ответил Иван. Тоска, которую вдруг что-то колебнуло, снова его осилила, и ему сделалось все равно. Он даже не заметил, куда вдруг делся Степан, и, устало волоча ноги, побрел к трактору. Рядом выжидающе шагал Кошкарь. Лицо его в крупных морщинах, страдающе-умное, как у собаки, глаза поблекшей голубизны — все это скрывало какую-то тайную глубокую мудрость человека, видевшего перед собой свою недалекую смерть.

— Что он к тебе пристал? — спросил Кошкарь, придерживая Ивана за руку, чтобы он повременил взбираться на гусеницу.

— Да, ничего. Объяснял подряд…

— Во-во! С трактора тебя тоже никто не смеет турнуть. А если капитан Прохоров отымет книжечку, ты и сам не тронешь рычагов.

— Верно подметил…

— А про меня слышал? Наниматься к нему, видишь ли. Да я раньше его в совхозе, молокосос!

Иван освободил локоть, ступил на гусеницу.

— Авось поспею, аванс сегодня.

— Поспеешь. Кассирша сидит до последнего. Подкинешь?

— Не убудет.

Иван явился домой поздно. Пьяный, бессвязно что-то бормотал насчет того, что у него отобрали землю и что он теперь пропащий человек. Вера так ничего и не поняла. И только утром Иван, стоя перед ней на коленях, проклиная себя и прося прощения, объяснил, что это такое. «Ум пропил, что ли, простую вещь не понять?» — с горечью подумала она. Хотела поделиться, что женщины ее бригады с охотой и пониманием пошли на подряд. Но что ему интересно было в эту минуту?

А Иван каялся, сквозь слезы бормотал еще что-то.

Пожалела… Простила…

— Встань, что ты…

Во сне Иван всхлипывал, тонко и жалобно поскуливал. А Вера не могла уснуть, лежала, широко открыв в темноту глаза. Как жить? Куда деться от стыдобы? От мук сердца куда? Короток бабий век и тот обделен счастьем. Живет она как бездетная, а дети-то и при матери чем не сироты? А ему хоть бы что. Привык жить бобыль бобылем. Было же у него детство… Неужели не помнит свое сиротство? Или сказки заливал про него? Нет, не мог он про свое горькое детство сочинять, честная же у него натура. Его осиротила война, а мы-то сами своих детей осиротили…

Да, было у Ивана тяжелое детство. Вспоминал он о нем больше тогда, когда был пьян. Рассказывал который раз, всхлипывая и размазывая слезы по лицу.

Отец Ивана, Егор Иванович, колхозный тракторист, в тридцать восьмом ушел на службу в армию, когда мальчику было три года, оставил в памяти сына силу рук своих, которые подбрасывали его до потолка, еще голос, такой веселый, раскатистый, какого ни у кого на свете не было. Заслышав его, мальчонка со всех ног бросался отцу навстречу. И еще оставил двухрядную гармонь с белыми частыми пуговками, так легко поддающимися движению пальцев. Необыкновенные руки отца неизвестно как извлекали из гармони музыку. Иван замирал, когда она звучала. Оставшаяся сиротеть в переднем углу, она стояла притихшая и вроде озябшая. В каждом письме в последний год службы отец писал: «До скорой встречи». А тут война. Мать продала гармонь и после долго ходила с заплаканными глазами. Отец погиб в сорок четвертом. Мальчик еще не знал, что значит погиб, и все ждал и ждал отца: не может же этого быть, чтобы человека вовсе не стало.

Лютой зимой застудилась мать. До весны хрипло кашляла и с ледоходом умерла. «Лед унес, кабы не лед…» — раздумчиво говорил старик сосед, на время приютивший мальчугана. Ивана теперь звали сиротой. Одинокостью и беззащитностью веяло от этого слова. В вятской деревне Липовики, куда с Брянщины успели эвакуироваться мать с Иваном, не в одночас решили, как поступить с сиротой. В конце концов взялся за дело сельсовет. Так оказался девятилетний светло-русый голубоглазый паренек с замкнутым характером в детском доме на реке Чепце в двадцати километрах от города Кирова. Жизнь в этом мудром опекунском заведении была все же видимостью душевного спокойствия сирот. Все они нуждались в родительской ласке и тепле. Почти у всех было навязчивое желание узнать во встречных мужчинах и женщинах своих папу и маму. Иван тоже упорно верил, что встретит отца. А маму он не ждал, уже понимая, что она умерла навсегда…

В сердце оставалось незаполненное местечко, уязвимое своей открытостью, отчего Ивану порой делалось одиноко и страшно. Коллективная жизнь, учеба, работа, игры, наконец, совместное столование, внимание учителей и воспитателей не могли заполнить то пустое местечко в детском сердце.

У Венцова были два пристрастия — гармонь и техника. Этим он пошел в отца. Хороший музыкальный слух помогал ему быстро разучивать даже сложные произведения, а о песнях нечего и говорить. В обращении с машинами он тоже был удачлив. Во время шефской помощи соседнему колхозу пристрастился работать на тракторе, а после восьмого класса ушел напарником к опытному трактористу Карпычу, как его все звали в колхозе.

Пришел день, когда Карпыч сказал ему:

— Ты дельный парнишка. — Вытер лицо ладонью, оставляя на щеках и носу желтовато-темные мазутные полосы. — Ловко ты его обратал. — Он кивнул на грохочущий, дрожащий крупной дрожью колесник. — Как ты его, а? Будто нутро у него стеклянное — все видишь, что исправно, а что нет.

— Ну, не сразу вижу. А то, что обязательно увижу, в этом уверен.

— Как же так? Мне бы пришлось разбирать движок.

— А знаешь, Карпыч, метод исключения? Нет? Ну вот слушай. Допускаю, что случилось вот это. Проверяю, а это исправно. Беру следующее — проверяю, исключаю. Затем третье и так далее, пока не нащупаю: вот оно! А бывает краткий вариант — находишь с первой проверки. Чую, сердце подскажет.

— Кто же тебя научил этому? Я в войну на чем только не поработал…

— Умелец у нас в детдоме был, вел физику, кружком техники заправлял. Бывший танкист.

— Без таланту все равно не поймешь…

Вдвоем они пахали весеннюю пашню, к парам Карпыч получил нового стального коня, а почетного старца, как он называл колесник, передал Ивану.

— Родня он мне… Тебе с рук на руки…

Похлопал трактор по железному боку, себя шаркнул рукой по носу с той и другой стороны:

— Пойдем посидим у ручейка. Мы теперь с тобой как лист с травой — ровня. Мои шестьдесят на твои шестнадцать подели на двоих, сколько выйдет? То-то!

Уселись на бережку ручья. Близко к воде росла трава, течение шевелило ее, и казалось, будто берег бежит в обратную сторону.

Карпыч крутанулся с боку на бок и ловко выдернул из кармана промасленных брюк четвертинку.

— Ну, как водится в таком случае… — И первым выстукал глотками половину, торопливо сунул Ивану и, припав грудью к берегу, хватал ртом бегучую воду. Поднялся, отдуваясь, с лица его, с редкой бороденки текли ручейки. Иван сидел, напряженно сжимая в руке полупорожнюю четвертинку. Они, ребята детдома, пробовали сладкое вино. Ивану оно нравилось: два-три глотка, а как хорошо делалось ему и как после этого послушна была ему гармонь.

Видя робость Ивана перед водкой, Карпыч заговорил:

— Прими… В крестьянстве без нее не проживешь. Устаток снимает, душу от обид лечит. А в тебе, должно быть, добрый крестьянин сокрыт. Землю чуешь, и к машинам у тебя страсть. По нынешним временам два плюса.

«А плюс на плюс будет плюс», — корчась от жгучих глотков и не в силах дотянуться до воды, думал тяжело Иван.