Бледнолицый жил у тетушки Тэты в дальнем конце Будайского проспекта, где в него вливаются улицы Газ и Лёвёльде. Каждый день под вечер он играл с соседом-парикмахером в футбол в узком, залитом бетоном дворе. Бледнолицый получал обычно шесть очков форы — били только головой, — но выигрывал все-таки редко: парикмахер играл хорошо, с азартом. Его ворота всегда были ближе к улице, оттуда ему было виднее, если в его парикмахерскую заходил вдруг клиент. Когда Бледнолицый забивал ему гол, жестяные ворота глухо ухали — мяч был мягковат, иногда одной сторонкой втягивался внутрь, они тогда вставляли в него соломинку и поддували воздух.

Еще парикмахер умел играть на банджо.

В глубине двор чуть-чуть расширялся. Там стоял еще дом, в котором жил Фаркаш, машинист паровоза, — на работу он уходил обычно с большой кожаной сумкой; она напоминала докторский саквояж, только была больше и очень грязная, но замок точь-в-точь такой же. Возвращался Фаркаш усталый, и сумка всегда была претяжелая.

Тетя Тэта, тетушка Бледнолицего, говорила: и правильно делает, у железнодорожной компании угля хватает.

Вообще-то он был вовсе не Бледнолицый, а Воробей, хотя и Воробей ненастоящее его имя. Но так уж его звали.

Воробьем его прозвал отец, у отца были необыкновенные голубые глаза. Как чистое-чистое небо. А иногда становились как сталь.

Когда отец уходил, Воробей чуть-чуть не заревел. К счастью, отец взглянул на него, улыбнулся и сказал:

— Ты ведь не задашь реву, Воробей, правда?

— Нет, — сказал Воробей.

Но все-таки ночью поревел немножко, накрывшись с головой одеялом.

Недели через две после этого во двор упала стрела. Воробей сразу заметил, что к шарику из бузины прикреплена записка.

В записке значилось:

ТРЕПЕЩИ, ПРЕЗРЕННЫЙ БЛЕДНОЛИЦЫЙ!

МЕСТЬ ДЕЛАВАРОВ НАСТИГНЕТ ТЕБЯ!

Воробей зашел в загончик для кур — тетя Тэта отгородила проволокой маленький уголок в конце двора, — задней стенкой курятника служил дощатый забор, отделявший их двор от соседского. Тамошний дом выходил на улицу Газ, Воробей и прежде заглядывал в чужой двор, густо заросший репейником и диким пыреем, но до сих пор он зиял унылым запустением. Воробью двор понравился, он даже решил про себя, что однажды перелезет через забор и все там осмотрит.

Он поставил два кирпича один на другой, встал на них и осторожно оглядел сад. Там царила полная тишина, однако было в ней что-то тревожное. Воробей знал: такая тишина обычно укрывает притаившихся врагов.

Он встал на цыпочки, чтобы лучше видеть, кирпичи выскользнули из-под ног, однако Воробей не упал, повис на руках. И тут бурьянное море ожило, из зарослей пырея и чертополоха выскочили индейцы в головных уборах из перьев и, завывая, ринулись к забору; Воробей тотчас узнал двоих — Гашпара Узона и Райковича. В школе, то есть гимназии, Райкович сидел рядом с ним.

— Умри, презренный Бледнолицый! — вопил Райкович.

У Воробья устали руки, и он соскользнул вниз.

Из-за забора было отлично слышно, о чем совещались делавары: речь шла о его скальпе и еще о том, что трусишка Бледнолицый позорно бежал.

Воробей опять сложил кирпичи и взобрался повыше. Делавары этого не ожидали, на секунду стало тихо.

Кирпичи и на этот раз развалились, Воробей, как и прежде, повис на вытянутых руках. От острых, в зазубринах, досок забора ладони пылали, но Воробей не разжимал рук.

— Дураки! — крикнул он что было сил.

Делавары воинственно взвыли. Их набралось человек десять-двенадцать, двух-трех из них Воробей не знал, остальные же были его одноклассники из цистерцианской [3] школы-гимназии: Гашпар Узон, Миклош Шнейдер и его младший брат, Иван Шнейдер, Ласло Эрдёг, Кеси-Хайош и Енё Надь.

Не нравились ему эти заносчивые мальчишки.

К началу учебного года он опоздал, приехал в город тремя неделями позже, когда мама управилась, собрала ему самое необходимое. В гимназию они с отцом пришли часам к десяти, прямо в кабинет директора. Там сильно пахло скипидарной мастикой. Воробей с удовольствием вдыхал запах мастики. Он и запах колесной смазки любил, и мастики для натирки полов, запах бензина, керосина.

Директор гимназии был священник, но какой-то странный. Не потому только, что очень уж толстый, толстых священников Воробей навидался и раньше, странная на нем была сутана — вся кремовая, а спереди и сзади, резко выделяясь, шли широкие, в две ладони, черные полосы.

Директор улыбался. Воробей прижался к отцу.

— Ну, так я уж пойду, — сказал отец и ободряюще посмотрел на сына.

Воробей ничего не сказал. И хотел бы — не мог: в горле стоял ком.

Директор вернулся зачем-то в кабинет. Тут отец и спросил:

— Ты ведь не задашь реву, Воробей, правда?

— Нет, — выговорил Воробей.

Директор подтолкнул его к отворенной двери класса. Сердце Воробья колотилось как бешеное. От волнения. И еще — он боялся. Сам не знал чего, но боялся.

— Это ваш новый товарищ, — громко сказал директор, он больше не улыбался. Немного помолчав, добавил: — Примите его с любовью. — Но и тут не улыбнулся.

Директор вышел, дверь за ним тихо притворилась, и Воробей остался перед рядами парт совсем один. Он оглядел класс. Светлые головы, темные головы, ярко-рыжая шевелюра Ивана Шнейдера. Позднее Воробей часто удивлялся: как странно — в этот первый миг он как бы не увидел лиц, кроме лица Гундрума. Быть может, потому, что Гундрум единственный глядел на него без ухмылки.

Вдруг он услышал голос монаха-учителя:

— Как тебя зовут?

Воробей ответил.

— Меня зовут Эдгар Бретц, — сообщил монах и подошел к нему. — Я твой классный наставник.

Лицо Эдгара Бретца было сурово.

У него оказались тоже голубые глаза. Но странные какие-то глаза, ровно голубые, без оттенков. Воробей смешался. Однако строго поблескивавшие очки в золотой оправе ему понравились, и седые волосы Эдгара Бретца тоже, и его длинный, с горбинкой, нос.

— Вот там твое место.

Догадаться было нетрудно, в классе осталось одно-единственное свободное место, в среднем ряду, на предпоследней парте, рядом с Райковичем.

Парты сияли. Блестели желтая и коричневая краски, сверкали ножки из гнутых металлических трубок, Воробей никогда прежде не видел подобных. Он еще не дошел до своей парты, но уже чувствовал в кончиках пальцев прохладу и гладкость полированного дерева.

И тут класс расхохотался. Не известно, кто засмеялся первым, но смех вырвался наружу и ураганом пронесся среди стен.

Воробей оцепенел. И опять приметил Гундрума: он не смеялся.

Эдгар Бретц произнес:

— Тихо!

И сразу все смолкло. Воробей сел за парту. Он сидел прямо, не шевелясь, на его лице была растерянность.

— Итак, продолжим… Читай, Корош!

— …vineam quoque curam [4], — старательно читал Корош. Райкович толкнул Воробья локтем.

— Привет, — сказал он и протянул под партой руку. Рука была холодная, потная. — Фартовые у тебя штанцы, — шепнул он с кривой ухмылкой.

Воробья одели дома в костюм из крестьянского полотна. Он был совершенно новый. Куртка, короткие штаны. Не очень короткие, до самых колен. Воробей сам не свой был от радости, когда примерил его.

«Ну вот, теперь ты у нас совсем как барчук», — сказала мама.

— Откуда ты? — шепотом спросил Райкович.

— С хутора. Из Эгерешпусты, — шепотом же ответил Воробей.

Эдгар Бретц постучал по парте металлическим наконечником карандаша.

На маленькой перемене чуть ли не все обступили Воробья.

— Из Эгерешпусты! — объявил Райкович. Он выпятил грудь и вообще глядел так, словно демонстрировал какую-нибудь диковинку, которую раздобыл во время опасного и полного приключений путешествия по Африке.

Воробей встал. Ему хотелось выйти, уйти от всех.

И тут опять раздался хохот.

— Ну, знаешь, ты в этих своих шароварах похож на… — заговорил кто-то и осекся, не найдя подходящего сравнения.

— …на зареванную обезьяну, — договорил фразу Мики Шнейдер.

Воробей набычился и исподлобья глянул на Шнейдера.

Мики Шнейдер, видя, что новичок стоит не шевелясь, совсем осмелел, он шагнул к Воробью и дал ему легкого щелчка по подбородку.

— Ну, как дела, зареванная обезьяна?

Внезапно Воробей развернулся и отвесил Шнейдеру крепкую оплеуху. Ударил в полную силу, так что стало больно руке.

Шнейдер — он был на голову выше Воробья — пошатнулся.

— Ну погоди, ты, мразь! — злобно прошипел он.

Воробей вскинул руки, защищая лицо, он видел, что несколько мальчишек изготовились броситься на него. И тут вмешался Гундрум.

— Что, Шнейди, схлопотал по морде? — сказал он и встал.

Выйдя из-за парты, он оказался как раз между Воробьем и Шнейдером. Как выяснилось, Гундрум был не так уж высок ростом. Волосы у него стояли ежиком, короткие и густые, видно, летом его остригли наголо. Лицо было угловатое, нос короткий. И очень смуглая кожа.

Шнейдер отвечать не стал, но сразу же повернулся и отошел.

— За это ты еще получишь свое, — бросил он Воробью.

В коридоре среди шума и гама новичок опять остро почувствовал свое одиночество. Он огляделся. Вдоль всего коридора тянулись узенькие, покрытые голубой эмалью шкафчики под номерами. Прямо напротив двери, опершись спиной на один из таких шкафчиков, стоял Гундрум и ел густо намазанный жиром кусок хлеба. Он не вынул хлеб из бумажки, только немножко ее отвернул, чтобы не касаться ломтя рукой. Откусив, отворачивал еще, чтобы бумажка не мешала есть.

Все это преисполнило почтением маленького новичка.

Он подошел к Гундруму ближе — между ними оставалось еще два шкафчика — и тоже прислонился к чьему-то шкафу плечом.

Увы, Гундрум ленивым движением оттолкнулся от шкафчика и зашагал в конец коридора.

На следующем уроке была география. Ее преподавал Беньямин Асталош. Когда он вошел, все встали, в классе было необычайно тихо. Постукивая белой палочкой, учитель шел к кафедре; черных очков, какие обычно носят слепцы, не было.

Подойдя к самой кафедре, он повернулся к классу, сказал:

— Садитесь.

Острая боль пронзила коварно и неожиданно — Воробей едва не завопил, но сдержался, лишь быстро, с присвистом втянул воздух. Райкович подложил ему на сиденье кнопку.

Учитель все же услышал.

— Что случилось? — спросил он.

— Это я… — вскочил новичок.

— Твой голос мне незнаком.

Воробей назвал себя.

— Так что все же случилось? — еще раз спросил Беньямин Асталош.

— Меня… меня что-то тут ущипнуло…

Запнувшись, Воробей умолк.

— Если не хочешь сказать, не говори, — произнес учитель, — только не лги! Ты понял?

— Да, — отозвался Воробей.

— Можешь сесть.

На этот раз, прежде чем сесть, он оглянулся. Райкович всем телом повалился на парту и безмолвно гоготал.

После урока к Райковичу подошел Гундрум. Райкович принял независимый вид, но по глазам было видно, что он трусит.

— Я тебя предупреждал: на уроках Асталоша без фокусов, — сказал Гундрум. — Это уже второй случай. Выкинешь что-нибудь еще раз, отколочу.

Райкович скривился, хотел было ответить, но промолчал. А Гундрум уже отвернулся и направился к дверям.

Воробей стоял возле них и с обожанием смотрел на Гундрума; весь подавшись вперед, он решил непременно заговорить с ним, только не знал, что сказать.

— Вообще-то было не очень больно, — придумалось вдруг.

Гундрум остановился, посмотрел на Воробья с прищуром, затем, привалясь к стене, процедил:

— Да пошел ты к черту!

«Это надо же — Бледнолицый! Ну дурачье!» Воробей соскочил на землю. И тотчас по доскам забора словно рассыпалась дробь, делавары стреляли из луков. Одна-две стрелы перелетели в курятник, Воробей потрогал их пальцами ноги, потом огляделся.

Куриные перышки нашлись тут же. Правда, они были коротковаты. «Ничего, я потом с хутора, из дому привезу орлиные перья. Или щурки. У щурки перья золотистые, самые красивые». Воробей стал думать, из чего бы сделать стрелы; во дворе ничего подходящего не оказалось — здесь были только увитая виноградом беседка, несколько кустов сирени, хилая слива да несколько кедров вдоль дорожки, ведущей к воротам, где они с парикмахером играли в мяч. Дома, в Такшоне, стрелы вырезали из такшоньского дерева. Но здесь такшоньского дерева нет…

Тетя Тэта, сгорбившись, сидела под портретом. Вообще-то она веселая, подвижная, просто неугомонная, но когда сядет вот так под портретом, с четками в руках, тотчас вся сникнет, сгорбится.

На портрете был Дюсика.

Мальчику, как всегда в такие минуты, не хотелось тревожить тетю Тэту. Он тихо стоял в дверях и воображал, как однажды эта дверь откроется и на пороге покажется Дюсика, обросший, в потрепанной солдатской форме. Войдет и станет перед тетей Тэтой. Дальше Воробей никогда не придумывал, только вот это: Дюсика, обтрепанный, с большой бородой, стоит в дверях, где сейчас стоит он, Воробей, а напротив него — тетя Тэта.

Дюсика помнился Воробью не только по портрету. Когда-то, очень давно, в пропахшей табачным дымом комнате он упустил свой воздушный шарик. Шар медленно уплыл к высокому потолку, несколько раз об него толкнулся, словно надеялся пробиться на волю, и наконец замер там, словно пристыл. Короткий шнурок свисал вниз и чуть-чуть колыхался. Воробей, совсем еще маленький, горько заплакал: шарик, недосягаемый, тихо подрагивал над его головой. И тут вошел Дюсика, улыбнулся, — Воробей и сейчас помнит, как ярко сверкнули его зубы на смуглом лице, — залез на стол, схватил шнурок и, опустив шарик, отдал его Воробью. Наверное, он и сказал ему что-то, но этого Воробей не запомнил.

Потом Дюсика стал присылать зеленые открытки — говорили, что с фронта; но однажды вместо зеленой открытки почтальон принес какую-то бумагу с печатными буквами. Воробей не успел разглядеть, что там было написано (читать он уже умел, в первом или даже во втором классе сельской школы учился), увидел только среди печатных букв два слова, написанных чернилами, крупно-крупно: ДЮЛА ХАЛАС. Так звали Дюсику чужие люди. Бумагу получила от почтальона мама, лицо ее как-то странно скривилось, Воробей никогда не видел маму такой, потом взял бумагу отец, прочитал. Мама уже горько плакала.

Отец помолчал, подумал о чем-то и бросил бумажку в огонь.

Вскоре зашла тетя Тэта, спросила, что принес почтальон, но мама и отец сказали: ничего. Воробей вытаращил глаза — как же так? Почтальон ведь принес ту бумагу! — но отец посмотрел на него, и Воробей отчего-то пригнулся к самой столешнице, шея у него больше не торчала вопросительным знаком, и он уже не таращил глаза.

Так он и сидел за столом не шевелясь, сидел долго-долго, пока тетя Тэта не вышла из кухни. Что-то дрожало и сжималось у него внутри, и еще он помнит, как нещадно палило солнце и было оно какое-то неподвижное, и воздух тоже был неподвижен. Воробей ушел со двора, хутор остался позади, у Кишшарока стоял только что сметанный стог соломы, от него веяло душистой свежестью, стог поскрипывал и шуршал, как поскрипывают и шуршат совсем недавно сметанные стога, но сейчас Воробью и это было почему-то неинтересно, не нужно. Так брел он долго, под босыми ногами вихрилась пыль, со странным хлюпаньем струйками выплескивала между пальцами. Он шагал уже вдоль придорожных тополей, вокруг зеленела кукуруза, на жнивье белели вразброс цветки чистеца, по небу плыли совсем мирные облака; когда он ступил на песок речной поймы, зашевелился ветер, принес запахи леса и воды, и Воробей опять почувствовал лето. Он припустился бегом — Дюсика залез на стол, поймал шнурок от воздушного шарика и бежал за ним, бежал и что-то еще кричал ему вслед, но что — Воробей не расслышал. На холме он остановился, отсюда уже виднелась река.

Дюсика не умер, этого не может быть.

Тетя Тэта встала, заметила притихшего мальчика в дверях, улыбнулась ему и сунула четки под подушку.

Воробей стал ей объяснять, что ему было нужно. Ленту вокруг головы, пальца в два шириной, кожаную, но если кожи нет, можно и полотняную.

— В индейцев играете? — спросила тетя Тэта, и Воробей стеснительно улыбнулся.

Лента получилась отличная, тета Тэта даже обшила ее красными нитками. Воробей приладил к ней куриное перышко, оглядел себя в зеркало, спереди и сбоку. «Да, орлиное перо было бы лучше», — признался он себе и вышел во двор. Некоторое время прислушивался — с улицы Газ не доносилось ни малейшего шороха, — потом сложил кирпичи у забора и встал на них.

Соседский сад был пуст. Воробей понял это по тишине и спрыгнул наземь.

Индейский головной убор он сразу не снял, покружил в нем по двору. Нашел деревяшку, похожую на пистолет, дважды выпалил в сторону соседского сада.

И вдруг почувствовал себя ужасно одиноким. Снял ленту с пером, оглядел, потом кинулся в прихожую и быстро засунул за сундук. Как-то не хотелось, чтобы тетя Тэта увидела: ему больше не нужна эта лента.

Потом он выбежал на улицу — вот к здешним улицам Воробей особенно не мог привыкнуть: всюду камень, чужие запахи… было в этом и что-то хорошее, но и плохое тоже, и почему-то на улице ему всякий раз становилось грустно.

В парикмахерской невеселая улица кончалась.

— Ну что, постукаем? — спросил парикмахер.

— Нет, — покачал Воробей головой, — лучше поиграйте на банджо.

Парикмахер снял висевшее около зеркала банджо. Воробей уже сидел на вертящемся стуле, повернувшись лицом к парикмахеру.

Играя на банджо, парикмахер становился как-то худощавей и даже, пожалуй, выше ростом. Судя по его глазам, он видел, играя, не свою парикмахерскую, а что-то совсем особенное, что-то такое, чего, быть может, нет в целом городе. Воробью всегда хотелось угадать, что видит парикмахер, играя на банджо. Чаще всего ему представлялись лошади или огромные, тихо волнующиеся моря-океаны, а еще была одна песня, от которой сразу наставало лето. И казалось, что идешь босиком по пыли. Пыль горячая, обжигает ноги, а вокруг акации…

Парикмахер как раз наигрывал эту песенку, когда вошел веснушчатый паренек. Воробью паренек показался знакомым, он долго соображал, где его видел, пока не понял, что не видел никогда.

— Стричься будем или бриться? — пошутил парикмахер.

Веснушчатый засмеялся и сказал: только стричься. Парикмахер уже снял было с шеи банджо, но веснушчатый попросил:

— Поиграйте немного еще.

Парикмахер опять накинул шлейку на шею.

Потом он стал стричь паренька. Щелкал ножницами, ловко орудовал машинкой. Веснушчатый щурился, состриженные волоски попадали ему на ресницы. Когда половина головы уже была острижена наголо, он вдруг сказал:

— Музыка — это так красиво.

Парикмахер перестал стрекотать машинкой, поглядел на макушку маленького клиента — забавно, как этот веснушчатый малец сказал: «Музыка — это так красиво».

Вдруг за окном заревели трембиты [5], заухали барабаны. Среди всех инструментов особенно выделялся большой барабан.

— Пам-барабам-пам-пам, — подхватил парикмахер.

Веснушчатый улыбнулся.

— В большой барабан Смерть бьет.

— Смерть? Почему смерть? — удивился парикмахер, собрав лоб в морщины.

— Так это ребята из исправительного дома.

— Знаю, они. Да смерть-то при чем?

— Барабанщика так прозвали: Смерть. А другого Лошадиной Башкой кличут. Вы их не знаете? Они же еще в футбол играют всегда возле церкви Сердца Иисусова.

Веснушчатый паренек, теперь уже совсем с голой головой, взялся за дверную ручку, постоял, драя ботинком протертый маслом пол, словно палубу, и вдруг спросил Воробья:

— На площадь не пойдешь?

— Пойду, — поспешно откликнулся Воробей и тотчас виновато оглянулся на парикмахера, чувствуя, что в этой поспешности было что-то неловкое. Но парикмахер ему улыбнулся.

Выйдя на улицу, они, не сговариваясь, припустили бегом — обоим хотелось догнать ребят из исправительного. Вдруг веснушчатый притормозил и повернулся к Воробью.

— Меня, между прочим, Шани Ботош зовут, — сказал он.

— А меня — Воробей.

Был вечер, стемнело, должно быть, потому он и принял Бандита за Гундрума. Воробей шел домой, развлекаясь тем, чтобы ступать точно в середину больших гранитных плит тротуара. Из-за этого приходилось иногда даже прыгать. Увидев впереди плотную мальчишескую фигуру, он бросился догонять; почти догнав, заметил, что тот одет в серую форменку исправительного дома, но все же окликнул:

— Гундрум!

Шедший впереди обернулся, и Воробей понял, что ошибся: мальчишка, смотревший сейчас на него, был ему совсем незнаком. Правда, лицо у него было такое же смуглое, как у Гундрума, но гораздо, гораздо красивей.

— Я думал, ты — Гундрум, — растерянно пробормотал Воробей.

— А кто такой Гундрум? — спросил незнакомец в серой одежке.

— Он со мной в одном классе учится.

— И похож на меня?

— Нет, только сзади. Лицом не похож.

Некоторое время они молча шагали рядом, потом Воробей робко спросил:

— Ты из исправительного?

— Оттуда. Только называть его полагается, чтоб ты знал, не исправительный, а воспитательный — воспитательный дом для мальчиков, — звонко сказал красивый мальчик и, старательно вытянув губы трубочкой, плюнул, стараясь угодить как можно дальше, даже наклонился вперед.

— У нас на хуторе есть один парень, он на двенадцать метров может плюнуть, — сказал Воробей.

— Не загибай.

— Правда, может, богом клянусь.

У перекрестка Воробей остановился, кивком указал на Будайский проспект.

— Ну, привет, я здесь живу, — сказал он. — Вообще-то меня Воробьем зовут. А тебя?

— Бандитом.

— Как — Бандитом? Почему?

Воробей ошеломленно смотрел на чужого мальчика, чье лицо смутно белело в сумерках, и судорожно мял в пальцах рукав пальто. Однажды ему попалась книжка о бандитах, она была в желтой обложке.

— Просто так, — сказал Бандит. — Такое вот имя.

— Настоящее?

Бандит засмеялся. В его смехе было что-то холодное, жесткое. Воробью вдруг отчаянно захотелось быть уже дома.

— У тебя спичек нет? — спросил Бандит.

— Нет.

— Жаль. А то покурили бы. Вот, только что раздобыл.

Он выудил из кармана куртки мятую сигарету и показал Воробью.

— Я не курю, — почти шепотом сказал Воробей.

— Ну и что, спички-то все равно мог иметь. Посидели бы с тобой вот здесь, на стенке этой, покурили. Неохота еще домой идти.

— А мне уже пора, — сказал Воробей.

— Ну и ступай, коли труса празднуешь.

— Кто труса празднует?

— Ты!

— Я-то нет.

— Тогда пошли, влезем на эту ограду, я тебе что-то скажу.

Они уселись на каменной стене, в том месте, куда не достигал свет уличных фонарей.

— Махнемся одежкой? — спросил Бандит, когда они уже сидели наверху.

— Зачем?

— Деру дать хочу.

— А ты почему в исправительный дом попал? — спросил Воробей.

— Потому. В белую муку насрал, — весь скособочившись, сказал Бандит. — Ну, будешь меняться или не будешь?

— У меня другого ничего нет, только что на мне.

Бандит помолчал, вытащил опять сигарету, поглядел на нее.

— Фатер спятил бы, если б я домой заявился. От радости, — сказал он с ухмылкой. — Старый козел, — добавил еще, помолчав.

— Кто старый козел?

— Фатер, кто же.

Воробей втянул голову в плечи. Соскочить бы сейчас с ограды — и домой без оглядки! Но он боялся.

Бандит спрыгнул вниз первым.

— Ладно, не хочешь меняться, не надо. Я пошел, не то Глава Семьи облает.

Когда спустился и Воробей, Бандит спросил еще:

— На площадь-то играть приходишь?

Воробей кивнул.

Бандит зашагал к улице Лёвёльде. Воробей смотрел ему вслед, когда же он совсем исчез в темноте, почувствовал вдруг, что в тени каменной ограды кто-то неслышно крадется к нему. Воробей опрометью бросился домой, пулей влетел в ворота. Лишь там перевел дух и долго всматривался из-за штакетника в темноту, но возле каменной стены на противоположной стороне никого не увидел.

Когда они с Шани Ботошем прибежали на площадь, серый прямоугольник воспитанников исправительного дома уже рассыпался на шумные стайки. У Воробья сразу полегчало на душе. В ребятах из исправительного, марширующих по улице строгими колоннами, было что-то пугающее, как будто под их жалкими куртками, перехваченными кожаными ремнями, таились бог знает какие тяжкие преступления. И смотрели они все как-то подозрительно, коварно — кроме, пожалуй, Бандита: Бандит был очень красивый, и глаза его глядели ясно и чисто. Остальные были скорей некрасивы, особенно Лошадиная Башка, тот, что в их оркестре играл на бомбардоне [6]. У Лошадиной Башки был плоский лоб, неправильный, скошенный подбородок, а над толстыми губами торчали редкие черные волоски. Маленькие, глубоко посаженные глазки смотрели злобно.

Смерть тоже красавцем не назовешь, но он был совсем не такой, как Лошадиная Башка. Необыкновенно длинный, он на целую голову возвышался над остальными ребятами и говорил, забавно гнусавя, причем то басил, то срывался на фальцет. И был он ужасно худой — невероятно худой, как будто для контраста к басовитому, добродушно и глуповато круглому барабану, на котором играл с упоением.

И еще Воробей заметил, что на Смерть иногда вдруг что-то находит. И тогда он шагает по затоптанной траве площади словно во сне, словно ноги его не касаются земли, и каждому видно, что идти он никуда не собирался, просто пошлось — он и пошел, без всякой цели, и куда повернет в следующую минуту, совершенно неизвестно. Иногда это случалось с ним даже во время матча, ребята кричали: «Смерть, бери мяч, Смерть, бей по воротам!» — а он вдруг становился как сонный и медленно шел, не глядя по сторонам, часто совсем не туда, где был противник с мячом.

Шани Ботош подбежал к группе из пяти-шести человек, которая расположилась у дальнего конца площади, возле груды кирпичей. Одни сидели, другие стояли. Лошадиная Башка стащил с ног бутсы и поправлял портянки. Смерть что-то толковал ему. Бандит растянулся на траве и жевал стебелек.

— Привет, ребята! — радостно крикнул Шани Ботош.

— А это кто? — спросил Смерть, ткнув пальцем в сторону Воробья.

— Это мой друг, — быстро сказал Шани и положил руку Воробью на плечо.

Воробей пожирал глазами Бандита, стараясь поймать его взгляд, но Бандит равнодушно смотрел прямо перед собой. «Нарочно не замечает, боится, что расскажу, как он настропалился удрать», — решил Воробей.

— Бандит, чего на земле развалился, холодно же, — сказал Смерть.

— Ангел-хранитель нашелся! — огрызнулся Бандит и захохотал, однако поднялся. Вставая, скользнул взглядом по Воробью и кивнул ему. Воробей страшно обрадовался, подошел совсем близко, спросил:

— Ты не опоздал?

— Когда?

— А тогда, вечером…

— Нет, — коротко ответил Бандит и тут же повернулся к своим: — Ну что, в футбол?

Выбирали себе команды Бандит и другой парень, по прозвищу Тыква, они были вратари. Тянули жребий. Бандит выставил вперед сжатые кулаки. Тыква ударил по левому кулаку. Бандит ухмыльнулся, раскрыл левую ладонь. Она была пуста.

— И другую покажи, — потребовал Тыква.

— Еще чего! Ты выбрал, ну и кончено!

— Давай показывай, не то по морде схлопочешь!

— А ну покажи! — поддержал Тыкву Смерть.

— В этой руке тоже ничего нет, ясно? — захохотал Бандит, но как-то не по-настоящему захохотал: смеялся только рот, а глаза не смеялись.

— Значит, команду первым набираю я, — поспешно выкрикнул Тыква. — Смерть и Лошадиная Башка.

Тем временем Бандит отвернулся, и Воробей увидел — выбросил камешек из правой руки.

Здесь было в обычае сперва выбирать сразу двух игроков, потому что Смерть и Лошадиная Башка играли всегда вместе. Друг против друга — никогда. Как только с набором команды было покончено, Лошадиная Башка спросил:

— А вы хотите мяч погонять?

— Мы хотим. Если можно, — с готовностью откликнулся Шани Ботош.

Команда Лошадиной Башки взяла к себе Шани Ботоша, Воробей достался команде Бандита.

— Левой бить умеешь? — спросил Бандит.

— Только правой, — сказал Воробей.

— Ладно, становись на левый край.

Мяч попадал к нему не часто, чтобы показать класс, надо было двигаться к центру. Но уж тут, получив мяч, Воробей не отдавал его, вел сам. Однажды даже у Лошадиной Башки мяч забрал. Лошадиная Башка разозлился:

— Еще раз на ногу наступишь, расшибу!

Хотя Воробей вовсе и не наступал ему на ногу.

Играли шестой раз. Во втором тайме ворота команды Воробья были напротив церкви Сердца Иисусова. Так что Гашпара Узона он заметил сразу. Узон шел от храма, небрежно засунув руки в карманы, посреди площади остановился, нашел среди игроков Воробья и издал долгий свист.

Мальчик видел: один за другим к площади подходят делавары. И все молча останавливаются у края «футбольного поля», неподалеку от Воробья. Воробей занервничал, дважды промазал. Делавары даже не засмеялись.

Ребята из исправительного играли азартно, над площадкой стоял несусветный ор. Бандит отлично защищал ворота, но все же счет вела другая команда: пять-четыре.

И тут мяч получил Воробей. Он пошел вперед по левому краю, перед ним были только Лошадиная Башка и вратарь. Лошадиная Башка, тяжело дыша, бросился наперерез.

— Расшиби его к чертям! — вопил Смерть.

Воробей ловко провел мяч у Лошадиной Башки между ног, тот попытался подсечь его, но не сумел. В пяти метрах от ворот Воробей сильным ударом послал мяч. Ворота обозначались сложенными в кучки серыми форменными куртками. Тыква растянулся между ними, но мяч проскочил у него под животом.

Воробей был счастлив.

Центральные нападающие побежали к центру площадки, чтобы вбросить мяч в игру, Воробей оттянулся к своему левому краю, и тут к нему шагнул Мики Шнейдер.

— Нам, кажется, надо свести кое-какие счеты, — сказал он.

За его спиной стояли делавары.

— Какие счеты? — спросил Воробей. — Не видишь, мы играем?

Вдруг Шнейдер развернулся и с силой ударил его в грудь. Должно быть, удар пришелся под ложечку, Воробей так и скорчился, прижав обе руки к груди.

— У, быдло! — торжествующе прошипел над ухом Шнейдер.

Воробей попытался выпрямиться, с трудом вдохнул и хотел сказать что-то, но Шнейдер опять подступил к нему и со всего размаху ударил в лицо. Воробью показалось, что хрястнула переносица. Зато спазмы в груди как не бывало. Даже не распрямившись, он прыгнул головой Шнейдеру прямо в живот. Они покатились по траве.

Ребята из исправительного перестали играть, Шани Ботош опрометью кинулся на левый край, попытался оторвать Шнейдера от Воробья. Райкович и Гашпар Узон его оттолкнули. Вероятно, избили бы и его, но тут подоспели Лошадиная Башка и Смерть. Смерть сказал:

— Не мешать. Пусть лупцуются.

Шнейдер вцепился Воробью в волосы. Кожа на голове, казалось, трещала, боль была адская. Тогда Воробей обхватил Шнейдера, изо всей мочи впился в него зубами и тут же услышал, как взвыл противник и сразу отпустил его волосы. Воробью удалось вскочить на ноги первым, Шнейдер еще был на четвереньках, и Воробей успел двинуть его по голове ногой.

— Бей же! — надсаживался Ботош. — Бей, не зевай!

Воробей ударил. Шнейдер пошатнулся, бессильно брыкаясь и вслепую размахивая руками.

«Сейчас садану его в желудок, — лихорадочно думал Воробей, — садану как следует в желудок, он и брякнется». Его захватило пьянящее чувство победы. Он чуть-чуть отступил для разбега. Шнейдер тоже отскочил назад и вдруг молниеносно нагнулся и подхватил с земли половинку кирпича.

Все, кто стоял за спиной Воробья, брызнули в стороны, на площадке царила мертвая тишина. Противники не спускали друг с друга глаз. «Надо броситься первым», — сверкнуло у Воробья в голове, и он прыгнул.

Что произошло затем, он не понял, почувствовал только, что падает, и, лишь оказавшись ничком на земле, догадался: Райкович подставил ногу.

И тут все смешалось.

Ботош заметил подножку и бросился на Райковича.

— Ты так, да? Подножку?! — закричал он яростно и изо всех сил стукнул Райковича по уху. В тот же миг Райкович вытянул из рукава кусок кабеля, и Шани Ботош ударить второй раз уже не успел. Он упал как подкошенный. Удар попал в висок.

— Кабелем?! Ах вы, подлюги! — заорал Смерть. Ближе всех к нему стоял Гашпар Узон, ему первому и досталась мощная зуботычина.

Словно по команде, ребята из исправительного с бешеными воплями кинулись на делаваров, осыпая их бранью. Смерть прорывался к Райковичу, который все орудовал кабелем. Воробей между ногами сражающихся полз к Ботошу. С ужасом всмотрелся он в его бледное лицо, потряс за плечо.

— Эй, веснушчатый, ты что?

Шани Ботош ощупал рукой лоб.

— Где эта гадина? — выдавил он и тут же крикнул: — Гляди!

Смерть прорвался наконец к Райковичу, Райкович вскинул кабель, готовясь нанести удар, но тут Бандит сзади схватил его за руку, ловко ее вывернул, и кабель оказался у него. При этом он усмехался. Смерть хотел приняться за Райковича, но Бандит сказал:

— Не тронь!

Делавары, будто услышав условный сигнал, бросились наутек. Райкович тоже, но Бандит мгновенно подставил ногу. Его движения напоминали движения кошки. И он все время улыбался.

Наклонясь к распростертому на земле Райковичу, он стал методически избивать его кабелем. Начал с лопаток, дошел до ступней, рывком перевернул свою жертву на спину и нанес еще несколько ударов по бедрам и по груди. По голове не бил.

Райкович выл как пес, потом вой стал стихать.

— Ну хватит, довольно с него, — сказал Смерть.

— Еще только передние лапы остались, вот эти распрекрасные лапищи, — опять усмехнулся Бандит и прошелся кабелем по рукам Райковича.

— Глава Семьи! — раздался предостерегающий крик.

И сразу все стихло, ребят из исправительного словно сдуло ветром. Когда их директор появился на площади, они как ни в чем не бывало гоняли мяч.

Глава Семьи спешил к лежавшему недвижимо Райковичу; он опустился возле него на колени, что-то сказал. Потом помог встать на ноги.

Ребята оставили игру, наблюдали.

— Сволочи, сволочи! — твердил Райкович.

— Что тут случилось, сынок? — спросил Глава Семьи.

Но Райкович вывернулся из рук директора исправительного дома и поплелся к церкви Сердца Иисусова. Он шел шатаясь.

Глава Семьи повернулся к своим подопечным. Они стояли по стойке «смирно» и смотрели ему прямо в глаза.

— Негодяи… негодяи!.. — Голос директора прервался. — Что вы натворили?!

Молчание.

— Ко́зари, отвечай! — гневно крикнул директор.

— Дрались городские, — отозвался Смерть.

— Не лги! Свиньи, не смейте мне лгать! Ты, Беке!

— Городские дрались, — ответил и Лошадиная Башка.

— Прошу прощения, господин директор, но в самом деле дрались городские, — сказал Бандит.

— Тебя я не спрашивал. Правду, слышите, правду!

Тут Ботош поднял голову и сказал:

— Его мы избили.

— Кто — мы?

— Мы. Вот с ним. — Ботош указал на Воробья.

Глава Семьи, сузив глаза, оглядел их. Физиономии Воробья и Ботоша были залиты кровью.

— Ты же весь в крови, — сказал Глава Семьи, глядя на Воробья.

— Он первый начал… они начали, — заикаясь, выговорил Воробей; у него перехватило горло, он кусал губы — чувствовал, что слезы застилают глаза и он вот-вот заревет. Так оно и было бы, но Шани Ботош дернул его за руку:

— А ты не реви, понял! Мы им тоже врезали как следует!

В конце площади стояла колонка, они умылись, по очереди нажимая на рычаг. Воробей замыл даже ворот рубашки, он был весь забрызган кровью.

— Не холодно? — спросил Шани, когда Воробей вновь натянул на себя рубашку.

— Нет, — сказал Воробей, хотя влажный ворот ледяным обручем охватил шею.

Они еще немного постояли возле колонки, не потому, что не знали, куда деть себя, просто обоим очень по душе было стоять вот так, рядом, плечом к плечу.

— Ты этого Бандита откуда знаешь? — спросил Шани.

— Как-то встретились на улице.

— Он плохой. У своего отца деньги украл. Ребята говорили, просверлил стенку и залез.

— Не может быть, — сказал Воробей.

— А вот и было. Правда.

Воробей насупился. Он не мог представить себе Бандита злоумышленником.

— Хочешь, вместе пойдем в церковь Сердца Иисусова? — помолчав, предложил Шани.

— Зачем? — удивился Воробей.

— Служками будем, министрантами.

— Я не умею.

— Ну и что? С левой стороны станешь, там ничего и не надо делать. А что надо, я покажу.

Церковь Сердца Иисусова была невелика, когда-то она принадлежала сиротскому дому, но в сиротский дом не так давно попала бомба. Старое здание связывала с церковью галерея. Галерея не пострадала, как и церковь. Но теперь она шла от ризницы не в кишащий детворой дом, а в путаный лабиринт заросших сорняком развалин.

Мальчики пробрались между прохладными обломками, Шани уверенно, как у себя дома, отворил калитку, проделанную незаметно в решетке, у которой причащаются верующие. В ризнице сидел старый священник в белом стихаре.

— Святой отец, — обратился Шани к нему, — вот этот мальчик тоже хочет быть министрантом.

Священник спросил Воробья, как его зовут, большим пальцем осенил ему лоб крестным знамением и согласно кивнул.

— И ты — ученик цистерцианской гимназии?! — спросил Эдгар Бретц.

— Да, — сказал мальчик.

На щеках монаха играли красные пятна, скулы напряглись, все лицо подобралось, отчего совсем изогнулся резко очерченный нос над узкими, плотно сжатыми губами — сейчас Эдгар Бретц напоминал коршуна.

— Нет, ты не наш! — отрубил он.

Утром все тело у Воробья саднило после случившейся накануне драки, нос распух; он поглядел на себя в зеркало и даже засмеялся. «Ну и физия у тебя, Воробей!» — пробормотал он. Перед началом урока Шнейдер и компания, молчаливые, сидели на своих местах — это было странно, непривычно; Воробей ждал, чтобы уж пришел Райкович, сел рядом, что-нибудь сказал.

Но Райкович не пришел, его место рядом с Воробьем зияло пустотой.

Тогда-то Эдгар Бретц и спросил:

— И ты — ученик цистерцианской гимназии?!

У Воробья была темно-синяя гимназическая шапка, сбоку на ней цифра «I» (первый класс), а спереди — цистерцианский крест: посередине столбик с перекладинами, и на всех четырех концах блестит по золотой буковке: MORS — СМЕРТЬ.

— Начал не я, — сказал Воробей.

— Молчать! — крикнул Эдгар Бретц, и мальчик решил, что больше не произнесет ни слова.

Ему вспомнился господин учитель Шойом из их хуторской школы. Господин учитель Шойом очень часто бывал пьян, осердясь, пускал в ход метровую указку, но если потасовка случалась на улице, во дворе, непременно спрашивал: «Кто начал?» Поэтому Воробей и сказал Эдгару Бретцу, что начал не он. Однажды в хуторскую школу прикатила дама в голубом платье с высокой прической; она остановилась на пороге и сказала громко: «Кошмар! Экая вонь!» Воробей никогда не забудет эти три слова.

Он стоял перед Эдгаром Бретцем, стараясь смотреть ему прямо в глаза, он знал, что глаза у Эдгара Бретца голубые. Но сейчас их было не видно из-за очков — на них падал свет, и стекла отсвечивали.

— Кто они, твои друзья? — спросил Эдгар Бретц.

Воробей опустил голову. Монах подошел к нему совсем близко — Воробью казалось, на него валятся стены, раскачиваются парты, вверх, вниз, как на «американских горках». Дверь отворилась, как-то странно, беззвучно вошла та дама в голубом платье, что-то сказала, из-за гула ее слов не было слышно, но Воробей прочитал их по ее губам. Она сказала то же, что и тогда, на хуторе: «Кошмар! Экая вонь!» Мальчик удивился, он не чуял никакого запаха, ни тогда, ни сейчас. Господин учитель Шойом неловко поклонился даме и ничего ей не возразил, но было видно, что он тоже недоумевает: вонь? в школе? с чего бы?… И все дети смотрели удивленно, однако же промолчали. Но вот поднялся Гундрум, он оказался ужасно высоким и как будто покачивался над головами ребят. «Никакого кошмара, — сказал он. — И никакой такой ужасной вони здесь нет».

— …ты пойдешь к нему домой, сегодня же, и попросишь прощения. Понял? — услышал Воробей голос Эдгара Бретца.

— Не пойду, — сказал Воробей.

Красные пятна на лице Эдгара Бретца не затухали, глаза смотрели сурово… Мальчик поднял голову и тихо сказал:

— Слушаюсь.

Двор у Райковичей был куда больше их двора на Будайском проспекте, но казался узким и тесным, весь засаженный самшитом, по которому, цепляясь шипами, извивались, словно змеи, плети вьющихся роз.

Дом был просторный, с огромными окнами.

— А ну, вперед! Или сдрейфил? — язвительно сказал Мики Шнейдер, высившийся над маленьким Воробьем, и подтолкнул его в плечо.

Но остановился Воробей совсем не поэтому. В доме кто-то играл на рояле, звуки негромко доносились сквозь закрытые окна.

Прихожая была обставлена солидной темно-коричневой мебелью, в нос Воробью ударил какой-то непонятный запах. Он весь подобрался, насторожился. Мики Шнейдер сразу прошел вперед, звуки рояля умолкли, послышались чьи-то легкие шаги, высокие и белые двустворчатые двери отворились, и на пороге показалась девочка — ее голова была как раз на уровне дверных ручек. Воробей оторопел. Девочка жадно пожирала его широко распахнутыми глазами, неловким движением руки она отвела со лба прядь волос. «Какие голубые глаза!» — удивился Воробей.

Девочка вдруг исчезла, в дверях вместе со Шнейдером появился длинный лысый мужчина.

— Здравствуйте, — пробормотал Воробей.

— Вот он, — указал на него Шнейдер.

Мужчина на приветствие не ответил; несколько секунд он задумчиво разглядывал маленькую фигурку в прихожей, потом сделал знак рукой:

— Входите все!

Воробья вытолкнули вперед, он шел сразу же за Шнейдером и отцом Райковича, остальные двинулись за ним, позади всех — Гашпар Узон. Воробей затравленно озирался. «Вот сейчас они все набросятся на меня», — думал он, с опаской ступая по коврам, в которых утопала нога; полированная мебель вокруг сверкала, подавляя и угнетая его. Хотя здесь они на него не кинутся…

Райкович лежал в комнате поменьше. С первого взгляда было понятно, что это его комната: у окна висел настоящий индейский головной убор, на полках выстроились книжки в пестрых обложках.

Голубоглазая девочка стояла у изголовья Райковича, прямо против Воробья, и смотрела испуганно; было видно, что она его боится. Воробей глядел на девочку. На Райковича взглянул лишь мельком. Он сидел в постели с целой горой подушек за спиной, на ночном столике стояла банка с вареньем.

Воробей остановился в дверях. Против Райковича он ничего не имел, но никакого сочувствия к нему не испытывал.

— Вот он, — сказал отец Райковича. В комнату вошла женщина в красивом голубом платье. Воробей чуть-чуть посторонился, чтобы она могла пройти к кровати. Она шла плавно и ловко, голубое платье, шурша, облегало ее. Воробью хотелось плакать, ему стало вдруг невыносимо стыдно, он поглядел на девочку, словно взывая о помощи, но голубоглазая девочка тотчас от него отвернулась.

— Он пришел попросить прощения, — сказал Кеси-Хайош.

Стало очень тихо. Но в глубине этой тишины вновь и вновь отдавался эхом скрипучий голос Кеси-Хайоша — в ушах Воробья повторялись, с каждым разом все глуше, слова: «Он пришел попросить прощения… Он пришел…»

— Чего же ты? Начинай! — сказал Мики Шнейдер.

Даже не глядя, Воробей видел перед собой его нахальную, спесивую физиономию.

— Я ничего не сделал… — выговорил он чуть слышно.

Женщина в голубом платье печально на него поглядела, в ее глазах были удивление и грусть, больше ничего. Девочка опять отвернулась.

И вновь наступила тишина, она длилась, быть может, мгновение, не больше, но показалась долгой, бесконечной.

— Хулиган! — сказал отец Райковича, скривив рот, и добавил: — Хулиганское отродье!

Воробей побагровел, сжал кулаки, вскинул глаза на длинного, словно каланча, мужчину, из глаз у него брызнули слезы, он повернулся и пошел.

К нему подскочил Мики Шнейдер.

— Не трогай его! — испуганно вскрикнула женщина в голубом платье.

Маленький, худенький Воробей шел к выходу, в мягком ковре утопала нога, слезы застилали глаза, он ударился коленкой о стул. Хотелось бежать, бежать отсюда сломя голову, что-то теснило ему грудь, но он сжал зубы и — не побежал. И на улице тоже. Он не хотел плакать, кулаками зажимал слезы, но они лились сами, без спросу.

Тетя Тэта сидела на кухне и что-то напевала себе под нос. Воробей, вступив в свой двор, уже не мог не бежать, он влетел в дверь, остановился посреди кухни, сорвал с головы форменную шапку и швырнул ее об пол. Значок оторвался, с металлическим скрежетом проскользил по каменному полу, шапка осталась там, где упала, и лежала бесформенной тряпкой, словно немой укор. Тетя Тэта испуганно смотрела на него, вытянув шею и уронив руки. Воробей бросился к ней, зарылся лицом ей в колени. Слез уже не было, он только всхлипывал, рыдания глухо вырывались из груди. Тетя Тэта обняла его, прижала к себе.

— Что с тобой? Что случилось, сынок? — спрашивала она и гладила его по голове.

Воробей не отвечал, только всхлипывал горько, без слез. Должно быть, он так и заснул на коленях у тети Тэты. Проснулся на шезлонге, тетя Тэта укрыла его своим пальто.

Некоторое время он устало смотрел в потолок, не думая ни о чем, под пальто ему было тепло, на душе стало мирно и необыкновенно спокойно.

Отворилась дверь, с порога ему улыбалась тетя Тэта. В руках у нее была цистерцианская шапка. Она поднесла ее к Воробью.

— Ну, ревушка, проснулся? — сказала она ласково. — А я привела твою шапку в порядок.

Воробей повертел шапку в руках: тетя Тэта пришила крест нитками, потому что металлические зажимы сломались. Но черные нитки почти не были видны.