Угодила та прямо на лавку торговую. А на лавке караси-иваси грудами лежат. Обрадовался карась Ивась, целоваться со своими полез. Пощупал, потрогал рыб, а они все мёртвые. Заплакал карась Ивась горько-прегорько, скатился с лавки на мостовую, и от телег да от ног людских шарахаясь, запрыгал куда глаза глядят.
Допрыгал он до речки Горючки, присел у кустика и опять зарыдал. Но долго плакать ему не пришлось. Заметили карася мужички Рыбачки и к себе зовут порыбачить. Подкатился к ним карась Ивась с надеждой великой, уселся на свой хвост и в воду уставился. А в воде удила клюют, мужички Рыбачки про уловы свои невиданные рассказывают, а в ведре караси-иваси да рыбы-лещи плещутся — на свободу просятся, задыхаются.
У отважного карася Ивася глаза кровью налились. И пошёл он на мужичков Рыбаков ругаться, кидаться да просить, чтоб те карасей-ивасей и рыб-лещей выпустили в речку Горючку на свободу. Засмеялись мужички Рыбачки и пообещали самого карася Ивася в ведро посадить надолго! Нет, карась Ивась уже на всё насмотрелся, не пожелал он участи поганой, прыгнул в речушку буйную и поплыл обратно в озёра глубокие, моря далёкие — к себе домой.
А как домой воротился, так стал ко всем рыбам приставать: про жизнь земную рассказывать, пугать и стращать животных морских людями да человеками! В общем, ртом шлёпает, пузыри идут — ничего не понятно. Так и прослыл карась Ивась в морях далёких, озёрах глубоких дурачком великим — не от мира сего!
Вы таких дурачков среди
своих друзей не встречали?
А мои подружки встречали —
на меня кивают почему-то.
Жила-была курица, обычная такая курица. Наелась она как-то куриной слепоты и ослепла. Ослепла и квохчет:
— Ко-ко-ко, ко-ко-ко (не вижу, мол, я) никоко!
А увидеть то хочется, ну, и пошла курица куда глаза не глядят. Дошла до сарая, наткнулась на свинью и подумала: «Корыто».
Стала клевать. Свинья разнервничалась:
— Поди, кошку поклюй, она меня вчера цапнула ни за что, ни про что.
— Ко-ко-ко, ко-ко-ко, я не вижу никоко! — ответила птичка.
Свинья разнервничалась ещё больше:
— Ну, тогда из моей лохани поешь чего-нибудь, может, и пройдёт.
Пошла курица лохань свиную искать. Дошла до собаки, споткнулась об неё, клюнула на всякий случай:
— Ты лохань?
Собака забеспокоилась:
— Чья лохань?
— Свиная, — объяснила рябушка.
Собака ещё больше забеспокоилась:
— Нет, я не лохань. Лохань там дальше вдоль забора.
Побрела курица дальше. Заморосил дождь, промокла пернатая, замёрзла вся, заплакала:
— Ко-ко-ко, ко-ко-ко, жалкая я слепая мокрая курица, до свиной лохани добраться не могу!
Услышал её плач ветерок, пожалел жалкую слепую мокрую курицу, подул сильно-сильно и подбросил её прямо в свиную лохань. Увязла птичка в помоях, стала совсем уж жалкой мокрой, грязной и слепой, закудахтала с горя:
— Ко-ко-ко, ко-ко-ко, жалкая, жалкая я квочка, мокрая, грязная и слепая, не могу до свиной лохани добраться!
— Ты в ней стоишь, — хрюкнула свинья из-под навеса. — Покушай, мне не жалко!
Возмутилась курица, захлопала мокрыми крыльями, а они не хлопаются — в помоях все.
— Ну вот, — заплакала птица, — теперь я мокрая, грязная слепая и нелетучая. Где тут можно удавиться?
Хрюшка хмыкнула:
— Вон чурка стоит и топор рядом, а хозяин в доме спит. Позвать?
— Зачем это? — закудахтала курица нервно.
— Как зачем? Выйдет, башку тебе отрубит, сама ведь просила, — зевнула свинья.
Курица в ужасе замахала крылами, задёргала ногами и побежала! Добежала до навозной кучи и увязла (казалось бы, навсегда). Но тут вернулась хозяйка из магазина, увидела, что её пернатая задыхается в навозной куче, вытащила несушку сачком, выкупала в бочке, дала по заднице и отпустила во двор гулять, обсыхать. Высохла курица и поняла, что она уже не мокрая, не грязная и не вонючая, но всё ещё слепая! Мелькнул у неё в памяти разговор со свиньёй: мол, надо из свиной лохани поесть, попить и всё пройдёт. И пошла курица опять свиную лохань искать. А скотина дворовая изумляться да перешёптываться:
— Надо же, вроде бы и не свинья, а всё туда же!
— Куд-ку-да, куд-ку-да туда же? — удивлялась рябушка, в третий раз заканчивая свой путь в навозной куче.
И всем обитателям скотного двора уже казалось, что всё это безобразие может прекратить только хозяин с топором. Но не тут-то было! И вот, когда в четвёртый раз в куриной голове мелькнул разговор со свиньёй… Это жутко не понравилось чувствительной до чужих мыслей кошке. Она подошла к дурёхе и очень осторожно коготком сняла с куриных глаз плёнку. И ряба, наконец, прозрела! Но тут в куриной голове мелькнул самый первый разговор со свиньёй: «Как увидишь кошку, поклюй её!»
Набросилась птица на кошку, заклевала её чуть ли не до смерти. И весь скот дворовый, глядя на это дело, стал хором звать хозяина с топором.
Нет, я не сомневаюсь, что хозяин вышел.
Я другого никак не пойму:
отчего так всё закончилось —
от глупости куриной или от скотости скота?
Где-то там, в лесу стоят волшебные домики, и в них живут вовсе не гномики, а обитают сказочные коты. И все сказки, которые знаешь ты, написаны сказочниками-котами.
Вот-вот, длинными, долгими вечерами твоя мама откроет сказку о Русалке или Златовласке… Знай, этим сказкам редактор — кот, который в доме своем живёт на самой окраине леса. И если тебе интересно, я расскажу, как работает он.
Он вяжет длинный-предлинный чулок, завязывая слова в узелочки. И каждый узелок пищит именно своё слово, если надавить на него пальцами. А когда чулок довязан, значит, и сказка написана.
Потом кот упаковывает эти чулки в посылку и отправляет их на Крайний Север деду Морозу. А дед Мороз, как мы знаем, в Новый год дарит всем-всем детям подарки. Только детям, а взрослым не дарит. Но открою тебе одну тайну: среди взрослых есть дети. Их очень мало. Им дед Мороз тоже приносит подарки: и приносит каждый год до самой их смерти. Ведь они так и остались навсегда детьми, хотя со стороны это и не заметно. По каким-то причинам они продолжают быть маленькими весёлыми мальчишками и девчонками в своём выросшем теле. Но с годами они начинают это понимать и мрачнеть, ведь ни попрыгать тебе, ни поскакать, ни попроказничать. И от этого делаются ещё мрачнее. Они видят, что детвора во дворе — это как бы они сами и их друзья, но им туда нельзя. Никак нельзя! Им надо идти на работу. И они не находят другого выхода, как начать заламывать руки в тихой беззлобной тоске.
И вот, когда у таких великовозрастных детишек (может быть, даже толстых и лысых) душевное состояние расшатывается до такой степени, что они готовы уйти от людей куда подальше, может быть, даже в лес… тогда-то к ним приходит добрая маленькая фея, размером с мизинчик, и уговаривает писать сказки.
— Я не умею! — отвечает ей тридцати-сорокалетний мальчик или девочка. — Сказки — это слишком сложно. Может, лучше я уйду в монастырь, ну, или построю себе избушку в непролазной чаще и перейду на подножный корм. Так будет проще.
— Нет, нет, нет! — отвечает фея. — Одно другому не мешает, но ты только попробуй, ты только начни писать. Ладно?
— Ладно, я попытаюсь, — говорит человек и пробует.
И, конечно же, у него не получается! Он ругает себя, фею, весь белый свет и снова обдумывает план побега от этих противных взрослых да и от малышей тоже, которые писклявыми голосами называют его почему-то дядей (или тётей). Но не всё, оказывается, так просто. Он уже понял, что писать — занятие, в общем-то, развесёлое: это ж так здорово водить гусиным пером по бумаге, капать чернилами на белые листы или стучать клавишами ноутбука и выражать в социальных сетях своё мнение обо всём происходящем вокруг. А дальше — больше, глядишь, и первый его роман уже издан, второй, третий.
— Нет, нет, нет, — снова приходит к нему фея. — Так не пойдёт, писателей много, а поэтов, так тех ещё больше, но детвора ждёт сказок!
— А какое мне дело до сопляков? — отвечает новоявленный писатель. — У меня гонорары. И вообще, не люблю эту плачущую и ревущую мелюзгу.
Писатель отодвигает занавеску на окне и брезгливо показывает волшебной даме шумную детскую площадку во дворе его дома.
— Но тебе придётся, — настаивает фея. — Потому что ты сам ребёнок, и кроме тебя просто некому донести наши сказки до редакции.
Человек удивлённо вскидывает брови, а фея легонько присаживается на краешек писательского стола и объясняет:
— Да, да, сказки — это слишком сложно. А хорошую сказку обычный человек и вовсе не сможет написать, поэтому-то все хорошие сказки написаны нами — сказочными существами. А вы лишь посредники между нами и издателями.
Писатель громко вздыхает и костерит издателей по каким-то своим причинам.
— Не бранись, а жди знака! — одёргивает его фея и исчезает.
Вот тут-то и начинается самое интересное. В следующий Новый год взрослому-ребёнку-писателю дед Мороз дарит не игрушечный паровозик и не очередную старинную коллекционную куклу на полку, а те самые носки, которые связали сказочники коты. Писатель надевает их на ноги, идёт, а носки начинают пищать слова. Изумлённый человек обходит в этих носках свою комнату по кругу: раз, два, три… десять кругов… И опля, в его голове уже родилась первая сказка! Он бежит к столу и записывает её. А потом надевает следующую пару носков и так далее, до тех пор пока носки не закончатся.
А сколько именно пар носков подарить писателю, решает сам дед Мороз. Иногда он дарит всего лишь одну пару в год, а иногда приносит сразу целый мешок. А может, и вовсе перестать их приносить, но не потому что ребёнок-писатель плохо себя вёл в этом году. Ну как может себя плохо вести человек, для которого встать со стула — уже большая проблема? А потому что состарился и не различает буковки на клавиатуре, или вместо букв у него получаются одни кляксы, да и ум стал младенческим. Но таким совсем ничего доверить нельзя, не только писать сказки.
Только т-с-с-с… Это наша с вами тайна. Никто не должен её знать!
Раньше голуби жили на скалах. Но это было так давно… Кто их видел и когда: дикие голуби или голуби-предки? Этот мир остался лишь в легендах, которые передаются из уст в уста, то есть из клюва в клюв, и возвеличивают его чуть ли не до голубиного рая. А ещё есть лес — ну, это самый настоящий ад, там стая быстро рассредоточивается, теряется и пожирается хищниками. Лес — главный герой голубиных ужастиков и страшилок. Нет, мы туда ни ногой! Ну и город, деревня — наш дом и кормушка. Засады и тут, конечно, есть, этот мир коварен и опасен, но, зараза, жирен!
Всё живое для голубей делится на три вида: насекомые — наша еда; птицы — мы и прочие махающие крылами; гады ползучие — вся остальная живность, включая и наших непосредственных кормильцев, людей.
А человеческие гнёзда — это террариумы со смотровыми площадками: карнизами-подоконниками. Прилетишь, сядешь и смотришь через стекло на их морды. Кому как, а мне весело! Вон котяра вытаращил свои зенки и смотрит, смотрит, смотрит. И думает, поди, что глазеет в свой аквариум на птичек. Ага! Фиг тебе, ты сам в аквариуме, жирный-прежирный котяра. Сейчас я его поставлю на место:
— А ну давай, делись!
— Чем? — спросил кот, беспомощно перебирая лапами за стеклом.
— Жрачкой!
— Так ты сам, вроде, жрачка, жирный голубь.
— Тебе так только кажется, ты живешь в иллюзии, в постоянном самообмане. Вот, кто те ползучие гады, которые иногда мелькают за твоим стеклом?
— Мои друзья, мои любимые квартиранты. Нет, конечно, не все они любимые. Дед пинаться любит. Но квартирантов же не выбирают!
— А вот и неправда, никакие они не квартиранты, а наши кормильцы. Ну, тебе ещё и хозяева. Твои хозяева. А я свободен. Знаешь, что такое свобода? Ты когда-нибудь видел свободных котов?
— Нет.
К окну подбежала девочка, посмотрела на голубя, захлопала в ладоши и скрылась. Вскоре она появилась вновь, открыла форточку, насыпала на подоконник зерна и стала смотреть, как голубь клюёт. Кот тоже очень внимательно смотрел как ест свободная птица… добыча… охота… рыбалка… — усатый запутался в своих мыслях и прилёг на подоконник внутри террариума.
Тем временем голубь насытился, лицо девочки исчезло, а форточка осталась открытой.
— Пойдём, — кивнула коту птичка. — Я покажу тебе, что такое свобода.
Киска Манюнька (оказывается, это был не кот, а кошка) запрыгнула на форточку, жадно посмотрела на птицу… корм… добычу, спрыгнула на карниз, не удержалась и полетела вниз.
— Такова участь всех ползучих героев, — пробормотал голубь, нахохлился и закатил глазёнки в сытой дрёме.
Он даже не взглянул вниз, чтобы посмотреть, разбился котяра или просто покалечился?
Голубиный мозг такие мелочи совсем не интересовали, он жил с чувством полной уверенности в том, что все кошки, несущиеся на голубей, просто падки на их философские измышления.
Манюнька же, падая с третьего этажа, задержалась на секунду в кустах и опустилась на землю, ободрав бока и левый глаз. Кошка отряхнулась, огляделась. Погуляла маленько — недельку-другую. И, отощав, вернулась к родному подъезду.
— Манюня, нашлась! — закричало лицо смотрящей в окно девочки и выбежало на улицу вместе с телом.
— Любаша! Хозяйка моя, кормилица! — замяукала кошка и бросилась на руки маленькому, но такому любимому человечку.
А в этот момент на смотровую площадку опустился наш знакомый голубь и постучался в родной террариум, требуя зерна:
— Куда подевалась морда кормилицы?
Девочка заметила на карнизе своего питомца голубя и помахала ему рукой:
— Иду, Степаша, иду!
Но, скажу вам по секрету, на самом деле это была голубица, безымянная такая голубиха, потому что не дают голуби друг другу имена. Точно-точно не дают… не уверена… не знаю… а может, и дают.