В начале XX века произошло неожиданное и странное изменение: то, что прежде считалось комическим, стало возвышенным. В стихах Маяковского можно обнаружить все черты комической рифмы, они даже усилились, к ним ещё прибавились другие, сходные, но уже ничего смешного в такой рифме не было. Прежде комизм рождался из неожиданности. Теперь неожиданность ничего смехотворного в себе не таила, – напротив, в ней обнаружился смысл иной, трагический. Уже молодой Маяковский придавал этой внезапности большое значение. В сатирическом журнале «Новый Сатирикон» (1916, № 45) он напечатал вызывающую миниатюру:

Издевательства

Это стихотворение сопровождалось подзаголовком: «Цикл из пяти» (вот что значат, кстати, слова – «…распущу фантазию в пёстром цикле»). Все пять вещей направлены против обывателя, бешенство которого Маяковский вызывал охотно, даже радостно – он в не слишком-то хитроумной перифразе именовал почтенных мещан свиньями («те, кто у дуба… корни рылами роют»). «Рой неожиданных рифм» имеется во всех пяти стихотворениях, начиная с первого приведённого нами. Здесь «цикле – зацыкали» – удивительная по звуковому богатству и глубине рифма, где совпадают три согласных (ц – к – л), которые редко оказываются вместе, а кроме того, внезапности способствует и неравносложность: она ведёт к тому, что первый член рифмующей пары, слово «цикле», несколько растягивается в произношении («цик/ле»), тогда как второй несколько сокращается («зацык[а] ли»). Вторая пара рифм тоже поражает звуковой полнотой и к тому же омонимичностью. «Рою» (дательный падеж существительного «рой») и «рою» (от глагола «рыть») – омонимы. У Маяковского отклонение от омонима – «роют»; но общее впечатление неожиданности и даже занятной омонимичности сохраняется.

Поглядим, каков же «рой неожиданных рифм» в стихотворении этого цикла «Никчёмное самоутешение» (1916); здесь идёт речь о засилии хамства и варварства, воплощённого Маяковским в фигуре извозчика. Первая строфа:

Понятно, что главные слова в этих строках – те, что стоят в рифме. А рифмы – составные, причём в первом случае идёт сначала однословный член, а во втором сначала двусловный:

В первом случае усиливается слитность двусловного члена рифмы («рож её» поневоле произносится как «рожие»); во втором случае посреди слова возникает пауза, рассекающая его надвое («извозчичья» поневоле произносится как «извощи-чья»). Слова, стоящие в рифме, приобретают рельефность; они, так или иначе видоизменяясь, несут могучее ударение, выпячиваются, отделяются от окружения. И неожиданность сопоставлений слов в рифмующей паре, и звуковая деформация слов ведут к выделению из фразы слова как такового. Возникает то, что уже современники молодого Маяковского назвали «поэзия выделенного слова». Вот ещё одна строфа, четвёртая:

Главная рифма и здесь составная: «дуг они – ругани» (другая менее броска, хотя она и необычна: «поят – тупое»).

Слово «ругани», раздираясь пополам паузой («руг/ ани»), сильно подчёркивается – оно взрывает всю строфу (вспомним: «И город на воздух строфой летит»).

В следующем стихотворении цикла, «Надоело», поэт говорит о ресторанных соседях, розовых, жирных обжорах, и у него вырывается отчаянный крик:

Неожиданность рифмы тут обеспечена звуковой глубиной и небывалостью соединения: «понимаете – немая идти»; во втором члене рифмы, слитом из двух слов, лишний гласный; он ослабевает при слиянии, а всё же усиливает неожиданность эффектом неравносложности: «нема(я) идти».

Можно ли сказать, что неожиданность тут комична? «Цикл из пяти» печатался в «Новом Сатириконе», но стихи эти далеко не шуточные: в последнем примере – вопль одинокого отчаяния. Поэма «Флейта-позвоночник» (1915) содержит немало подобных разрывов слова, приобретающих смысл трагический. «Пролог» поэмы кончается строками:

Как деформируется слово «позвоночнике» под влиянием предшествующего сочетания: «ночь никем»! Позвоночник словно перебит пополам, подобно тому, как переломано слово: «позвоноч/нике». А вслед за этим начинается глава I поэмы:

И здесь вторые члены рифмы рвутся, деформируясь под влиянием предшествующих составных: «шагов мну – Гоф/ману», «ад тая – проклят/тая». И далее – столь же выразительно и громогласно:

Слова-рифмы всеми звуковыми средствами выдвинуты вперёд, подчёркнуты, усилены. «Празднично – навзничь» – это очень интересная пара; рифмует здесь «празднич(но) – навзничь», а слог «но» повисает и, можно сказать, перебрасывается в начало следующего стиха:

А «не с кем – Невским» чуть ли не омонимы, сопоставление которых полно глубокого смысла. «Не с кем» – формула одиночества, «Невский» – многолюдный центральный проспект столицы; значит, члены рифмы образуют смысловой контраст и в то же время оказываются в звуковом отношении подобными. Смысловая противоположность при звуковом тождестве – вот чем является эта столь важная для Маяковского рифма.

Рифмы в следующей строфе не менее важны: «бога нет – дрогнет», «глубин – люби». В первой паре разрывается пополам глагол, и его звучание становится образом его смысла: «дрог/нет»; кажется, что «дрогнуло», «содрогнулось» само слово. А ведь речь идёт не о внутреннем переживании, а о геологическом катаклизме, о землетрясении: «…гора заволнуется и дрог/нет». Во второй паре слово «люби!» выделено не только рифмующими звуками, но и синтаксисом; предложение перестроено так, что важнейшие слова даются крупным планом. Вместо: «…а бог вывел из пекловых глубин такую, что перед ней заволнуется и дрогнет гора, и велел…» у Маяковского: «…а бог такую из пекловых глубин, / что перед ней гора заволнуется и дрогнет, / вывел и велел…»

Вследствие перестановок каждое звено фразы оказалось подчёркнутым, особенно же энергичное ударение падает на заключительный приказ: «люби!»

Все рифмы Маяковского небывалые, все они – впервые. Маяковский достигает этого либо слитием никогда прежде не соединявшихся слов («не с кем – Невским», «ад тая – проклятая», «по тысяче тысяч разнесу дорог – судорог», «ведет река торги – каторги», «нету дна там – канатом», «туже и туже сам – ужасом», «нашей ей – на шее»), либо сочинением новых слов, прежде в языке существовавших только как некая возможность – их иногда называют «потенциальные слова» («к двери спаленной – запахнет шерстью паленной», «гупенько – преступника», «голубо – любовь», «выжуют – рыжую», «признакам – вызнакомь», «выник – именинник»), либо звуковым сближением слов неравносложных или не рифмующих между собой по классическим представлениям («уюте – довоюете», «личико – вычекань», «точно – чахоточного», «неладно – ладана», «трупа – рупор», «число – слов»)[24]. При этом Маяковский принимает все меры, чтобы стоящие в рифме слова не только феноменальной по новизне рифмой, но и другими средствами оказались выделены. Вот яркий пример из «Флейты-позвоночника»:

«Ох, эта…» стоит отдельно, потому что рифмует с «хохота» и образует целый полный стих; слово «ночь» тоже стоит отдельно, потому что с него начинается другой стих. «Морда комнаты выкосилась ужасом»: здесь тоже выделено каждое слово – при помощи невероятной, фантастической метафоры, новообразования «выкосилась» и творительного падежа слова «ужасом», которое удлинено паузой, потому что рифмует со слитым вместе «туже сам», – оно звучит как «ужа/сом».

Такова система Маяковского – поэт создал её, как ему самому казалось, на развалинах классического стихосложения. Возможен принципиально другой путь обновления «репертуара рифм» – путь Бориса Пастернака.