Послание Вяземского «К В. А. Жуковскому» привлекло внимание Пушкина; прочитав его в «Сыне Отечества», Пушкин воздал ему должное. В своём кишинёвском дневнике (3 апреля 1821) он записал: «Читал сегодня послание князя Вяземского Жуковскому. Смелость, сила, ум и резкость…» (Правда, далее Пушкин с досадой отмечает: «…но что за звуки! Кому был Феб из русских ласков – неожиданная рифма Херасков не примиряет меня с такой какофонией»[20].) В 1821 году Пушкин мог, видимо, согласиться с Вяземским, а также с Буало, чьи мысли развивает Вяземский в этом послании. Но прошло всего несколько лет, и Пушкин изменился. Не спорит ли он с Буало, не пересматривает ли своей восхищённой оценки послания Вяземского, когда в стихотворении «Рифма, звучная подруга…» (напомним: 1828 год) указывает на две формы рифмы? И ведь обе теперь для Пушкина, видимо, равноправны.

В первом случае рифма «За мечтой моей бежала, / Как послушное дитя»; значит, подчинялась мечте, мысли, была её рабой – рабой разума. Во втором же случае рифма «с нею спорила шутя» – спорила с мыслью, была «свободна и ревнива, / Своенравна и ленива»; значит, была сама по себе и, споря с мечтой, её подчиняла себе. В следующей строфе Пушкин признаётся, что не только управлял рифмой в угоду своим замыслам, но и ей, рифме, покорялся, шёл на поводу у звуков, ставя их порой выше мысли:

Трудно, почти невозможно определить в поэзии Пушкина те места, где рифма шла впереди мысли и где её «резвая прихоть» определила ход стихотворения. Сам он о своём творчестве писал не раз и всегда утверждал, что звуки и слова беспрекословно повиновались его воле:

Или, в гораздо более позднем стихотворении:

Рифмы – навстречу мысли. Но возможен и противоположный случай: мысли – навстречу рифме. Ибо не только рифма «за мечтой моей бежала, как послушное дитя», но и поэт был для неё «любовник добродушный, снисходительно послушный…»

Пушкин был не одинок – его современник, писатель и теоретик литературы Н. Ф. Остолопов, перечисляя разные достоинства рифмы, высказал сходную мысль весьма категорично: «… [рифма] производит иногда нечаянные, разительные мысли, которые автору не могли даже представиться при расположении его сочинения. В сём можно удостовериться, рассматривая произведения лучших писателей»[21]. Другой современник Пушкина, его друг Вильгельм Кюхельбекер, писал в статье, озаглавленной «Поэзия и проза» (1835–1836) и предназначавшейся для пушкинского журнала «Современник» (её не пропустило Третье отделение): «… рифма очень часто внушала мне новые, неожиданные мысли, такие, которые бы мне не пришли и на ум, если бы я писал прозою»[22].

Это – второе направление: поэт, «любовник добродушный, снисходительно послушный», идёт следом за звуком, за рифмой. С развитием поэзии оно усилилось: звук стал важнее, он стал всё более подчинять себе сюжет стихов. М. Цветаева это имела в виду, когда утверждала:

Тонкий и глубокий исследователь художественного слова А. В. Чичерин обобщает опыт новой поэзии, когда пишет о рифме: «…весьма значительна и её роль в движении поэтической мысли. Рифма распахивает неожиданные двери, обновляет, обогащает жизнь образа». Далее А. В. Чичерин поясняет свою точку зрения очень ярким сравнением: «Как в шахматах сопротивление противника, нарушающее прямолинейные планы игрока, порождает в конечном счёте всю оригинальность и всю силу игры, так “искание рифмы”, осложняя поэтический труд, в то же время сталкивает с пути слишком прямолинейного и ведёт к непредвиденным открытиям… При восприятии стиха рифма не только образует отчеканенную звуковую форму, не только вмещает энергию наиболее ударных слов, но и расширяет смысловые связи, не стесняет, а, напротив, делает более вольным движение идеи»[23].

Замечательный парадокс: стеснение ведёт к вольности, затруднённость – к открытиям, формальное техническое препятствие – к обновлению смысла, к игре мысли, а в целом – к более сложному содержанию. Этот «парадокс рифмы» предсказал Пушкин; ведь именно он начертал для рифмы два пути, которые и стали путями её дальнейшего движения в русской поэзии. В первом случае рифма удовлетворяла ожидание, во втором нарушала его. Поговорим о первом.