ГЛАВА ПЕРВАЯ

Они шли на юг по хрупкому насту с винтовками и небольшими узелками за плечами. Много ли у лесоруба имущества! Ветер швырял им в лицо пригоршни колкого снега.

Холодный вечер незаметно перешел в ночь.

Инари шел впереди других. Он пригибался, изо всех сил нажимал на палки, отталкивался, выпрямлялся и рывком выносился вперед.

Инари увлекало это ритмичное непрерывное движение. Он слышал за собой горячее дыхание идущих на лыжах товарищей, шуршание и поскрипывание лыж.

Белые мохнатые хвойные лапы нависали над дорогой, задевали Инари. Он вздрагивал, оглядывался и видел, что ушел от товарищей далеко вперед. Он останавливался и нетерпеливо ждал, пока подтянутся остальные. И они подтягивались: и Унха Солдат, Каллио, Сунила и другие.

Сара не хотел отставать от своих молодых приятелей.

Медный Котелок догнал их, когда они уже уходили с лесоразработок; только к вечеру удалось ему разыскать свои лыжи, в общей сутолоке захваченные в обоз. Здесь был еще молодой лесоруб и много других, знающих друг друга по именам.

И всех их подняло с места одно и то же чувство и объединила и направила одна воля.

Через двадцать пять километров устроили короткий привал.

Холодная хвоя не хотела разгораться, от нее шел плотный дым:

— Здорово устал я, ребята, — пожаловался Сара.

— Что ж, оставайся у костра, жди обоза, — посоветовал ему Инари.

Но Сара обиделся и замолк.

— Вот бери пример с Айно, она хоть женщина, а в строю идет.

Айно-стряпуха действительно оставила своего трусоватого мужа с лошадью в обозе, а сама взялась за винтовку.

— Пусть не ругают нашу семью, один из нее с винтовкой.

Лесорубы засмеялись.

— Здорово лес шумит, ребята!

— Должно быть, недавно метель была, ни одного следа не видать.

— Партизаны, вперед!

Привал окончился, и снова они все быстро пошли по узкой заметенной тропе на юг.

Через двадцать километров первое небольшое селение.

Они шли быстро, и время шло с ними рядом, они собирались достигнуть селения около рассвета.

Горячее дыхание ледышками оседало на их шарфах, и, хотя им было жарко, кончики ушей покалывало тысячью острых иголок.

Инари не умел найти сразу для своей роты ровный и спокойный шаг. Он сам шел вперед. Если бы Инари чаще оглядывался назад, если бы не забывал о том, что не всякий ходит на лыжах так же быстро, как он, то привел бы к деревне своих ребят не на таком выдохе, не такими ворчливыми, и, может быть, они пришли бы даже раньше. Не пришлось бы каждые пять километров подолгу стоять и поджидать растянувшуюся по снежной равнине вереницу.

Почти перед самой деревней Инари заметил пламя ракатулета.

У огня были лесорубы с соседних лесоразработок. Их вел Сунила… Семнадцать человек. Отряды соединились.

Инари, взяв с собой Каллио, отправляется снова вперед.

Они взбираются на невысокий, занесенный снегом, поросший лесом холм. Вот чернеют разбросанные кубики строений. И Каллио почему-то кажется, что они живые и движутся. Он протирает глаза. Чепуха, домики стоят, как стояли, как положено им от века.

— Спать очень хочется, — немного стыдясь непозволительной слабости, говорит Каллио.

— Через часок-другой отдохнем, — успокаивает его Инари.

Ему не верится, что сам-то он не спит почти двое суток.

«Как это может быть, — усмехнулся он, — голова-то у меня совсем свежая!»

И, оттолкнувшись палками, он пошел вниз, на селение. В темноте снег обманчив, как при ярчайшем солнечном свете, когда теряют свои очертания все овраги, балки, выбоины и нанесенные на пенек пуховые снега сугробов. И тогда, если ты спокойно оттолкнулся и пошел по мягкому склону вниз, не миновать тебе неожиданностей. Легкая тень окажется глубокой канавой, через которую неожиданно пронесут тебя легкие лыжи, блеск луны на снегу встанет бугорком, с которого надо прыгнуть; берегись, постарайся устоять на ногах.

Вот и сейчас лыжи несут Инари и Каллио вниз по склону, и они пригнулись, им приходится приседать и выпрямляться, встречая снежный рельеф совсем не таким, каким он лежал перед ними всего четверть минуты назад. Да и сам скат гораздо больше. Но вот он окончился.

Инари и Каллио круто затормозили у самого въезда на улицу. Впрочем, только название было, что улица. Но здесь начинался телеграф. Товарищи остановились перевести дух и оглядеться. Затем совсем спокойно, как обыкновенные путники с севера, которые торопятся успеть к навигации на Саймский канал, они пошли по деревне, не обращая внимания на проснувшихся собак.

Так прошли они через всю деревню к другому ее концу.

От одного домика, ничем не отличавшегося по виду от других, начинали свой торжественный ход телеграфные столбы.

Товарищи прошли через всю деревню и вышли на дорогу. По дороге прошли они метров полтораста, и тогда у телеграфного столба Инари остановился. Столб пел свою заунывную тонкую песню.

— Дай топор, — попросил Инари, и Каллио вытащил из-за пояса свой топор.

Инари примерился и стал подрубать стоящую у самой дороги стройную высокую сосенку.

При температуре ниже 30 градусов по Цельсию звук глохнет около самого топора.

Хоть бы краешком уха подслушать, о чем летят телеграммы по телеграфному проводу: объявило ли уже правительство Суоми войну Советской России, какие дела на фронте, что слышно в Хельсинки и как шевелятся ребята на предприятиях. Но столб пел по-прежнему только свою тонкую, жалобную, тоскливую песенку.

Инари быстрыми ударами отделил от ствола тонкие смолистые ветки. Затем высоко поднял легкую сосенку над собой, раскачал и обрушил на тонкие нити проводов.

Провода, как паутина, разорвались и тугими, негнущимися кусками пошли книзу.

— Это от мороза, — сказал Каллио.

Телеграфная линия теперь кончилась на двадцать два километра южнее. Никто не мог дать знать военным властям о приближении красных партизан.

— Теперь иди и скажи Унха, что деревню можно занимать; пусть пошлет ко мне двух часовых.

Каллио пошел к отряду, а Инари, снова оттолкнувшись палками, пошел в сторону от дороги; он шел сейчас не торопясь, и в тяжелой медлительности его движений уже видна была усталость. Больше всего сейчас его, казалось, волновало то, чтобы его след — обе лыжни — оставался отчетливо виден на не тронутом еще снегу. Пройдя метров с двести, он повернул и пошел к дороге по своему следу обратно. Он пересек дорогу и прошел метров двести в другую сторону и затем возвратился к месту, где его оставил Каллио. Когда минут через пятнадцать к нему подошли двое часовых, он сказал им:

— Приказываю вам следить, чтобы никто из селения без моего разрешения не вышел. Пройдите потом рядом с проложенным мною следом и проследите, не пересечен ли он в каком-нибудь месте. Если пересечен, немедленно дать знать мне.

И он, отдав распоряжение, повернулся и пошел в деревню.

— Где снег, там и след, — сказал Сунила и вместе с другим лесорубом-партизаном вступил в первый караул. — Не забудь прислать нам поскорее смену! — крикнул он уже вдогонку Инари.

У домика, откуда начинался еще полчаса тому назад телеграф, его встретил Унха и жестом пригласил внутрь.

Портрет Свинхувуда, изодранный японским штыком, валялся на полу.

Когда Инари вошел в жарко натопленную комнату, где беспомощно стоял на столе телеграфный аппарат, духота окружила все тело, сжала сердце. Он быстро, как будто боясь забыть, говорил Унха:

— Первое — не забудь послать смену часовым, второе — обыщи деревню и конфискуй оружие. Объяви крестьянам, торпарям, всем, у кого есть лошади, что лошади мобилизованы на перевозку грузов и фуража до следующей деревни за плату, справедливую, конечно, ну и объясни, разумеется, всем, кто мы такие и чего хотим.

Это только самому Инари так казалось, что он отдает быстрые и точные распоряжения.

Унха же с трудом разбирал медленную, заплетающуюся речь.

Часы глухо, откуда-то издалека, пробили шесть часов.

Дослушав до конца все распоряжения и не чувствуя ног от усталости, Унха спросил, сколько времени дается на привал, и, услышав в ответ: «Шесть!», отрапортовал по-военному.

Рапорта Инари уже не слышал, он спал.

Унха вышел из дому и, разбив партизан на смены, пошел выполнять нелегкие поручения Инари.

Когда Инари очнулся, часы явственно и хрипло пробили десять.

«Однако долго я спал, надо дать отдохнуть и Унха».

На столе перед ним лежали кольт, винтовка русского образца, старая берданка, один охотничий винчестер и кучка патронов.

— Неужели так мало? — изумился он и посмотрел под ноги на пол.

На полу вповалку спали партизаны.

— Устали, — сказал Инари и вышел. На крыльце он едва не столкнулся с Унха.

— Это все оружие?

— В деревне, да. — И заметив недоверчивый взгляд товарища: — Видишь ли, многих мужчин с оружием просто нет сейчас в деревне, они в лесу, на охоте и на разработках. Потом в километре отсюда, в стороне, усадьба Пертула. Там, наверно, есть оружие. Но пока ты спал, я не решался идти туда. Остальное все в порядке.

— Тогда иди сейчас же спать, через два часа мы выходим.

Инари разбудил Каллио и еще двух ребят. Они сразу вскочили. Айно тоже увязалась за ними.

— Ты бы отдохнула еще, ты ведь женщина.

— Женщине меньше спать надо.

И она пошла с ними.

Морозное солнце ослепляло, и снег блестел как зеркало.

— Хорошо бы нам с тобою, Каллио, синие очки на нос.

Под солнцем снег твердел, и было легко идти. Не успели они оглянуться, как огромные хозяйские собаки окружили их с густым лаем. Они спокойно прошли через двор и, миновав пристройки, подошли к усадьбе.

Навстречу им метнулась какая-то старуха.

— Что вам надо?

— А мы сами скажем хозяину, — ответил Инари и распахнул дверь.

За ним протискались и остальные.

Пройдя две пустые, богато убранные комнаты, они вошли в большую светлую комнату.

На качалке сидел, слегка покачиваясь, худой, остролицый, гладко выбритый и совершенно лысый старик. В мягком кресле против него сидела полная седеющая женщина, по всей видимости жена, и читала вслух какое-то письмо.

Чтение прервалось.

Хозяин и хозяйка вопросительно глядели на вошедших.

Инари резко отрубил:

— По приказанию начальника первого красного батальона партизан-лесорубов Похьяла мы произведем сейчас у вас конфискацию всего наличного оружия.

Недоумение не сходило с лиц хозяев.

— А где ленсман? Где ордер на это незаконное изъятие? Или, может быть, мы уже объявили войну руссятам и оружие нужно активистам? Тогда я сам с удовольствием подарю его без конфискаций.

— Плюю я на твоих активистов, — не мог сдержать своего гнева Инари.

Хозяйка засуетилась и, бестолково тараторя, стала снимать со стены старинное и охотничье оружие. Выше висели ветвистые рога оленей и лосей.

Тут она взглянула на своего мужа и сразу замолчала. Тридцать лет прожила она с ним бок о бок, душа в душу, много пришлось ей увидеть от него и хорошего и плохого, но никогда до этой секунды она не могла бы себе даже в дурном сне представить, что у ее мужа может быть такое злое лицо, такое искривленное непереносимым презрением и ненавистью лицо. Она замялась и остановилась.

— Давай настоящее, боевое оружие! — крикнул Каллио.

И хозяйка, виновато взглянув на мужа, затрусила в соседнюю комнату, в кабинет мужа, и, открыв широкий ящик письменного стола, вытащила из глубин его новенький, полированный браунинг и три обоймы. Она положила принесенное осторожно на край стола.

Инари дал знак партизанам, и они сгребли отобранное оружие в охапку. И чем больше волновалась и суетилась хозяйка, тем, казалось, спокойнее и злее становился хозяин. Длинные костистые пальцы его как будто были впаяны в ручки качалки.

В это время в комнату вошел человек. По одежде и по манере держать себя сразу можно было в нем узнать батрака. Правда, для батрака он держался немного независимо, чтобы не сказать — диковато.

— Куда херра прикажет погнать оленей теперь? — вежливо кланяясь, с чувством собственного достоинства обратился он к хозяину.

Но хозяин, казалось, стал глух и нем. Поэтому человек все так же вежливо, но уже с нотками недоумения в голосе повторил свой и так ясный вопрос. Однако хозяин продолжал молчать.

— Сейчас здесь нет херра, руова, нет хозяина, нет хозяйки, а есть революционные лесорубы, красные партизаны Похьяла. Вот он тебе и не отвечает, — объяснил странное поведение хозяина Каллио.

— Больше нет оружия? Честное слово? Мы сожжем усадьбу, если вы соврали нам, — громко говорил Инари.

— Да, ей-богу, нет, клянусь вам! — торопливо божилась хозяйка.

Инари повернулся к хозяину:

— Так нет?

Скорее можно было назвать змеиным шипением, чем человеческим голосом, голос хозяина:

— Номер браунинга у меня записан!..

— Не убивайте его! — истошно взвизгнула хозяйка и повисла на Инари. — Честное слово, ей-богу, больше оружия нет, топоры только.

Инари оттолкнул женщину.

— Топоры у нас есть! Идемте, ребята!

— Как же с оленями! — продолжал недоумевать пастух.

— Гони их куда хочешь, хоть ко всем чертям, — разрешил Каллио, нагружаясь оружием.

— С каким удовольствием, ребята, я бы вам олений окорок запекла, — мечтательно сказала Айно. — С такой поджаренной, хрустящей корочкой — просто объедение.

У Каллио и Инари чуть было не потекли слюнки.

Все вышли на улицу.

Солнце отражалось в каждой снежинке.

Восходящие к небу дымки казались желтыми. Из хлева усадьбы вышел пожилой человек и спросил у Инари:

— Можно мне идти с вами?

— А ты кто?

— Батрак в усадьбе.

— Возьми расчет и иди.

Ему дали ружье помещика, и он встал в строй первой роты.

В деревне ребята пошли отогреваться по избам. На дворах крестьяне ладили сани и поили лошадей.

Инари пробежал вдоль своих следов у границы деревни. Пересечений не было. Никто не ушел на юг.

Нигде еще не знали о событии, захватившем Похьяла.

Из деревни ушли все-таки только в три часа дня.

Сара устал больше других, и поэтому Инари оставил его в домике телеграфиста, поручив ему стеречь захваченное оружие и передать главным силам — начальнику снабжения Олави.

Сара должен был также передать Коскинену записку с торопливым докладом, неразборчиво нацарапанным Инари, обо всем, что случилось в первой роте. Он писал, что дела идут отлично и перед деревней Куолаярви он остановит роту и будет ждать распоряжений командира.

В Куолаярви ведь большой гарнизон.

Сара остался, гордый выпавшим на его долю поручением. Честное слово, он чувствовал себя в эти дни человеком гораздо более важным, чем когда бы то ни было. И как это ни странно, ему казалось, что он больше знает, чем всегда, больше умеет и больше значит. Да вот, например, сейчас ему поручено, и по заслугам, охранять ценное отобранное оружие. Он должен передать секретное письмо начальнику всех смелых людей севера.

Ты не ошибся, товарищ Инари, старый Сара поручение выполнит.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Снова шли парни по дороге на юг, и опять впереди шел Инари. Новое селение, новая остановка всего через двадцать два километра, там привал до раннего утра. Если хорошо идти, то можно, пожалуй, засветло быть в Коски.

Приятно и весело идти вместе такой гурьбой.

Даже холод как-то меньше щиплет. К тому же приятели указывают друг другу на побелевшие от ветра щеки, носы, уши и помогают оттереть их снегом. Да еще натрут так, что после с полчаса горит лицо.

Так идут они скользящим шагом. И бегут навстречу телеграфные столбы, стянутые тонкими металлическими нитями, но тока нет — линия порвана.

Они прошли всего пять километров, когда повстречали сани. Парень изо всех сил гнал лошадь и хлопал все время в ладоши, чтобы хоть немного согреть руки. Когда его сани поравнялись с Айно, она крикнула:

— Остановись!

Сани замедлили свой бег и, попав в густую толпу лыжников, остановились.

— Есть оружие? — спросила Айно.

— Есть!

— А ну покажи!

И парень с гордостью извлек из глубоких своих карманов новенький браунинг.

— А ну отдай!

— Ну, это ты брось шутить, — рассердился парень.

— Ребята, да это сын нашего управляющего, щюцкоровец, — узнал его только что примкнувший к отряду батрак.

— Отдай браунинг, а то потеряешь! — прикрикнул Сунила.

Сани со всех сторон окружили лесорубы. Хлестнуть по лошади и пронестись мимо не было теперь никакой возможности. Да и была ли она раньше? За плечами лесорубов винтовки. Откуда они их получили? Может быть, объявлена мобилизация, о которой было столько разговоров?

— Граждане, у меня ведь есть официальное разрешение на ношение оружия.

— Ну и оставь его при себе.

— Официальное разрешение мы у тебя не отнимаем, — сказал Инари, беря из рук растерявшегося парня браунинг.

— Вперед, товарищи!

И они снова пошли вперед.

— Но где же я теперь достану оружие? — крикнул сын управляющего с саней.

…Первая рота партизанского батальона лесорубов Похьяла продолжала свой путь.

Они подошли к деревне вместе с сумерками.

Снова отряд остановился в километре от жилья.

Снова Инари взял себе в помощники Каллио, и они вместе пошли через деревню.

Деревня эта была гораздо больше, чем первая. Вот они прошли мимо лавочки и харчевни, куда всего несколько дней назад заходили Олави и Лундстрем со своим драгоценным грузом. Вот в окне почтового отделения погасла лампочка. Вот медлительно зажигаются уютные огоньки в обледеневших оконцах высоких бревенчатых северных изб.

К стенам прислонены высокие лыжи. Старожил, возвращаясь к себе домой, топчется на крыльце, стряхивая с кеньг снег, перед тем как взяться за дверное кольцо. Нежно блеют овцы в хлеву.

Вот идут по улице и степенно разговаривают между собой две высокие нейти.

Ну как не поклониться им, таким здоровым и приветливым!

А вот и сугроб, превращенный детворою в горку. Детишки расходятся сейчас по домам, волоча за собою саночки. Вот и мать с крыльца подзывает свою дочку.

— Пора домой!

Уже опустились на землю зимние сумерки.

Вот в такие же сумерки, когда снег смешивался с мглою, а руки в мокрых варежках краснели и деревенели, и только что прокатился с горки так, что захватывало дух, а санки набок, слышался голос матери, звавшей домой. А что было доброго дома?

Вот опять над миром идут сумерки, и дети расходятся по домам.

— Хорошие у нас матери, Инари, — мечтательно говорит Каллио.

— Что? — Инари думал о чем-то другом, своем. — Ах да!

Чтоб найти подходящую сосенку, на этот раз надо сойти с дороги, отступить немного в лес.

А, вот она!

Инари размахнулся, неважно сейчас, что не под корень. Не экспортная древесина, слава богу. Три взмаха, достойных такого лесоруба, как Инари, — и она рушится, эта сосенка, взметая в своем падении тысячи тысяч снежинок.

Раз — отлетает одна ветка, два — нет другой. Инари подымает деревцо и валит его на провода.

И повторяется все, что было вчера. Провода падают вниз, Каллио отправляется дать знать отряду о том, что можно входить в деревню и послать часовых, Инари наносит лыжный след метров на триста вправо и влево от дороги. Потом ему две или три минуты приходится ждать человека. Вот он первый — молодой лесоруб, его так и прозвали — Молодой, вот и второй, неразлучный с медным своим котелком.

— Смотрите за следом, товарищи партизаны!

— Будет исполнено, товарищ командир.

Инари идет обратно по дороге.

Стоянка восемь часов. Выход в середине ночи.

Можно будет часика три, даже четыре поспать.

Он подходит к лавке-харчевне и слышит пронзительный голос хозяйки. Она кричит откуда-то сверху служанке своей:

— Марта, что это такое, к нашим дверям поставили часовых?

— Давно бы пора так, — со злобой шепчет девушка, и шепот ее слышит Инари. Затем уже громко: — Да, сударыня, поставили!

— Кто?

— Не знаю, сударыня.

— Это безобразие!

Девушка не отвечает. У самой двери харчевни Инари опять встречается с Унха. Они входят внутрь. Несколько вооруженных лесорубов их опередили. Унха подходит к столику и берет неприхотливое меню.

Стакан кофе — одна марка.

— Где, черт побери, этот спекулянт, хозяин? Пусть порадует кофейком революционных лесорубов.

А вот и хозяин. Он испуган неожиданным, небывалым нашествием вооруженных лесорубов. Надо обезопаситься, и он хватает трубку телефона и судорожно вертит ручку. Ему нужен соседний пункт. Ему нужен ленсман. Но чем быстрее вертит он ручку, тем веселее лицо Инари.

— Молодец, верти быстрее, сильнее верти, может быть, дозвонишься до рая.

Тогда хозяин понимает: ему ни до чего не дозвониться, он смешон, и сразу изменяется в лице. Даже сама фигура, наклон корпуса уже не те, что секунду назад, уже дышат притворным доброжелательством.

— Пожалуйста, пожалуйста, — хлопочет он. — Вы говорите, лесорубы севера восстали? Прекрасно, прекрасно, я сам когда-то, еще не так давно, был лесорубом. Знаете, я давно уже в душе удивлялся, почему все наши парни не восстают. Такие мизерные заработки невозможно дальше терпеть. Вот вы улыбаетесь моим словам, а подумайте и поймите, что плохой заработок вальщика и возчика в первую очередь отражается на нас, так сказать, придорожных рестораторах. Ведь ваши заработки и нас кормят. А ребята в последнее время больше пустым кофеем — не то что без обедов, а просто и без закусок пробавляются. Это больше всего ударяет по нашему карману. Заработки совсем ничтожны. Вот, может быть, война немного подымет заработки.

Тут Унха уже не мог вытерпеть:

— К черту войну! Мы против войны, к черту войну!

Трактирщик на секунду опешил, но сейчас же опомнился:

— Да присаживайтесь, ребята, за столики! Эй там, живее, живее несите кофе! — захлопотал он.

За перегородкой раздались невнятные шорохи и голоса:

— Сейчас будет готово.

— Вы не смотрите на это меню, что там написано марка стакан. С этой минуты он стоит всего лишь пятьдесят пенни. — И хозяин вопрошающе, с боязнью оглядел переполнивших до отказа комнату лесорубов.

«А вдруг совсем ничего не заплатят? Я на их месте, пожалуй, ни полпенни не заплатил бы. Заработки ведь и на самом деле плевые».

— Полмарки так полмарки, — сказал разомлевший от тепла Каллио, — только гони скорее сюда свою бурду.

— Не бурду, а самый лучший сорт кофе, — предупредительно хлопотал хозяин.

Если они заплатят за съеденное, то он получит еще по десять пенни со стакана.

— Мы будем спать здесь у тебя в помещении, — распоряжается Инари. — Другую часть ребят надо устроить на почте, остальные сами найдут себе место в натопленных крестьянских домах.

Земля торпарям и арендаторам без всякого выкупа — вот что услышат сегодня вечером торпари, батраки, малоземельные и маломощные. И сильнее забьются сердца, и отныне никакой закон сейма не укротит их желания. И еще услышат крестьяне, что надо готовить лошадей и сани для повстанцев — на перегон до другого села. Правда, ребята говорят, что это будет хорошо оплачено. Но вот самый богатый и умный человек в деревне, весь в морщинах, как черепаха, Вайне Мойнане говорит, что во время войны и восстаний только обещают платить, а про расчет-то и забывают.

— Что ты, не веришь честному слову? — укоризненно спрашивает его Медный Котелок.

И конечно, он должен был замолчать. Честное слово, этим не шутят.

Инари сладко спал, сидя на стуле, опустив голову на руки, безжизненно лежавшие на столе.

Около его ног складывали конфискованное в деревне оружие. На груде оружия для охоты на медведей лежали два небольших револьвера.

В комнату входили и выходили партизаны, стучали, переставляли столики, складывали оружие.

Инари спал без просыпу. Он выключил себя из жизни ровно на три часа. Сейчас командует Унха, через три часа он, Инари, снова примет команду. А сейчас он спит, не ощущая своих свинцом налитых рук и ног.

Караулы расставлены. И все в порядке.

Каллио засыпает рядом с другими парнями, полегшими вповалку на полу харчевни. Лампы горят вовсю. Сегодня ночью их жгут, не жалея керосина. Малиновая куртка Сунила подостлана под голову.

Инари спит, опершись на стол. Каллио вспоминает, как весною он вместе с ним отправлял в дорогу по реке бревна с лозунгами и как заливались тогда птицы. Он улыбается.

«Слава богу, сразу всех своих товарищей нашел. Инари, и Сунила, и Олави — все они молодцы». Каллио засыпает с блаженной усталой улыбкой. Он ошибается: он нашел не только товарищей своих — в эти дни он нашел самого себя.

Инари вздрогнул, проснулся и посмотрел на круглые часы, висевшие на стене. Он проснулся минута в минуту, точно в назначенное время. Около него сгрудилось кучей конфискованное оружие; на полу спали партизаны.

«В следующий раз надо будет приказать ставить винтовки в козлы», — подумал Инари и вышел на улицу. Он быстро умылся снегом и по ночной улице направился проверять посты.

Он шел, прячась в тени домов и изгородей, чтобы перед часовым предстать совсем неожиданно. Вдруг он услышал, как заскрипела и стукнула дверь рядом с почтовой конторой. Он остановился, прислушался, вгляделся. Было совсем темно. Инари с трудом разглядел движущуюся тень. Она сбежала с крыльца, нагнулась, надевая лыжи, и быстро пошла по дороге. Инари двинулся за нею, стараясь оставаться незамеченным.

Теперь он видел, что это была женщина.

Незнакомка, миновав последние строения, свернула на дорогу, ведущую на юг.

«Зачем она ушла тайком в такую холодную ночь?» И Инари спешил за нею.

Сейчас она подойдет к сторожевому посту, и тогда все выяснится.

Было так морозно, что даже не скрипел снег.

Женщина торопливо идет по большой дороге. Инари издали следит за нею. Вот она подходит к часовым и останавливается.

Отлично, дальше ей не пройти. Инари замедляет ход.

Между часовым и женщиной завязывается оживленный разговор. По интонациям и отдельным долетающим словам Инари кажется, что женщина о чем-то просит часовых.

Он еще замедляет свой шаг, но вдруг сразу отталкивается двумя палками и выносится на середину дороги. Он ускоряет шаг.

— Как вы смеете выпускать кого-нибудь из деревни! — кричит он полным голосом, проносясь мимо вздрогнувших от его неожиданного появления и окрика часовых.

— Остановись, женщина! — кричит он.

Но женщина не хочет останавливаться, наоборот, она ускоряет свой ход.

— Один за мной! — сердито кричит Инари часовым.

Один из часовых срывается с места и идет вслед за своим командиром.

— Остановись, женщина! — еще раз кричит Инари. — Стрелять буду!

Но женщина не хочет останавливаться, она надеется на свое умение бегать на лыжах, на непроницаемость зимней темноты.

Инари с силой отталкивается палками, набирает в легкие воздух и рвется вперед. Неужели он позволит обставить себя?

Часовой остановился. Сорвал из-за плеча винтовку. Приложился.

Темноту разорвал желтый огонь выстрела. Один. Другой.

— Остановись, убьем!

Женщина замедлила шаги и через секунду-другую совсем остановилась.

— Могла бы и дальше бежать, дура, — выругался подскочивший к ней Инари, — все равно настиг бы!

Затем он сразу перешел на официальный тон:

— Куда вы, сударыня, изволили уходить ночью из деревни?

— В соседнее село.

— Зачем вы ушли туда поздно ночью?

— Чтобы прийти засветло.

Зачем же ей понадобилось идти в соседнее село?

Нет, пожалуйста, пусть повернет лыжи обратно. Да, они идут с ней обратно. Она в соседнее село раньше чем послезавтра не выйдет. У нее неожиданно заболел отец? Она об этом узнала по телефону, за полчаса перед тем, как они разорвали телефонное и телеграфное сообщение? Она знает, что это именно они прервали сообщение? Почему она не остановилась на его окрик? Думала, это шутка. Чем она занимается? Здешний почтовый агент.

— Дорогая моя, я ручаюсь вам, что папаша ваш умрет, не повидавшись с вами, если вы не будете выполнять наши распоряжения!

Инари приказал одному из часовых немедленно отвести барышню и запереть ее до отхода первой роты в чулан при харчевне.

Когда конвоир увел арестованную, Инари обрушился на часового.

— Какое право имел ты нарушить приказ и выпустить из деревни человека?

— Это была женщина, товарищ Инари.

— Хоть бы сам бог. Ты должен был задержать его и доставить ко мне.

— Но у нее умирает отец, и она так жалобно просилась, чтобы мы ее отпустили!

— Ты нарушил точный приказ. Ты первый раз в руки взял оружие?

— Первый, товарищ командир.

— Тогда слушай. На первый раз неисполнение приказа прощаю. В следующий раз расстреляю. Записываясь в отряд, ты знал о нашей дисциплине.

И Инари пошел по дороге в деревню. Потом он вернулся и подошел к часовому.

— Больше никого не выпускали из деревни?

— Нет, товарищ командир.

— Линию-след осматриваете?

— Каждые полчаса, товарищ командир.

— Ну так знайте, эта стерва состоит в «Лотта Свард». Она подняла бы тревогу в селе среди шюцкоровцев и гарнизона. Они бы устроили на дороге засаду, и мы попали бы в настоящий капкан. Нас могли бы перестрелять как куропаток из-за этой девчонки. Пень, вот кто ты!

Выругавшись, Инари пошел проверить, пересечен ли лыжный след. Когда, убедившись в целости проложенной им лыжни, он уходил в деревню, второй часовой уже был на своем посту.

Молодая почтарша чувствовала себя в кладовке харчевни очень неважно. Правда, было тепло, но темнота хоть глаз выколи, прилечь не на что, одни некрашеные доски пола.

Она злобно ощупала в темноте на груди эмалированный значок своей организации. Надо же было ей нацепить его перед выходом из дома! Если бы не было этого значка, возможно, что этот третий тоже пропустил бы ее. Она великолепно видела, какими глазами он смотрел на этот значок.

А ей уже казалось, что слава великой патриотки, героини Суоми, осенила ее.

И вместо этого быть так глупо запертой в чулане вместе с мешком соли, с сахаром, кофе, мукою и крысами.

Господи, сделай так, чтобы здесь не было крыс! Во всяком случае, когда жених ее, Каарло Пертула, вернется из Карелии, он ее будет еще больше уважать за то, что она протомилась в плену у этих красных. Интересно, сколько времени они продержат ее в этом чулане? Поручик Лалука, наверно, узнает скоро про этот бунт, явится сюда, восстановит порядок и выпустит ее на волю. Все равно она будет тогда героиней, и он не осмелится приставать к ней, как всегда. Они, наверно, обыскивают сейчас ее квартиру. Что они там могут найти?

Только бы, не дай господи, не дорвались они до ее коллекции марок. Ведь эти лесорубы не в состоянии понять всей ценности того, что собиралось с таким трудом и рвением. Особенно эти уникумы: медведь, идущий на задних лапах на фоне северного сияния, — карельские марки[17]. Разных достоинств и разных цветов. Синего, зеленого, желтого — только, избави бог, не красного. Вот они идут, эти разноцветные медведи на задних лапах, по снегу, над ними горит северное сияние, а рядом с ними жених ее Каарло Пертула, и несут каждый по альбому с редчайшими марками. Все это ей, уважаемому члену патриотической женской организации «Лотта Свард».

— Нейти, можете идти на службу, — разбудил ее незнакомый женский голос.

Она открыла глаза. В небольшую дверь проникал серый утренний свет. Она почувствовала всем своим телом жесткость прямых некрашеных досок пола, почувствовала, что ей жарко, что спала не раздевшись, и, сразу все припомнив, вскочила на ноги.

Идти на службу. Значит, это нелепое наваждение сгинуло. Если бы она не находилась сама сейчас в этой тесной и темной конуре, можно было бы все случившееся считать дурным сном. Итак, начался новый день. Она пойдет на службу, и все объяснится.

Нейти, почтовый агент, вышла из каморки в комнату харчевни, и сразу ей стало ясно, что дурной сон продолжается.

На табурете у стола, зажав между колен винтовку, сидел молодой лесоруб. Та женщина, которая ее сейчас разбудила и выпустила, тоже была вооружена винтовкой. На полу в углу лежало аккуратно сложенное конфискованное оружие.

Айно и Молодой были оставлены Инари для того, чтобы передать Коскинену это оружие, а также новый рапорт, в котором Инари, между прочим, сообщил, как он думает поступать дальше.

Захватив два небольших хутора в десяти километрах от районного центра, он намеревался подождать вторую роту для совместных действий. Поэтому он просит вторую роту особенно долго не задерживаться в деревне и, оставив в ней обоз и третью роту, как было вначале условлено, идти на соединение с ним к этим хуторам.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Через три часа в деревню вошли головные лыжники второй роты партизан.

Первая рота в это время после одного привала подходила уже к хуторам.

День выдался серый. Скрывавшие солнце кучевые облака сизыми тенями плыли над оснеженными лесами.

Около самых хуторов партизанам встретились сани. Седок погонял свою малорослую сильную кобылку, и она бойко бежала по дороге; залихватски заливались бубенцы: мол, смотрите, кто едет!

— Стой! — загородили ему партизаны дорогу.

Он, недоумевая, остановил кобылку.

— А ну слезай, — сказал Инари и остановился.

Где встречал он этого человека? Он встречал его совсем еще недавно и вот сейчас не мог вспомнить ни времени, ни места.

Вылезая, седок взглянул на Инари и тоже как будто что-то припомнил.

— Фамилия? — спросил Инари.

Но фамилия ничего не сказала ему.

— По какому праву вы задерживаете меня и обыскиваете? — начал кипятиться седок.

Из кармана теплого полушубка Каллио выудил большой потертый браунинг.

Оглядевшись и увидев вокруг себя одних только вооруженных лесорубов, задержанный угрюмо замолчал.

— Чем занимаешься? Куда едешь?

Он решительно не хотел отвечать.

— Тогда обыщи его, Сунила, — приказал Инари, — посмотрим, какие при нем бумаги.

Сунила нашел во внутреннем кармане полушубка два больших казенных конверта с круглыми сургучными печатями, но еще прежде, чем Сунила отдал их, Инари, взглянув на казенные печати, хлопнул себя ладонью по лбу и весело сказал:

— Здравствуйте, господин ленсман!

Он вспомнил: этот ленсман арестовал его вместе с Олави на озере. Этот ленсман тащил их как самогонщиков на суд. А бедняга Лундстрем в это время один чуть совсем не погиб.

— Здравствуйте, господин ленсман!

Ленсман, одетый сейчас не по форме, вздрогнул и, стараясь припомнить, где они встречались, не отвечая на приветствие, испытующе поглядел прямо в глаза Инари: что он знает еще?

— Вот мы и поменялись местами. Теперь извините, не вы меня, а я вас арестую. Можете своими глазами убедиться, что я не самогонщик.

Теперь и сам ленсман припомнил и свой осенний поход по болотам, и то, как скрылись из-под самых рук правосудия эти ребята, против которых, правда, не было прямых улик.

Инари взял из рук Сунила оба конверта.

На одном печати были уже взломаны, и он был вскрыт.

Это было совершенно секретное сообщение о том, что в Похьяла в связи с общим положением и с деятельностью социалистической рабочей партии возможно появление опасных смутьянов, агитаторов «руссят». Этих агитаторов нужно при поддержке местных патриотических организаций и шюцкора при первом же подозрении арестовывать и немедленно препровождать в указанные пункты.

— Вот возьми и препроводи нас, — усмехнулся Инари, — мы все агитаторы.

Сунила, схватив лошадь за удила, хотел повернуть сани. Кобыла косилась, поводила ушами и не слушалась чужого человека.

— А ну, поверни ее, поедешь назад, — приказал Унха.

И ленсман, не споря, повернул сани.

Второй пакет не был еще распечатан. Адресован он был тоже ленсману, но печатей на нем было больше, и они казались очень внушительными.

Инари задумался над конвертом. Каллиграфической вязью с двумя синими подчерками шла строка — «Совершенно секретно».

Пожалуй, лучше пусть вскрывает эти печати и первым читает письмо уполномоченный комитета товарищ Коскинен. И Инари положил нераспечатанный конверт себе за пазуху.

— Стройся! — громко крикнул Унха. Солдат помощник Инари.

И отряд тронулся вперед.

Посредине шло двое саней, только что захваченных у ленсмана и трактирщика.

Уставшие в пути партизаны вскакивали на них на ходу и по очереди отдыхали.

Впереди отряда шли два разведчика.

Один из них только что вернулся и тяжело дышал.

— Товарищ командир, мы заметили в полукилометре от хуторов четырех солдат. Эти солдаты идут по дороге сюда.

— Вооружены?

— Да.

Инари отбирает девять партизан и сам идет десятым.

Он ведет их вперед. Остальные на месте должны подождать распоряжений.

Инари идет впереди, подходит ко второму разведчику.

— Солдаты совсем близко, они за поворотом.

Инари отдает распоряжение уйти всем с дороги и спрятаться за деревьями.

Из-за поворота выходят четыре солдата. Они идут медленно по краю дороги и все время смотрят вверх.

Один из них на ходу постучал по телеграфному столбу.

Оказывается, в Куолаярви тоже обеспокоены перерывом телеграфной и телефонной связи. И лейтенант распорядился выслать четырех пограничников-егерей вдоль телеграфной линии узнать, в каком месте мороз или тяжелый навал снега разорвал провода, и произвести летучий ремонт. И вот они, ругая последними словами и снег, и мороз, и провода, и лейтенанта, идут по большаку, пропуская мимо себя частокол телеграфных столбов.

И вдруг перед ними вырастает лесоруб (по браунингу в каждой руке) и кричит:

— Руки вверх!

И не успевают они еще опомниться, как он продолжает команду:

— Товарищи партизаны, держите их на мушке!

И совсем близко щелкают затворы, и из-за ближних толстых стволов высовываются дула винтовок.

Сколько их? Раздумывать тут, конечно, нечего, и три егеря поднимают руки вверх.

За спинами у них из походных ранцев смешно торчит их ремонтный инструмент.

Четвертый замешкался и открыл сумку, висевшую у пояса.

Инари подскочил к нему и поднес к самому носу револьвер.

— Руки вверх!

Четвертый испуганно отшатнулся от блестящего дула револьвера и быстро поднял руки.

Из-за деревьев выскочили на дорогу партизаны и начали обыскивать солдат. Пленных обезоружили.

В это время подошла вся первая партизанская рота.

Унха внимательно вглядывался в лица солдат. Все незнакомые, нет ни одного сослуживца.

В сани трактирщика усаживают пленных солдат и везут на хутора.

Солдаты, видимо, совсем перетрусили. Один из них спрашивает ленсмана:

— Не знаете ли, уважаемый херра, в чем дело?

Ленсман действительно знает и понимает гораздо больше солдат. Он ведь успел в пути распечатать и прочитать один из секретных циркуляров.

— Откуда у вас оружие? — интересуется четвертый егерь.

— Молчать! — приказывает ему Легионер, сидящий на облучке.

— Ребята, поймите, мы ведь мобилизованные, — словно жалуясь, говорит другой солдат.

В это время Каллио успел пройти по дороге мимо хуторов.

Скрытый от глаз хуторян частой мелкой сеткой снега, Каллио прошел хутора незамеченным. Срубил молоденькую сосенку, бессознательно подражая Инари даже в манере держать топор, в наклоне фигуры. Он взял топором слишком высоко от земли, на два вершка выше нормального, и испугался, что испортит дерево, не будет полного выхода древесины. Потом, вспомнив, для чего срубал деревцо, расхохотался.

Мягкий, валящийся с неба снег словно прибивал, придавливал к земле все звуки. Каллио старательно очистил ствол сосенки от ветвей и, высоко качнув ее в руках, разорвал провода.

Рота устраивалась на большой привал.

Здесь должны были дождаться второй роты. Выставили на дороге караулы.

Не попавшим в караул можно было спать до позднего вечера. К вечеру должны были подойти партизаны второй роты.

Инари решил выслать пленных навстречу Коскинену вместе с запечатанным пакетом, который буквально жег ему тело. Пусть в дороге получит подарок от Инари.

Парни смеялись:

— Славный подарок шлет Инари!

Но вскоре шутки сами собою замолкли (лыжный пробег на морозе утомителен), и все, кто не был в наряде, заснули как убитые.

Вот она, наша молодость, единственная и неповторимая, когда снегом заносило все пути и дороги, когда компасы переставали действовать и ударники примерзали к пружинам, а мы прокладывали след по снегу, находили пути в непроходимых лесах и брали на мушку врагов. Вот она, молодость наша, стучит сегодня пневматическим стуком в котлованах, сияет ослепительным светом электросварки в цехах, звенит веселой песней.

Инари, растянувшись, спит — впервые за четверо суток. Он не видит снов, не слышит разговоров. Но встанет он раньше других и, разбудив Каллио, возьмет его с собой в разведку.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Коскинен просиял.

— Молодчага этот Инари, — сказал он Лундстрему. — С полслова понимает, что надо делать.

В деревне их уже ждали. Все наличные лошади были готовы к переходу.

Сара сдал по счету оружие Олави. Он даже потребовал расписку в приеме оружия, и Олави выдал эту расписку.

В комнате телеграфа устроился штаб.

Олави рядился со здешними крестьянами, сколько заплатить им за прогон.

Часовые были расставлены, и Лундстрем сейчас строго внушал второй смене ее обязанности. Третья смена в соседней комнате уже храпела, прислонив свои ружья к стенам.

«Беспорядок, — подумал Сара. — Беспорядок какой! Пожалуй, мне надо догонять свою роту».

Тут его вызвал Коскинен и сказал, что ежели он отдохнул и чувствует в себе достаточно сил, то его отправят обратно к Инари с запискою. На дворе было совсем темно, и выходить из теплой комнаты не хотелось, но Сара сказал, что он отдохнул, и с удовольствием отправился обратно к своей роте.

Опять чадила керосиновая лампа, и рядом с ней мигала, оплывая, стеариновая свеча, вылепленная, казалось, из снега.

Люди толпились в комнате, они вносили с собою с улицы дыхание мороза. Они громко разговаривали о пустяках и шепотом передавали важные вещи.

Некоторые жевали хлеб с салом.

Два парня пытались здесь же на полу пристроиться спать. Их подняли.

— В штабе не спят!

«Беспорядок», — еще раз подумал Сара, и, взяв от Коскинена записку, положил ее в шапку, и, нахлобучив шапку на самые уши, вышел на мороз.

На улице цвели жаркие костры, но недалеко от них вечер казался холоднее.

Распряженные сани подымали оглобли к небу. Во дворах лошади жевали свой паек.

Деревенские девушки с любопытством подходили к кострам и разговаривали с веселыми, но уставшими парнями, прошедшими сегодня сорок пять километров.

Многие парни устраивались на ночевку в теплых крестьянских избах, но разговоры с крестьянами оттягивали время долгожданного сна. У некоторых из ребят в деревне оказались знакомые. Они удивлялись, глядя на партизан:

— Откуда у вас оружие?

Сара вышел из деревни. На третьем километре его окликнули. Навстречу шло человек семь.

— Ты из партизанского отряда?

— Да!

— Он близко?

— В деревне. А вам зачем это?

— Мы с лесопункта Кемио. Идем присоединяться. Оружия хватит нам?

— Не знаю. Возможно. Я только что сдал в штаб свою партию, — гордо сказал Сара и пошел дальше.

Он в этот миг, казалось, совсем забыл о печальной судьбе своих стариков.

Встреченные им лесорубы давно пришли уже в деревню (они вышли на дорогу с боковой, доступной только лыжникам тропы), а он все еще шел и шел вперед, на юг, по следам своей роты.

Еще рассвет не вступал в свои права, хотя по часам уже было утро, когда главные силы батальона с обозом двинулись дальше в путь на юг.

Коскинен смотрел с крыльца, как проходят партизаны. Рядом с ним стоял Лундстрем. Первым вышел взвод разведчиков. Это были ребята, приведенные Сариваара. Он и вел их. Потом пошли по дороге, четыре в ряд, на лыжах партизаны второй роты.

Все они были вооружены. Правда, в последних рядах был разнобой. Лундстрем стал считать: было двадцать пять рядов.

Потом через двадцать метров — обоз. Перед первыми панко-регами на лыжах прошел Олави.

— Доброе утро, Олави! — крикнул ему Лундстрем с крыльца.

— И тебе! — был короткий ответ.

Вот идет и сам обоз, нагруженный фуражом, салом, мукою, консервами, пилами, топорами, сбруей, двое саней, доверху груженные одеждой.

«Правильно!»

На розвальнях сидят женщины, бывшие стряпухи-хозяйки, ныне сестры милосердия. Рядом с женщинами примостились даже дети. Странно, дети при партизанском отряде!

Олави говорил, что в обозе шестьдесят гужевых единиц, но Лундстрему кажется, что их гораздо больше. Вот идут перед его глазами сани, почти наезжая на полозья друг другу, и все-таки обоз растянулся не меньше чем на полкилометра. Снова большой интервал.

Затем выезжают из разных подворотен подводы, выходят из домов, из переулков люди с котомками за плечами и порожняком, на лыжах и просто пешком — идут нестройной толпой по пути, только что пройденному второй ротой и обозами.

Это те, кто не записался в отряд, но, покинув лесоразработки, идет по следам батальона.

Это те, которые пошли бы на край земли с батальоном, если бы им обещали полную безопасность в пути; кто боится стрелять; кто хочет выбиться в люди честным путем, по большей части возчики.

Это и те, которые во всем согласны с Коскиненом, но у них изорваны кеньги и не годятся для больших переходов, которые сначала хотят посмотреть, что получится у коммунистов. Если с ними хорошо по душам поговорить, то многие запишутся в отряд и организуют четвертую роту. Но Коскинен не хочет сейчас заниматься этим делом, потому что большей части партизан третьей роты не хватает оружия. А без оружия нечего раньше времени огород городить. Пускай идут вольным пополнением на случай надобности.

«Но куда же девалась третья рота? Ах да, она, как было положено ей штабом, выстроилась в самом конце деревни, уже за околицей, и, пропустив обоз, должна идти сразу же за ними».

— Эй, кучер!

Но он уже давно подал сани управляющего к крыльцу и ждет. Коскинен и Лундстрем садятся в сани, и кучер гонит к околице.

Третья рота заняла свое место сразу же за вереницей разномастных саней.

Кучер неприступно восседает на облучке и важно покрикивает по сторонам. Он привык возить важных особ.

— Езжай без этих спесивых окриков и не так гони, — приказывает ему Коскинен.

Кучер недоумевающе пожимает плечами и отпускает вожжи.

Они обогнали третью роту, обогнали хвост обоза, проехали середину, поравнялись с головой. Дальше обгонять нет смысла. Здесь назначил себе место он — старший начальник.

— Эй, Олави, побереги свои силы, садись пока лучше в сани.

— Сколько народу! — восторженно говорит Лундстрем.

— Обоз тоже не мал, — отвечает Олави.

Они едут несколько минут молча, каждый думает о делах батальона.

Лундстрем соскакивает с саней и идет рядом с розвальнями, на которых, покрывшись теплой попоной, рядом с другими женщинами приютилась Хильда.

— Видишь, Хильда, я тебе тогда в лесу говорил истинную правду.

Она молчит. Но он сердится сам на себя, для чего опять повел этот разговор, не сулящий ему никакой радости.

Он догоняет сани, вскакивает на них и слышит, как Коскинен говорит Олави:

— Меня радует образцовый порядок в батальоне.

Второй этап их пути вдвое меньше первого, до Коски всего лишь двадцать два километра. К середине дня батальон должен дойти до деревни.

И если Инари приказал своей роте идти в полном молчании (они ведь были передовиками, и честь первой встречи с противником принадлежала им), то батальон передвигался медленнее, шумливее.

Разговоров в строю никто не тушил, и они вспыхивали то там, то тут. Они тлели в обозах и превращались в галдеж в беспорядочной толпе, шедшей за батальоном.

Уже вблизи деревни Лундстрем соскочил с розвальней на боковую тропу в лес и сразу провалился по колени.

Навстречу ему шел лыжник.

Он неожиданно вышел из-за осыпанного снегом куста и встал перед лыжником.

— Руки вверх!

Тот испуганно и беспрекословно подчинился.

— Есть оружие?

Но оружия не было, и Лундстрем, объясняя происходящие в Похьяла события, вместе с почтальоном вышел на большак.

— Да, вам нужно оружие! — понимающе сказал почтальон. — У моей почтарши есть пистолет. Я не знаю, какой системы, плоский, небольшой, она прячет его в конторе, в письменном столе, второй ящик сверху, справа.

Когда они вошли в деревню, Лундстрем сразу же устремился на почту, он хотел успеть еще до закрытия конторы.

На том же самом месте, в той же самой позе, в какой он оставил ее здесь пять дней тому назад, сидела у своего стола молодая почтарша.

— Гуд даг, фрекен.

— Ах, это опять вы! — И фрекен ласково улыбнулась Лундстрему. — Вы хотите посмотреть свежие шведские газеты? Но с того дня, что вы заходили сюда, почта была один лишь раз. — И она еще раз ласково поглядела на пригожего молодого лесоруба. — Ах, если бы вы знали, какие у меня неприятности, — затуманилась она, вспомнив, как провела прошедшую ночь.

— Благодарю вас, фрекен, сегодня у меня нет времени читать хельсинкские и даже стокгольмские газеты, я попрошу у вас сегодня другой услуги.

— Пожалуйста, херра.

— Будьте добры, отдайте мне оружие, которое есть у вас.

Фрекен даже остолбенела от неожиданности.

— Как, — только через несколько секунд нашлась она, — и вы, такой благовоспитанный швед, тоже с этими? — И потом, принимая оскорбленно-неприступный вид: — Никакого оружия у меня нет.

«Как он смеет после всего этого еще улыбаться?» — возмущается до глубины души фрекен.

Но Лундстрем не только улыбается. Он вытаскивает из кармана револьвер и, перебрасывая его с ладони на ладонь, вежливо продолжает:

— Не будет ли фрекен любезна открыть ящик письменного стола, с правой стороны, второй сверху, и вытащить оттуда небольшой плоский револьвер?

Она смотрит на него во все глаза.

— Видите ли, фрекен, мы все знаем, у нас в батальоне работают два провидца. Может быть, вам приходилось в Хельсинки бывать в цирке? Там иногда работают такие волшебники. Так вот, будьте добры, отдайте револьвер. Не то они превратят вас в кобру.

Лундстрем подходит к столу, вытаскивает ключ из замка среднего ящика, открывает второй ящик сверху, справа, и рука его безошибочно, как будто он сам туда его положил, нащупывает дамский браунинг. Что ж, это хуже винтовки, но тоже может пригодиться.

— Счастливо оставаться, нейти, — он переходит на финский, — почтарша.

Девушка смотрит ему вслед, и в ее взгляде злость смешивается с удивлением: откуда он мог узнать?

Лундстрем, довольный своим приключением, быстро идет по улице. Навстречу едут вооруженные парни.

— Где штаб?

У входа в харчевню толпились лесорубы. С ними весело разговаривала девушка, которую он в прошлый раз принял за дочь хозяина. Нет, дочь трактирщика не стала бы так смеяться сейчас, и он напомнил ей:

— Ты, дочка, говорила, что у вас снеди хватит на две тысячи таких голодных бродячих отцов, как мы. Ну что ж, накрывай столы!

И, не выслушав ответа смутившейся девушки, он пошел внутрь.

Столы были отодвинуты к стенам. Айно торжественно восседала на груде конфискованного оружия, на сдвинутых столах сладко спал молодой лесоруб.

— Садись, Лундстрем, — приветливо сказал Коскинен, — кофе сегодня дешев, ровно вдвое, полмарки стакан, — и сразу же обратился к группе крестьян, обитателей деревни.

Преувеличенная серьезность их речи и медлительность движений выдавали большое, с трудом сдерживаемое волнение.

— Ну что ж, товарищи, — ласково сказал Коскинен, обращаясь к самому старшему из них, — чем могу я быть вам полезным? Или вас не удовлетворяет оплата, предложенная за перевозку начальником хозчасти товарищем Олави? Садитесь, пожалуйста. — Но, увидев, что все табуретки заняты, Коскинен сам встал.

Олави стоял рядом с Коскиненом.

Помолчав с десяток секунд, как положено правилами приличия, старший сказал:

— Нет, оплата совсем не плохая. Особенно если для верности вперед заплатите.

И хозяева удовлетворенно закивали головами.

— Что же, можно половину вперед. Олави, ты сейчас тогда с ними рассчитайся. Ну что же вы стоите? С оплатой дело урегулировано.

Тогда снова заговорил старший:

— Видишь ли, товарищ начальник, в нашей округе очень много медведей.

— Что же, мы вам всех вывести не сможем.

— Нет, не о том мы говорим. Сколько убьете, столько и ладно. Мы и сами с ними хорошо справляемся. Только охотничье оружие нам нужно.

— Ну нет, товарищи, поделиться своим оружием с вами я не могу, по секрету говоря, нам и для батальона не хватает.

— Да мы вашего не просим, мы о своем печемся.

И старик показал на груду оружия, на которой торжественно сидела Айно.

— Конфисковали наше оружие. Без другого на худой конец обойдемся, а без охотничьего никак.

Олави подошел к груде. Он еще не успел принять оружия и раздать его третьей роте. Не пришлось долго разглядывать, чтобы убедиться, что около половины оружия было охотничьим. Преобладали охотничьи винчестеры.

— Они правы, — спокойно доложил Олави начальнику.

— Выбери сейчас же, Лундстрем, охотничье оружие и отдай под расписку этому товарищу. — Коскинен показал на старшего крестьянина.

Крестьяне одобрительно закивали и зашептались.

— Произошла небольшая ошибка, товарищи, — спокойно объяснил Коскинен. — Мы у крестьян никакого имущества не отбираем, мы их друзья, и, когда мы придем к власти, сразу же все крестьяне получат казенные и помещичьи земли и леса. Оставьте себе охотничье оружие и бейте медведя, лося и дичь на здоровье.

Лундстрем выбрал из груды охотничьи ружья, написал расписку. Старший внимательно прочитал расписку, подняв при этом очки с носа на лоб, пересчитал оружие и затем старательно чернильным карандашом вывел свою подпись.

— Все в порядке, товарищи.

— Я боялся все время за Инари, он все еще не понимает, как важна для нас крестьянская поддержка, — как бы про себя сказал Коскинен.

В комнату вошел с группой своих ребят Вирта. И Коскинен приказал ему:

— Вторая рота выступит на соединение с первой через четыре часа. Обозы и третья рота выходят через четырнадцать, около шести утра, чтобы к вечеру прибыть, уже минуя хутора, в Куолаярви.

«Он говорит так, как будто Куолаярви уже захвачены нами», — подумал Лундстрем.

ГЛАВА ПЯТАЯ

На улицах горели костры.

Слышны были ржание лошадей и громкие разговоры невидимых в темноте людей.

И оттого, что люди эти не были видны, их казалось бесконечно много. И ощущение множества людей, идущих вместе на одно и то же дело, на одни и те же трудности, страдания и радости, волновало и одновременно успокаивало уверенностью в своей силе и непобедимости. Шутка ли сказать, сколько народу шло заодно в этих малолюдных северных районах Похьяла.

Лундстрем впряг отдохнувшую лошадь управляющего в сани.

Кучер сладко спал в помещении харчевни.

«Пусть спит, холуй, до второго пришествия», — подумал Лундстрем.

Когда Коскинен выезжал из деревни, его неожиданно окликнул старик, тот, что говорил от имени делегации, пришедшей за охотничьим оружием.

— Вы уходите?

— Да.

— А когда вы снова придете к нам? — и в голосе его звучала надежда.

— Не беспокойся, мы еще вернемся, — ответил Коскинен и дернул вожжи. — Мы еще вернемся, Суоми! — громко повторил он.

«Разве мы покидаем Суоми?» — подумал Лундстрем, и сердце его сжалось.

Метрах в двухстах за околицей через сетку зачастившего снега пробивалось пламя костра первого дозора. У костра дежурили часовые. Они в темноте, не узнав Коскинена, спросили пароль.

— Все отлично, — сказал Коскинен, отъехав.

Лундстрем в одном из дозорных, к своему удивлению, узнал почтальона. На его вопрос дозорный махнул рукой.

— Пусть письма сами ходят.

Темнеют спины последнего ряда лыжников второй роты.

Кто-то идет рядом с санями и разговаривает с Коскиненом. Я хорошо запомнил фамилии партизан и даже во тьме различу их лица. Кианто, Кивинен, Вянеля, Кяльмин, Керанен, Викстрем, Линола, Курвинен, Ниемеля, Кяркенен, Хольман, Сванде, Вайсонен, Эмиль Ватери, Лаура Хирвонен, Альбин Пеланен, Август, Малинен-Ренге, Вилле-Элиас, Матсон. Но разве перечислишь поименно всех участников этого зимнего, неповторимого снежного похода, прошедших сотни километров в нестерпимом морозе, в полярных тундрах в феврале 1922 года, восставших, чтобы отвести удар от единственной в мире Страны Советов?

Разве точно припомнишь, что случилось в каждой пройденной деревне в эти дни февраля?

Переход и потом сон, дежурство у костра, перекуры, холодная закуска и ледяной ветер в лицо.

Одна деревня была похожа на другую.

День переходил в ночь, ночь в день, и трудно потом было припоминать, что когда произошло. Так это было все быстро и неожиданно.

Лундстрем проснулся оттого, что сани внезапно остановились. Он открыл глаза, и сразу на его веки опустилась и растаяла липкая мохнатая снежинка. Было темно. Шел снег.

— Гостинцы Инари, подарок Инари товарищу Коскинену, — были слышны голоса.

Лундстрем подвинулся вбок. Двигаться нельзя было — рядом сидел Коскинен.

— Товарищ Коскинен, по приказанию товарища Инари мы доставили вам четырех арестованных солдат из Куолаярви, одного ленсмана, один револьвер, четыре винтовки, письмо Инари и пакет с казенной печатью.

— Дай письмо и пакет сюда!

— А что сделать с арестованными?

— Одного солдата оставь здесь. Остальных везите к Олави в Коски, пусть запрет их на несколько дней.

Как бы прочесть в этой тьме, сгущенной влажным снегом, послание Инари? К счастью, у Лундстрема был небольшой карманный фонарь.

Они остановили сани, приподняли немного вверх мохнатую полость и, присев на корточки, при свете фонаря с трудом разобрали каракули Инари. Интересно, что находится в этом «совершенно секретном» пакете?

Коскинен взломал печать и вытащил из конверта вдвое сложенный листок хрустящей бумаги.

Он внимательно прочитал его два раза, а Вирта и Лундстрем стояли рядом молча. Вирта держал в руке фонарик.

К ним подошел Сунила.

— Товарищи, — сказал торжествующе Коскинен. — Мы сорвали им мобилизацию в Похьяла. В этой бумажке распоряжение о немедленной мобилизации семи возрастов и отправке их в Улеаборг. Черта с два они получат теперь. Черта с два пойдут теперь ребята и из соседних приходов. Мы сорвали им мобилизацию, — повторил Коскинен.

Лундстрем сидел теперь на облучке. Вирта осторожно прятал потушенный фонарик в карман.

— Теперь поговорим о том, как мы захватим гарнизон в Куолаярви, — обратился к командиру второй роты Коскинен.

Сани быстро катились по наезженной и выглаженной лыжами двух прошедших рот дороге.

Когда вышли из Коски, снег падал вертикально, ветра не было. Теперь же он несся прямо в лицо, залепляя глаза и тяжело садясь на одежду.

— Эй, останови!

Это Лундстрем в темноте наехал на пятки лыж последней шеренги второй роты. Он освободил вожжи. Лошадь пошла медленнее.

Командир второй роты предлагал окружить со всех сторон Куолаярви и начать наступление по всем правилам военного искусства.

— Твое предложение не годится. Лишняя стрельба. Лишние потери. Надо в темноте подойти к дому, где спят господа офицеры. Окружить его. И послать лейтенанту записку-ультиматум, чтобы немедленно сдавался.

— Незачем объявлять врагу, с какой стороны и как на него наступаешь.

— Нет, пока он не разобрался в обстановке, надо взять его на испуг.

— По-моему, надо меньше шума. И потом военная наука всех случаев предусмотреть не может. Пленного солдата мы пошлем с запиской.

Вторая рота подошла к хуторам.

Головные, ослепляемые метелью, чуть было не прошли мимо, но один из них все же успел вовремя заметить низкое темное пламя ракотулетов.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— Не вовремя Инари ушел в разведку, — проворчал командир второй роты.

Ему думалось, что Инари, как бывший в армии человек, поддержит его план и Коскинену придется уступить и не совершать необдуманных поступков. Но Инари, взяв с собою Каллио, ушел сбивать телефоны и телеграфы, не дождавшись второй роты. Ему бы уже полагалось вернуться обратно, но его все не было.

— Что же, в таком случае придется действовать и без Инари, — сказал Коскинен. — Надо воспользоваться помощью вьюги.

Даже здесь, в теплой комнате, завываньями в печной трубе присутствовала вьюга.

У самого входа были составлены в козлы винтовки.

Коскинен писал записку.

— Вот, — сказал, вставая, Коскинен и громко прочел записку:

— «Господин лейтенант! Село окружено. Ваши солдаты все арестованы. Связь прервана. Выходите на крыльцо поодиночке с поднятыми руками, тогда никому не причинят никакого зла… Мы будем ждать пять минут с того момента, как закроется дверь за нашим вестовым, после чего, если вы сразу не сдадитесь, дадим предупредительный залп. Ваш солдат может уверить вас, что мы имеем достаточно силы, чтобы взять вас.

Штаб партизанского батальона Похьяла Уполномоченный ЦК Финской компартии Яхветти Коскинен».

— Ты возьмешь, Лундстрем, с собой десяток парней и окружишь домик, где находятся господа офицеры. Их там должно быть три или четыре, они, наверно, уже спят. Возьми с собой к лейтенанту того пленного егеря. Пусть подтвердит то, что я написал. Если через полчаса Инари не возвратится, второй роте придется окружить казарму.

Дом, отведенный под казарму, находился в одном конце деревни. Офицеры снимали себе квартиры в другом.

— Будет исполнено, товарищ начальник, — постарался по-военному отрапортовать Лундстрем.

И, приняв из рук Коскинена записку, он пошел отбирать десяток парней. Потом, освободив из чулана пленного егеря и объяснив ему, в чем дело, Лундстрем с замиранием сердца вышел на крыльцо.

Первый раз в жизни он командовал вооруженным отрядом, первый раз в жизни ему приходилось выполнять боевое задание.

Эх, если бы увидели сейчас его ребята из цеха!

Он захлопнул за собой дверь и сразу же точно ослеп.

Снег, тонко шелестя, срывался неудержимым ручьем с крыш, поднимался из-под самых ног вверх, поддувая шейный шарф, который сразу тяжелел, слепил глаза, таял на щеках, стремился проникнуть за шиворот.

— Шагом марш! — скомандовал Лундстрем.

Шли медленно, отворачивая лицо от ветра.

Вел пленный егерь, хотя вскоре выяснилось, что два партизана отлично знают село: им был также знаком дом, где жили офицеры.

— А вот и изба, где я так неудачно брился, — узнал Лундстрем.

Банька, где он с Олави прожил столько томительных часов, за частоколом и частой сеткой снега не была видна. Через полторы сотни шагов стоял офицерский дом.

«Черт подери, как близко мы жили от этой сволочи!» — удивился Лундстрем.

В одном из окон виднелся свет.

Лундстрем отдал приказ со всех сторон окружить дом.

Он сам расставил под окнами товарищей, одного поставил на самом крыльце.

Вайсонена, лесоруба атлетического сложения. — еще недавно он выступал боксером в цирках на южном побережье, — Лундстрем взял с собой. С собой же взял он и пленного.

Взойдя на крыльцо, он осторожно стукнул в дверь.

Ответа не последовало. Лундстрем стукнул в дверь второй раз — все тихо. Тогда он нажал дверную щеколду, и дверь сама подалась. Фельдфебель ушел сегодня к своей девочке и оставил дверь открытой, чтобы не тревожить под утро господина поручика. Подпоручик же находился сейчас километрах в пятидесяти от дома. Он ревизовал пограничные посты и в деревне, на самой границе, подготовлял помещения. Поручиком было получено секретное сообщение о том, что теснимые красными частями отдельные отряды карельских «повстанцев», возможно даже со скотом и частью населения, могут в ближайшее время явиться в Финляндию. Могли они появиться и на этом участке границы. Итак, один только поручик Лалука был сейчас дома, и по тонкой полоске света, проникавшего сквозь щель из его комнаты в коридор, видно было, что он не спит.

Слышно было даже, как он насвистывал «Бьернборгский марш».

Милая нейти фельдшерица ушла всего полчаса назад, он ей рассказывал о славной войне 1809 года, а «Бьернборгский марш», звеневший вызовом всему русскому, был памятен поручику. За исполнение этого гимна он был даже исключен из гимназии по требованию царских чиновников.

Этот случай сделал тогда поручика героем всей молодежи в Випури.

— Войдите, — сказал он, услышав легкий стук в дверь, и подумал: «Кто бы это мог так поздно заявиться? Уж не забыла ли милая фельдшерица что-нибудь?»

Повторять приглашение не пришлось. Дверь распахнулась, и первым вошел солдат. Увидев поручика, лежащего под одеялом в постели, он откозырял и, произнеся: «Осмелюсь вручить», передал поручику записку Коскинена.

Лундстрем и Вайсонен, вооруженные японскими карабинами, вошли вслед за солдатом.

— Что это за люди? — недовольно поморщился поручик.

Но Лундстрем настойчиво сказал:

— Господин поручик, читайте записку.

Солдат услужливо взял лампу со стола и поднес к изголовью постели.

Поручик с некоторым удивлением принялся за чтение записки.

Он прочел ее не отрываясь, быстро и поднял изумленные глаза на вошедших. На него были наведены два дула.

«Вот так Александра берут в нижнем белье, на постели, — горько подумал он, и взор его упал на портрет, висевший на стенке. — Пожалуй, лучше покончить самоубийством, как Шауман», — мелькнула у него мысль, и рука привычным жестом (так он делал по утрам) полезла под подушку, к нагану. Но в эту секунду поручик почувствовал тяжелый удар по локтю — дернулся нерв, молния проскочила по всему телу, сверкнула в глазах, и рука безжизненно повисла.

— Это мой удар, — весело сказал Вайсонен, — я умею, завтра все заживет. Такой удар я получил в прошлом году в Тампере.

— Одевайтесь, пожалуйста, — вежливо предложил Лундстрем.

Поручик под наведенными на него дулами медленно начал одеваться.

Вайсонен содрал погоны с его офицерской куртки.

Поручик взглянул на солдата.

Солдат по-прежнему стоял, вытянувшись в струнку, держа руки по швам. Погоны его были сорваны.

«Как это я сразу не заметил?» — удивился поручик.

Лундстрем опустил теплый еще, взятый из-под подушки наган в свой широкий карман.

В комнату входили партизаны. На их лицах светилось нескрываемое любопытство. Офицер был теперь в их руках.

— Чего с ним возиться, разменять — и все!

— Как они делали с нашими ребятами в восемнадцатом, — убежденно поддержал кто-то первое предложение.

«Хоть бы они просто расстреляли меня, без пыток», — озираясь, подумал поручик.

Знакомая до последнего розового цветочка на обоях, его комната казалась теперь совершенно чужой, приснившейся в кошмаре, когда для спасения жизни надо бежать, а ноги не двигаются.

— Мы доставим его живьем к Коскинену, — не терпящим возражений тоном произнес Лундстрем.

У околицы должны уже быть Вирта и Коскинен с отрядом.

Лундстрем посылает к ним гонца. Пусть сообщит — поручение исполнено, офицер накрыт.

Выслушав приказание, лесоруб-партизан уходит в ночь.

— Херра поручик, — говорит Лундстрем, — я попрошу вас сесть на стул. Кровать ваша нам пригодится.

В комнату входят Коскинен и командир второй роты. Они совсем белы от облепившего их снега, отряхиваются, сбивают его с кеньг и помогают друг другу счистить снег со спин.

Поручику сразу же делается ясно, что рыжебородый командир военный.

Это он видит по выправке, по манере нести голову, держать руки.

— Инари здесь нет? — спрашивает Коскинен. — Долго же он, однако, в разведке. С кем он пошел, с Каллио? Каллио тоже не возвращался? — Коскинен явно озабочен.

— Ничего не поделаешь, придется выполнять твой план без него, — говорит рыжебородый и обращается к поручику: — Херра поручик, не будете ли вы так любезны («вот она начинается, пытка!») написать небольшую записку-приказание к вашим подчиненным в казарму («как, они разве еще не арестованы?»), чтобы они немедленно сдали нам без всякого боя оружие, так как драться напрасно («как позорно они облапошили меня!»).

— Нет, — отрицательно мотает головой поручик.

— Что же, тогда я сам напишу записку, такую же, как написал вам.

И Коскинен садится за стол поручика.

Всего час тому назад на этом самом стуле сидела молодая приятная девушка.

Пока Коскинен пишет, все молчат.

— Унха и Лундстрем, возьмите с собой десятка два молодцов и захватите казарму таким же манером, как мы захватили господина офицера. Вот вам записка. Берите с собой свидетеля, — он указывает на солдата, — а также не забудьте окопаться перед казармой.

— Защищайтесь, не подставляйте напрасно себя под пули!

Лундстрем и Унха выходят из комнаты, но сразу же входят другие.

— Товарищ начальник, — говорит Сара, — под кроватью в соседней комнате (комната фельдфебеля) три больших патронных ящика.

— Принять в запас. Сдать Олави. У них в казарме остались патроны, херра поручик?

Но поручик молчит. Коскинен поднимает глаза и на стене видит портрет Шаумана. Он улыбается.

— А, и этот герой здесь!

— Да, вы не в состоянии понять истинного героизма, — с презрением говорит поручик. — Его выстрел сделал многих финнов людьми, он меня сделал человеком. Он помог финнам сделаться финнами!

— Меня сделала человеком всеобщая забастовка в пятом году, — гневно говорит Коскинен. — Шауман помог вам сделаться финнами и изгнать все иноземное? Как бы не так! Ваш главнокомандующий Маннергейм — швед, генерал царской армии, начальник вашего флота Шульц — немец, офицер флота его императорского величества императора Николая Второго. Русские черносотенные офицеры и кайзеровские вояки уничтожают и сажают в тюрьмы финских рабочих, а сами вы высвистываете «Бьернборгский марш»! Он написан по-фински? — осмелюсь вас спросить, херра поручик. Я не называю вас агентом русского царя или шведских и немецких помещиков, нет, вы просто финский буржуа, который хоть черта возьмет в союзники и снова Бобрикова изберет своим начальником, если это поможет растерзать и загнать в ярмо трудящихся финнов. — Гнев его немного улегся.

— Я вам, товарищи, приведу пример, — сказал он, обращаясь к лесорубам, — того, как русские трудящиеся не посчитались с национальностью своего буржуа. Мне рассказывал об этом член стачечного комитета. Когда в 1905 году в Суоми гремела всеобщая забастовка, генерал-губернатор князь Оболенский очень перепугался, как бы не пострадала его драгоценнейшая персона, и бежал из Хельсинки на рейд, на броненосец «Слава», и почувствовал себя там среди пушек и русских матросов в полной безопасности от финляндских бунтовщиков. И что же вы, ребята, думаете? На другой день в стачечный комитет тайком пробираются два матроса и говорят ему: «Мы уполномочены командой броненосца сказать вам, что в тот момент, когда вам понадобится генерал-губернатор князь Оболенский, мы его арестовываем и передаем в ваши руки». Это было еще до свеаборгского восстания. Князь Оболенский бежал за помощью и охраной к своим русским морякам, а они оказались нашими помощниками, и он сам попал в положение негласного арестанта. Вот где были наши настоящие товарищи. А вы, поручик, представителем истинно финских интересов считаете только тех, кто помогает избивать финских рабочих и карельских крестьян. Не так ли?

Поручик несколько раз пытался перебивать его, но когда Коскинен кончил говорить, тот, побледнев, совсем замолк.

— Нам господа акционеры, нам господа офицеры шведские, немецкие, русские, финские, все равно какой масти — враги. Нам русские рабочие — братья, — с восторгом сказал Коскинен.

— Наше знамя — Ленин.

Поручик еще раз посмотрел вокруг и увидел чужие, горящие радостью и напряженной ненавистью глаза, и ему стало страшно.

Коскинен произнес сейчас как раз то слово, которое всех их объединяло и вело, которое было и паролем, и лозунгом, и мечтой; имя, которое произносится шепотом и потрясает надеждой и верой сердца — под рваными рубахами, синими замасленными нанковыми блузами в цехах, под шерстяными свитерами в Похьяла:

— Ленин.

Лундстрем и Унха молча шли некоторое время, продираясь сквозь метель.

За несколько шагов уже нельзя было увидать друг друга. Поэтому они шли рядом. С ними, третьим, шел пленный егерь.

«Почему он не пытается удрать? — думал Унха. — На месте солдата я непременно попробовал бы дать стрекача». Он шел, сжимая в руке рукоять револьвера.

Но солдат и не думал удирать, он шел, наклоняясь вперед против ветра всем корпусом. Позади скорее чувствовались, чем виднелись, партизаны первой роты, отобранные Унха для ночного дела. Так они продвигались против ветра к казарме, стоявшей на конце деревни.

Унха увидал какую-то темную фигуру, шедшую навстречу.

— Стой! — щелкнул взводимый курок.

Встречный тоже щелкнул затвором, но вовремя успел окликнуть:

— Это не ты, Унха?

— А это ты, Каллио? Долго же ты был в разведке. А где Инари? Коскинен о нем очень беспокоится.

В ответе Каллио тоже можно было ощутить тревогу.

— Не знаю, куда он девался. Я сам потерял его сразу после телеграфа. Нас растолкала по сторонам вьюга… Я сам чуть было не сбился с пути, отыскивая его… Я думал, что он уже пришел в штаб.

— Нет, Инари там нет, — сказал озабоченно Лундстрем.

— Инари не может погибнуть впустую, — убежденно сказал Каллио. Он видел его на заломе.

Лундстрем легко с этим согласился.

Он видел Инари ныряющим в озере за винтовками. И ему было жутко даже подумать о том, что Инари может погибнуть.

Почти полчаса продирался небольшой отряд, преодолевая сопротивление снежного ветра, прежде чем дошел до здания казармы.

Шагах в пятидесяти от дома Унха остановил своих партизан. Они разошлись по сторонам, окружая казарму.

Вайсонен начал уже готовить себе снежный окопчик.

Два-три других партизана тоже приготовились к предстоящей драке. Это были те, которые атаковали лесной барак шюцкоровцев.

Лундстрем вместе с пленным егерем поднялся на крыльцо.

В замерзшее окно виден был свет… Значит, там дежурные бодрствуют. Лундстрем подошел к самой двери, на крыльце было скользко. Он услышал тонкие звуки скрипки. Мелодию он слышал не раз на рабочих концертах в Хельсинки.

«Это, наверно, послышалось мне», — подумал он.

Слишком невероятно было бы, если и в самом деле темною зимнею ночью, когда по всем уставам всех армий полагается спать, в казарме играли на скрипке.

Лундстрем взялся за дверную ручку. Он услышал сквозь порыв холодного ветра, как щелкнуло вразнобой несколько затворов партизанских винтовок.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Инари и не думал умирать. Он вместе с Каллио прошел через всю деревню и вышел на дорогу. Инари отыскал сосенку повыше и потоньше, срубил ее, отбросил ветки и разорвал провода.

К этому времени снегопад усилился и ветер стал неистовее. Они пошли обратно.

Инари хотелось на обратном пути снять часового у казармы.

Смена будет только часа через два, а за это время, несомненно, успеет подойти вторая рота и боевая операция будет закончена.

Но когда Инари подходил к казарме, он неожиданно для себя обнаружил, что помощник его, правая рука, Каллио, исчез, словно провалился сквозь землю. Каллио, не предупредив товарища, на полминуты отстал, чтобы поправить ремень на правой лыже. Но этого было довольно вьюге, чтобы разлучить их и направить Каллио немного влево. Инари, очутившись около казармы, увидел, что он одинок. Громко звать товарища, кричать нельзя было: можно разбудить солдат. Оставалось подождать несколько минут, может быть, Каллио сам подойдет, а если не подойдет — идти обратно в штаб и там с Коскиненом решить, как действовать.

Ночь и без этого восточного ветра была бы холодна; валящий с неба снег лишь немного умерял мороз. И Инари через две минуты ожидания продрог.

«Превращусь еще, чего доброго, в сосульку. Надо действовать», — решил он, нажал на палки лыж и хотел идти обратно, но его внимание привлекло освещенное окошко казармы.

Он увидел на покрытом ледяными папоротниками стекле плоское гладкое местечко, как будто кто-то, вглядываясь в темноту ночи изнутри, надышал небольшой кружочек. И Инари подкрадывается к самому окну и приникает к стеклу. Кружок на стекле уже успел подернуться гладким, туманным тоненьким слоем льда. Сквозь этот слой видно ровное немигающее пламя керосиновой лампы.

Инари видит освещенный стол. Он видит на этом столе голову в форменной фуражке. Солдат сидит на стуле, он положил голову на стол, между колен поставлена винтовка. И дальше все очертания размываются ровной темнотой. Для Инари ясно, что это часовой и часовой спит. Не снять сейчас часового было бы ошибкой; но он чувствует, что пальцы его совсем одеревенели. Указательный палец как будто не подчиняется. Инари приказывает себе согнуть палец, делает все, что нужно, чтобы он согнулся, и не чувствует, послушался палец или нет. Чувствует только легкое покалывание.

Так часового не снимешь, надо разогреться, и Инари становится на лыжи и начинает быстро ходить по дороге около казармы взад и вперед. Но чертовский ветер с северо-востока дует как будто назло.

Ветер этот старается размотать шарф и сорвать его с шеи прочь. Ветер этот как будто хочет прощупать каждое ребро в отдельности, ветер этот как будто хочет, чтобы Инари ослеп, — швыряет ему прямо в глаза пригоршни снега. Но Инари не останавливается ни на секунду, он как будто чуть-чуть согрелся. Он натирает руки и лицо снегом и подходит к самой казарме.

Пальцы уже подчиняются ему. Но, может быть, часовой проснулся. Инари подходит к глазку. Нет, все в порядке. Ровный круг света на столе под лампой.

Инари сходит с лыж, бережно прислоняет их к стене и подымается на скользкое крыльцо.

Ветер сдувает с крыши комья легкого снега и сыплет на голову. Инари входит в дом. Небольшой темный коридорчик. Снова дверь. Чертовски громко скрипят эти кеньги с мороза. Дверь открыта. Висячая лампа. Ровный полукруг света ложится на стоящий под нею крашеный круглый стол.

Голова часового по-прежнему покоится на этом столе.

Он сидит на стуле, винтовка зажата между коленей.

По бокам у стен стоят продолговатые вертикальные ящики, напоминающие ящики для хранения платья в цехах и в банях.

Комната большая. Сейчас полутьма ее наполнена храпом, сном нескольких десятков молодых здоровых парней.

Теплое дыхание идет от двойных нар, стоящих вплотную у одной из широких стен казармы.

Здесь могут спать спокойно, не тревожа друг друга, пятьдесят человек.

На мгновение Инари внутренне содрогается, подумав об этом. Но отступать, ему кажется, поздно.

— Спокойствие, Инари, спокойствие, — шепчет он себе под нос.

Тепло комнаты обволакивает его, и на скрипучих кеньгах подходит он к часовому.

Как сладок его сон!

Инари держит в одной руке револьвер.

Со всей осторожностью, на какую он только способен (ему кажется, что даже сердце его привстало на цыпочки), стараясь не разбудить дневального, берет он у него винтовку. Тот легко выпускает ее из своих колен и, сладко вздохнув, кладет левую руку на стол.

Инари опускает винтовку позади себя на пол у самой двери и снова подходит к дневальному.

Стук собственного сердца кажется ему оглушительной барабанной дробью. Он может разбудить этих мерно дышащих солдат, и тогда… тогда все кончено.

Он чувствует, что одежда его стала влажной — жарко.

Инари подносит дуло револьвера к самому лбу дневального.

Дневальный, осязая кожей своей холодок, машинально отводит назад голову и бормочет сквозь сон:

— Ну уж это, ребята, бросьте!

«Он может разбудить всех», — пугается Инари и левой рукой зажимает дневальному рот. Правой же прижимает дуло ко лбу спящего.

Дневальный, наконец, нехотя открывает слипающиеся глаза и, словно вспомнив, что он находится на посту, пытается вскочить. Но Инари усаживает его на место.

Теперь-то солдат увидел направленный на себя револьвер и понял, что перед ним стоит совсем чужой человек.

— Тише! Если шелохнешься и громко скажешь слово, это будет твое последнее слово на этом свете, — угрожающе шепчет Инари.

Но дневальный и так перепуган до смерти. Он сближает колени — винтовка исчезла!

— Сколько здесь человек? — шепчет настойчиво на ухо Инари, по-прежнему держа револьвер у лба.

— В ужин на котле было тридцать.

— Где остальные?

— Восемнадцать в разных заставах, пять послано для проверки телеграфных линий.

«Черт побери, мы поймали только четверых, — чертыхнулся про себя Инари. — Куда бы мог затесаться пятый?»

И он продолжал тихий допрос:

— Где оружие, винтовки?

— Вот в этих шкафчиках у стены.

— Шкафчики заперты?

— Да. Ключ от каждого при владельце винтовки.

Инари отходит немного, держа дневального под наведенным на него револьвером.

— Снимай ремень…

Тот снимает.

— Дай сюда.

Неуклюже, одной рукой, обматывает Инари руки дневального ремнем.

— Теперь сиди на стуле без движения. Лучше всего спи снова. Если будешь шуметь или двигаться — каюк! Понял?

Дневальный утвердительно кивает.

Действительно, лучше всего спать, потом проснуться, и тогда все сейчас творящееся может оказаться нелепым сном, за который даже фельдфебель не припаяет штрафных нарядов.

— Переходи!

Инари отставляет стул в сторону, к окну, чтобы дневальный ни одной секунды не был за его спиной.

Дневальный спокойно пересаживается.

Он страшится того, что еще может произойти. Наверно, придется ему, дневальному, пойти под суд, если, конечно, херра поручик не покроет его проступка. О том, что офицеры иногда покрывают проступки своих подчиненных, чтобы им самим не влетело, дневальный не раз слышал от пожилых своих товарищей.

Поэтому, хотя и волнуясь при мысли о предстоящем наказании, он с нескрываемым любопытством следит за за каждым движением этого высокого, сильного лесоруба.

Инари, держа в руке револьвер, подошел к нарам и осторожно потрогал крайнего спящего на верхней наре за ступню.

Тот заворчал.

Тогда Инари стал настойчиво тормошить спящего.

— Какого черта! — спросонок хотел выругаться разбуженный и сел на своем ложе. Увидев устремленный на себя револьвер, он сразу как бы протрезвел: — В чем дело?

— Если скажешь слово — крышка, — угрожающе прошипел Инари, и лицо его было так выразительно, что солдат замер. — А ну, слезай с ключом от своего шкафа.

Нехотя сполз с верхних нар крайний солдат, норовя наступить на ноги спящего под ним на нижних нарах.

— Тише, — прохрипел Инари. — Если еще что-нибудь такое сделаешь, пойдешь к своему прадеду. Где твой ящик? Номер восьмой? Дай ключ.

И дневальный видит, как лесоруб ключом, который подал ему солдат, открывает шкафчик, вытаскивает оттуда винтовку.

«Черт дери, как это я поставил свою винтовку в шкафчик, не открыв затвора, от капрала мне бы здорово утром попало», — думает солдат и с чувством некоторого облегчения смотрит на Инари.

Инари же кладет винтовку к двери, рядом с отобранной у дневального.

— Полезай обратно на свое место и лежи смирно. Лучше спи, — приказывает Инари солдату и наблюдает, как тот взбирается наверх, на свое теплое место и поворачивается спиной к свету, лицом к стене.

Затем Инари тормошит соседа этого солдата. Тот поворачивается на другой бок и не хочет просыпаться.

Голая его ступня высовывается из-под одеяла. Инари кончиком дула щекочет ступню. Тогда солдат просыпается.

— Что, тревога?

— Молчи, — говорит ему Инари и угрожает револьвером.

Ни к чему, чтобы этот солдат сходил вниз со своего места, ненароком разбудит других, и тогда… Но Инари не думает о том, что было бы тогда. Он требует и от этого солдата, чтобы тот отдал ключик от своего шкафчика. Тот после полусекундного раздумья вытаскивает из-под подушки ключик и называет номер своего шкафчика.

Дверцы нескольких шкафчиков не заперты. Владельцы их, значит, в заставах или ушли отыскивать повреждения проводов.

Инари достает третью винтовку и кладет ее рядом с добытыми раньше.

И дневальный видит, как незнакомец (а возможно, что он все это разыгрывает и подослан начальством!) будит осторожно одного за другим по очереди всех солдат, от каждого забирает ключ, достает винтовку из шкафчика и складывает ее в груду у двери.

Люди, у которых отняли винтовки, не могут сразу заснуть, разве за исключением Таненена, которому на все наплевать, и все же они молчат.

Правда, напасть на этого лесоруба им было бы очень трудно, даже если бы удалось как-нибудь сговориться между собой, потому что они все лежат на нарах, а незнакомец стоит.

Правда, кто-нибудь из лежащих на верхних нарах мог бы ухитриться и швырнуть подушку в лампу, но и тогда, если бы все вместе набросились на этого лесоруба в темноте, шесть человек, по числу патронов в револьвере, было бы убито.

Инари будит последних солдат на нижних нарах.

Они, видя наваленную у дверей груду винтовок, еще безропотнее отдают свои ключи.

Однако что делается там на воздухе, на улице?! Инари чувствует себя прикованным теперь к своим пленникам, выйти он не может, оторваться от оружия тоже невозможно.

Он боится даже отвернуться от нар, чтобы не набросились на него со спины, не накинули бы одеяла и не запеленали, прежде чем он успеет пошевелиться.

И даже если он закричит сейчас, кто придет на помощь?

Кто из партизан знает, где он находится?

И тогда он громко говорит, обращаясь к лежащим на нарах. Хотя все молчат или почти неприметно пытаются шепнуть на ухо словцо, ему кажется, что на нарах громко разговаривают. И вот, чтобы перебить разговоры и отвлечь их внимание, он решается сам заговорить с ними.

Надо продержаться так с ними самое большее два часа, потом обязательно должны подойти свои ребята.

Соединение рот уже, наверное, произошло.

Коскинен, перед тем как начать операцию, ждет его возращения из разведки, чтобы узнать результаты и отдать ему распоряжения. А он застрял в казарме.

Ему вспоминается детский рассказ:

«— Анти, я медведя поймал!

— Ну так тащи его сюда.

— Не могу, он не пускает!»

«Так и я сейчас, — думает Инари. — Но откуда же это стрельба?»

И он обращается к лежащим на нарах:

— Ребята, я действую по поручению красного партизанского батальона Похьяла. Наши капиталисты хотят втянуть нас в братоубийственную войну с русскими рабочими и, пользуясь вами как пушечным мясом, завоевать для себя леса и новых рабов. Мы, революционные рабочие Суоми, решили не допустить этой авантюры. Оружие мы у вас забираем, чтобы драться против внутренних врагов, наших общих врагов — офицерья, помещиков и заводчиков. Если вы будете вести себя спокойно, никакого вреда вам мы не причиним. Кто хочет, может даже идти к нам в батальон, нам военные нужны. У нас есть даже бывший ваш сослуживец, солдат Унха.

— Я знаю Унха, — сказал кто-то на верхних нарах.

— Есть и другие. Но предупреждаю, всякое выступление против нас мы будем карать смертной казнью. Теперь вы знаете, в чем дело, и можете спать до утренней побудки.

— А ты не подослан начальством? — робко спрашивает один из солдат.

— У вас все такие умные? — отвечает вопросом же Инари.

— Тогда можешь спокойно спать рядом с нами на нарах, — говорит удовлетворенный таким ответом солдат. — Мы с тобой драться не станем. Мы не добровольцы… не шюцкоровцы… Мы мобилизованные. Понимаешь? Было два шюцкоровца, да ушли. Капрала тоже нет… Ну, те дело иное…

В комнате наступило молчание.

— Товарищ или господин красный партизан, я не знаю, как называть тебя, — раздался снова голос с верхних нар. — Я думаю, что после всего этого, ну, того, что ты отнял у нас ключи, и того, что ты нам рассказал, никто скоро заснуть не сможет.

— Ну, вот Таненен уже храпит.

— Ну, так то Таненен.

— В чем дело? — грозно спросил Инари, подозревая подвох, и взвел курок.

— Я в таком случае попросил бы разрешения поиграть немного на моей скрипке.

— Он всегда такой? — спросил у лежащих на нарах солдат Инари, все еще опасаясь какого-нибудь подвоха в этой необыкновенной просьбе.

— Да уж разреши ему.

— Он у нас болен своею скрипкой.

— Его кашей не корми, была бы скрипка, — раздались голоса с верхних и нижних нар.

— Ну что ж, играй, но смотри, за шюцкоровскую музыку уничтожу скрипку.

— Он больше жалобные разные играет или танцы.

Скрипка покоилась в футляре рядом со скрипачом. Он бережно освободил ее из темницы и заиграл печальные старинные народные песни.

— Ты лучше повеселее, — посоветовал ему Инари, все еще держа в руке револьвер с взведенным курком. Инари боялся, что медленные мелодии нагонят на него сон.

Скрипач завел быстрые и веселые танцы.

Инари взглядывал искоса на груду винтовок, лежащих у двери, слушал тонкоголосую скрипку, думал и ждал смены, ждал помощи товарищей.

Что творится теперь на улице, может быть, все уже кончено?! Может быть, пришел лахтарский большой отряд и, неожиданно напав на первую и вторую роты, всех партизан перерезал или остановил в пути у Коски и там драка, а он, как наседка на яйцах, сидит здесь на этом оружии и ждет у моря погоды.

Скрипка казалась ему слишком медленной, и круглые настенные часы как будто нарочно замедляли свой ход и вызывающе тикали.

Он ждал и пуще всего боялся, что заснет в этом теплом помещении.

И все же, когда в тонкую песню скрипки ворвался резкий скрип двери, Инари вздрогнул, вскочил со стула и громко крикнул:

— Стой! Кто идет?

И сразу перестала жаловаться скрипка.

На пороге стоял солдат, он был без оружия, это сразу заметил Инари. Но за спиною солдата, по-видимому, были люди, это тоже сразу сообразил Инари, заметив, с каким умоляюще-недоумевающим видом оглянулся солдат, встретив в казарме чужого вооруженного человека.

— Стой, стрелять буду! — крикнул еще раз Инари и услышал ответ егеря:

— Не стреляйте, я принес записку к солдатам от штаба красного партизанского батальона Похьяла!

— Я сам комрот этого батальона, дай записку!

И в ответ на эти слова Инари услышал знакомый голос человека, который сейчас встал перед ним как ангел-избавитель.

— Инари, так это ты!

— Лундстрем!

Да, в комнату вслед за солдатом вбежал Лундстрем.

Друзья, держа в правых руках револьверы, протянули друг другу свободные левые руки.

Затем Лундстрем метнулся обратно на крыльцо и крикнул:

— Унха! Веди людей сюда! Инари нашелся!

Вайсонен встал из своего снежного окопчика и, крикнув: «Вот здорово! Погреемся!», побежал вслед за Унха к крыльцу.

В холодной ночи возникали темные фигуры партизан, бежавших к казарме.

Через полминуты весь отряд Унха и Лундстрема был уже в помещении.

— Держать пленных на нарах — раз, отнять у них сапоги — два. Оружие вынести в соседнюю комнату — три. Оставить в комнате трех вооруженных часовых. Сменять каждый час. Снаружи поставить двоих, — распорядился Инари.

И когда все это было исполнено, он, оставив начальником Унха, взяв под руку Лундстрема, вышел из казармы.

Надо было торопиться к Коскинену.

По-прежнему мела метель. Около прислоненных к стене своих лыж Инари увидал наметенный сугроб. Они взяли лыжи и пошли.

Ветер относил снег и глушил слова, но они, стараясь идти рядом, чтобы не потерять друг друга, и громко выкрикивая каждое слово, разговаривали.

— Мы думали, что ты погиб!

— Ерунда! Что это была за стрельба?

— У офицерского дома.

— А!

— Как ты взял казарму?

— Очень просто!

Инари коротко рассказал свое приключение.

— А знаешь, может быть, гораздо безопаснее было не будить солдат, не вытаскивать из шкафчиков винтовок и не складывать их грудою на полу!

— Представь себе, я подумал об этом только тогда, когда все винтовки были на полу.

— Ну, славу богу, все в порядке.

И они, покрытые снежным тяжелым пухом, вошли в комнату поручика Лулука.

На постели сидел Коскинен. Несколько вооруженных лесорубов толпились в комнате, казалось, без дела.

Только что вошедший связист докладывал о том, что утром, к десяти, прибудет обоз Олави и третья рота.

Лундстрем подошел; встав навытяжку, руки по швам, отрапортовал об исполнении приказания.

— Казарма взята без единого выстрела, захвачено оружие и тридцать один солдат. Подробности может рассказать Инари.

Но Инари спросил:

— Что было в пакете с казенной печатью у ленсмана?

— Приказ о мобилизации в Похьяла!

— Сорвали мобилизацию?

— Сорвали!

Инари начал рассказывать о том, как провел он последние три часа.

Рассказывал он неохотно, опасаясь выговора за свое безрассудство. Но когда он закончил свою повесть, Коскинен весело взглянул на командира второй роты и, засмеявшись, сказал:

— Видишь, Вирта, наш теоретический спор о военном искусстве Инари разрешил по-своему. Вот она какая бывает, война!

— Все-таки это неправильно, — продолжал стоять на своем рыжебородый.

Инари не стал доискиваться сути спора. Ему опять захотелось спать.

Лундстрем улегся рядом с ним на постели поручика, и оба сразу захрапели.

Несколько часов сна — не шутка.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Утром, когда входили в Куолаярви обоз Олави и третья рота, Инари и Лундстрем были уже на ногах.

Метель совсем улеглась, и на улицах в каждой снежинке сияли блестки солнца.

Лундстрем шел по улице, щурясь от снежного сияния и от набегающего ощущения молодой радости, крепости всех своих мышц.

Мороз пощипывал его за нос, брал за подбородок, покалывал уши.

По спине в такт шагу ударяли две винтовки — своя и только что взятая у пасторши.

А по улице навстречу ему еще шел, казалось, бесконечный обоз: панко-реги, розвальни, простые дровни, сани, груженные разнообразным грузом.

Лундстрему повстречался Инари. Он сказал:

— Через час приходи домой к Олави. Он просил зайти, а сейчас Коскинен ждет тебя на телеграфе.

— А ты куда?

— Я спешу к казарме, надо сменить Унха.

И они пошли в разные стороны в сиянии морозного снежного февральского дня.

За ночь снега намело много, крыши стали более покатыми, дома ниже.

Лундстрем вошел в комнату почтовой конторы.

Линия с помощью пленных солдат-связистов была уже восстановлена, и Коскинен диктовал сейчас телеграмму молодой телеграфистке.

Работала она, как полагается, в форменной круглой фуражечке с черным бархатным околышем.

«Восстанием охвачен север.

Восставшие организовали серьезные боевые силы, которые продвигаются на юг.

Лесорубы всех лесопунктов присоединяются к восставшим. Порядок обеспечен полностью. Отряды регулярных войск частью разбиты и бегут, частью присоединяются к восставшим.

Не допустим братоубийственной войны против трудящихся Советской республики. Руки прочь от Советской Карелии. Земля — торпарям, батракам, маломощным. Вся власть — трудящимся! Долой военные авантюры!

Штаб восставших призывает всех трудящихся немедленно присоединяться к восстанию, организовывать на местах отряды, разоружать щюцкоровцев, брататься с сознательными солдатами и разъяснять цели восстания и цели гнусной войны, на которую толкают их отечественные капиталисты.

Руки прочь от Советской России!

Штаб партизанского батальона Похьяла.

Сокрытие этой телеграммы от трудящихся тех мест, где проходит телеграфная линия, будет рассматриваться как измена трудовому народу».

— Передала?

— Передала, — робко сказала телеграфистка.

— Эта телеграмма наделает в их тылах немало паники и кое в чем поможет нам… — усмехнулся Коскинен. — Что? Многие парни, у которых нет одежды, не хотят надевать казенной солдатской формы?

И Лундстрема послали выяснить, в чем дело. Когда он уже шел по улице, сопровождаемый двумя лесорубами, его внимание остановил на себе незнакомый, быстро идущий по улице человек.

К лесорубам-повстанцам, партизанам Лундстрем как-то присмотрелся в последние дни. Этот же был, очевидно, совершенно новый человек; позади него шел с винтовкой наперевес партизан, наверно часовой, конвоировавший незнакомца.

— Где сейчас Коскинен? — спросил незнакомец у Лундстрема.

— Да, где Коскинен? Этот человек говорит, что ему нужно повидать начальника, — объяснил партизан.

— Только что он был на телеграфе, торопитесь, — ответил Лундстрем и, провожая любопытствующим взором незнакомца, пошел дальше.

У вещевого склада относительно нижнего и теплого белья споров не возникало.

Олави было объявлено еще в пути, что наиболее нуждающиеся смогут здесь получить белье и верхнюю одежду.

С верхней же одеждой, в которой остро нуждались многие лесорубы, происходили недоразумения. Солдатская форма не внушала ни симпатий, ни уважения.

— С казенной одеждой свяжешься, забот потом не оберешься, — заявил один лесоруб со знанием дела.

Если бы на его месте сейчас находился Инари, то за примерами бы дело не стало.

— Противно мне на их военную форму смотреть! С таким трудом я смылся от мобилизации не для того, чтобы мундир натягивать!

— Непристойно красным партизанам носить лахтарскую форму, — поддерживал спорящих чей-то убежденный голос.

— Ребята! Партизаны! — сказал Лундстрем. — Меня послал сюда товарищ Коскинен сказать вам, что если вы сорвете погоны, то все будет в порядке. Форма будет нарушена, а сукно на эти куртки и брюки пошло добротное. Ответственность за все я беру на себя.

Вопрос был разрешен. Лундстрем весело наблюдал за суетой у вещевого склада.

Он увидел Хильду, идущую по улице под руку с вооруженной Айно. Айно приехала в Куолаярви вместе с обозом на панко-регах своего мужа и сейчас шагала в караул.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Когда, сбив снег с кеньг, Лундстрем и Инари зашли в дом отца Эльвиры, в сборе была вся семья.

Отец, совсем седой, сидел уже за столом, суетливая старушка мать накрывала на стол, расставляла тарелки и снедь.

Хелли и Нанни со сдержанным удивлением, держась за руки, смотрели на отца.

Сам Олави только что пришел с мороза, и Эльвира, глядя на него, не скрывала своей радости.

Ее старшая сестра сидела тоже за столом рядом с отцом. Муж ее, лесоруб дальнего лесозаготовительного пункта, был сейчас в лесу, и она долго расспрашивала пришедших в село партизан, нет ли среди них лесорубов из того пункта, где работал возчиком муж. Но таких еще не было.

Семья Эльвиры за эти годы успела разделиться, и братья ее и сестра почти все жили в этом селе, но уже в разных избах и в разных концах.

Эльвира сияла, она была здорова, розовощека, голубоглаза, светловолоса и сильна.

— Теперь мы навсегда вместе, Олави! — сказала Эльвира.

— Теперь мы навсегда вместе, — повторил Олави и вдруг остановился. — Теперь мы должны быть навсегда вместе, Эльвира.

И неожиданно для себя Олави крепко обнял ее при других и даже поцеловал.

— Отец, — сказал Олави, — твои сани мобилизованы, как и все сани села, для перевозки наших грузов до следующего пункта. Но ты не беспокойся, будет за все труды заплачено справедливо.

— Я и не беспокоюсь, мне уже все передали, — спокойно сказал старик.

Он втайне был горд тем, что его зять стал одним из вожаков восстания. По правде говоря, он всегда уважал своего строптивого работника, зятя, за решительность и даже за то, что тому удалось завоевать его Эльвиру. Он только требовал ответного уважения.

Когда вошли в комнату Лундстрем и Инари, Олави просиял. Они поздоровались.

— Мы старые знакомые, — улыбнулась Эльвира, пожимая руки пришедшим.

— Вот кто жил со мною в бане, — указал старику на Лундстрема Олави.

Теперь, когда дело разъяснилось, многие обиды сами собой уходили и спорить не хотелось.

— Садитесь, ребята, чем богаты, тем и рады.

И красные партизаны уселись вокруг гостеприимного стола.

От большой кастрюли с ухой подымался вкусный пар. Старуха, радуясь и тому, что за столом сегодня так много гостей, и тому, что дочь счастлива, разлила суп по тарелкам. Лундстрем не знал, как ему быть: ложек на столе не было, и никто не волновался из-за отсутствия их. Инари понимающе переглянулся с Олави и, нагнувшись к своей тарелке, пригубил ее. Уха была жирная, с янтарным наваром. Заметив беспомощный, блуждающий в поисках ложки взгляд Лундстрема, старик вежливо спросил, не нужно ли гостю чего-нибудь, может быть соли.

— Нет, спасибо, я думаю, что уха достаточно посолена, я ее еще не попробовал, — сказал, смущаясь, Лундстрем, — мне нужна ложка.

Услыхав это, старик укоризненно покачал головой:

— Если тебе не очень трудно, сынок, пей уху прямо из тарелки. У нас здесь, у стариков в Похьяла, так повелось. Если уху хлебать ложкой, рыба будет плохо ловиться; у вас там на юге в городах этого не знают. А потом начинают жаловаться, что рыба год от году хуже идет в невода. А у нас здесь, в Похьяла, та же рыба, слава богу, ловится.

И Лундстрем, боясь пролить на стол или на штаны хоть каплю жирной ухи, стал пить ее прямо из тарелки.

От этого уха не стала менее вкусной.

Обед удался на славу, хотя мать все время говорила, что если бы ее предупредили хотя бы за один день, она успела бы зарезать овцу или поросенка.

— Да, Эльвира, мы теперь будем вместе уже все время, — немного смущаясь, сказал Олави, — если ты согласишься опять пойти со мной в скитания.

— О чем речь? — спросил Лундстрем.

— Куда еще придется ехать Эльвире?

— Я только что разговаривал с Коскиненом, — отвечал сразу двум Олави. — Он сказал, что пришли экстренные известия. Он приказал мне готовить всех партизан. Мы сейчас же уходим через границу в Советскую Россию, в Советскую Карелию!

— Не может быть! — в один голос сказали Инари и Лундстрем.

— Когда мы вернемся в Суоми, точно неизвестно, но мы вернемся в Суоми, конечно, скоро… Женщин и детей можно брать с собой, тех, которые не боятся трудностей, вот и все…

И Олави, произнеся такую необычно длинную для него тираду, замолчал, вопросительно глядя на Эльвиру.

— Не может быть, чтобы уходили в Карелию, — пожимая плечами, сказал Инари. — Мы должны установить Советскую власть по всей Похьяла — на вечные времена. Не может быть. Я пойду сейчас же поговорю с Коскиненом. — И он встал из-за стола и стал наматывать шарф на шею.

«Это, наверно, Коскинен решил после разговора с тем незнакомцем, — вспомнил Лундстрем встречу на улице, когда он шел улаживать недоразумение с обмундированием. — Это и мне, значит, нужно будет уйти из Суоми. — И сердце его сжалось тоской. — Как же я буду там жить? Я знаю только один финский язык».

У него мелькнула надежда, что, может быть, переводят только обозы; он вскочил и, не поблагодарив толком хозяев и не попрощавшись, выбежал из избы, догоняя Инари.

В Советской России Инари уже бывал.

Он хорошо ее знает, но он мечтал последние месяцы, мечтал о Советской Суоми.

И вот надо уходить, даже без битв, после таких стремительных побед, без поражений, попросту сматывать удочки…

Он сжал кулаки и почти побежал к дому, где сейчас помещался партизанский штаб. Лундстрем отстал от него. Он остановился погреть руки у костра.

Молодые партизаны толпились вокруг костра.

Кофе был уже готов, но никто, никакой хозяин, никакая харчевня не могли запасти столько чашек разом.

Никогда от сотворения мира в Куолаярви не было одновременно столько людей, как сейчас. Где здесь напасти на всех кофейные чашки! И ребята, красные партизаны, боевые лесорубы хлебали кофе из чашек, из жестяных обжигающих рот кружек, из плошек, тарелок, кувшинчиков, мисочек, тарелочек.

Густой пар подымался от вкусного варева.

Здесь, за Полярным кругом, в холодный февральский день, радуясь, пили ребята чудный горячий нежный напиток.

Лундстрем горячо стал объяснять ребятам, что с оружием надо обращаться умело, напрасно не разбирать и не собирать, особенно если рядом нет знающего человека. А потом надо изучать всерьез винтовку и военное дело.

— Вот один партизан, Вайсонен, возился со своей винтовкой и, не умея владеть ею, двумя выстрелами ранил товарища Сара и себя!

— Опасно?

— Один ранен опасно, другой легко. Товарищи, будьте внимательны и осторожны.

И начался разговор о Вайсонене и Сара, об оружии и о девушках, которые нас любят.

Когда Лундстрем вошел в комнату, разговор Инари и Коскинена был уже в полном разгаре. Взглянув на возбужденное лицо Инари и спокойное усталое лицо Коскинена, на котором нестерпимым блеском горели глаза, Лундстрем сразу понял, что вести Олави были правильными, и сердце его снова томительно сжалось.

— Закрой дверь, — приказал ему Коскинен.

В комнате были еще Сунила и незнакомец, устало растянувшийся на постели поручика.

— Теперь, товарищи, идите и объясняйте у костров положение всем партизанам, — сказал Коскинен. — Выходим мы завтра утром. Направление — деревня Курти, потом граница и уже село в Карелии — Конец Ковд-озера. Пути осталось меньше чем двести километров.

— А как же Советская Суоми? — не хотел прощаться со своей мечтой Инари.

— Мы обязаны сохранить для революции все живые силы нашего батальона. Пойми, дорогой Инари, пойми, — голос Коскинена стал ласковым, и у Лундстрема еще раз сжалось сердце (он окончательно понял, что батальон уходит и ему, Лундстрему, нужно уходить отсюда со всеми вместе, и совсем неизвестно, скоро ли он вернется к своим ребятам в Хельсинки, да и вернется ли когда-нибудь!), — что белокарелы и финские активисты на территории Советской Карелии уже разбиты и в беспорядке отступают. Это самые верные известия. Чтоб передать их нам, товарищ пробежал на лыжах сто восемнадцать километров по цепи связи.

И Коскинен указал на присевшего сейчас на постели незнакомца. Тот подтверждающе кивнул головой.

— Все дороги, по которым мы можем идти на юг, уже заполняются, а завтра-послезавтра будут совершенно забиты отступающими лахтарями, которые не дадут нам продвигаться и потопят всякую местную вспышку в крови — раз. Отрезанные от юга, мы, шестьсот лесорубов, даже если бы к нам присоединились и все остальные рабочие Похьяла, мы не могли бы долго продержаться.

— На что же мы рассчитывали, подымая восстание? — спросил Лундстрем, не потому, что ему хотелось во что бы то ни стало драться, а потому, что страшно было покидать пределы Суоми.

— Вспомним наши лозунги и цели! — сурово проговорил Коскинен. — Мы восстали, чтобы не допустить войны между Советской Россией и Суоми. В результате создавшегося на фронте положения правительство войны не объявило и теперь, с оглядкой на нас, уже не объявит. Основная цель выполнена. Если бы была война, тогда мы никуда отсюда не ушли бы. Теперь же мы должны помочь восстанавливать разрушенную лахтарями Советскую Карелию. И что ты в конце концов, Лундстрем, боишься идти в Советскую Россию?!

— Не в том дело, Коскинен, — печалясь, отвечал Лундстрем. — Советская Россия всегда за мной.

— Иди, иди, — ласково и даже как-то неожиданно нежно потрепал Коскинен Инари по плечу. — Возьми себя в руки. Иди и разъясняй лесорубам положение. И ты, Лундстрем, тоже.

Лундстрем и Инари вышли из штаба.

Сунила тоже поднялся вслед за ними; он ликовал, он хотел сейчас же идти к кострам, идти по избам и радовать всех: «Мы идем, мы идем, мы идем в Советскую республику!»

Он готов был пуститься в пляс.

— Подожди, Сунила, мне надо с тобой серьезно поговорить, — остановил его Коскинен. — Садись.

Сунила остался в комнате.

— Видишь ли, Сунила, мы уходим отсюда не навсегда. Мы еще вернемся в Суоми. Потом, я думаю, что не все лесорубы уйдут вместе с нами в Карелию. А если останется здесь хоть несколько рабочих, должен остаться с ними коммунист. Понимаешь?

— Понимаю. Всюду, где есть хоть группа лесорубов, должен быть наш товарищ.

Но Сунила все же не совсем понимал, почему Коскинен говорит об этом с ним. А Коскинен продолжал:

— Я не знаю из наших ребят сейчас никого, кто так хорошо знал бы обстановку, людей и работу в Похьяла, как ты и Инари. Но Инари сейчас очень нервничает. И потом он комроты, и слишком много народу его уже знает в лицо. Ты же все время был в разгоне. Тебе надо будет остаться здесь. Мы спрячем немного оружия для будущих боев. Ты организуешь линию связи, явок и снова возьмешься за всю нужную работу. Я дам тебе сейчас три адреса и три фамилии. Запоминай.

— Значит, я не пойду в Советскую Карелию? — спросил Сунила, и в голосе его зазвенело недовольство.

— Тебе, может быть, придется с полгода или год посидеть в одиночке, если кто-нибудь донесет. Но ты для всех оставался рядовым участником, и то, что остался, а не пошел с нами, будет служить тебе оправдательным аргументом в случае необходимости.

— Значит, я не иду со всеми в Советскую Россию? — повторил Сунила.

— Кто-нибудь должен быть оставлен здесь, и ты больше всех подходишь для этой работы.

— Ты прав, — вздохнул Сунила.

Коскинен привлек его к себе и крепко обнял.

Сунила ощутил у своего лица жесткую щетинку коротко подстриженных усов Коскинена.

— Ну, ну, будь счастлив, работай вовсю. Ты отличный парень, ты это сумеешь. Вот тебе, товарищ следующее звено. — И Коскинен показал на человека, отдыхавшего на кровати поручика: — Знакомьтесь!

Но познакомиться нельзя было, потому что товарищ спал блаженным сном.

Когда стемнело, Сунила и незнакомец осторожно, задами, не выходя на большую дорогу, не замеченные часовыми, выбрались из деревни.

— Плохо сторожат, распустились часовые, — заметил незнакомец.

Они пошли лесной тропой и, уже пройдя с полкилометра, услыхали частую стрельбу в Куолаярви.

— Что это там опять?

— Для нечаянных выстрелов слишком много!

И они пошли на север.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

«Весь батальон, как один человек, решил идти в Советскую Карелию», — мысленно подытоживал свои впечатления Лундстрем.

Он готовил рапорт об успехах своей миссии. Хуже дело обстояло с парнями, шедшими в хвосте батальона. Сколько останется здесь, сколько пойдет вместе с отрядом — выяснить было трудно.

— У меня здесь хозяйство, как же я его брошу?

— У меня здесь семья и родственники — там никого!

— А все мы, а весь отряд?

— Я один сезон случайно в двенадцатом году проработал на заготовках для Ковдинского завода, — сказал один лесоруб. — Прямо в ямах жили.

— Так ты, значит, не пойдешь с нами?

— Кто тебе это сказал? Почему — значит? — обиделся он. — Наоборот, обязательно пойду — посмотреть, что и как изменилось там за эти годы. Обратно дорогу я всегда найду.

Так Лундстрем нашел себе еще союзника.

Во всех избах, где остановились неорганизованные, только об этом и шли разговоры.

Красные партизаны об этом говорили меньше. Вопрос для них был яснее, и командиры у них пользовались авторитетом.

— Не пойду я в Россию и вам не советую — никому не известно, что там делается, — убеждал других мобилизованный возчик.

— Да тебя и не спрашивают, — обозлился Лундстрем. — Ты мобилизован, довезешь груз, получишь за это плату и можешь поворачивать оглобли.

Он злился на этого возчика тем сильнее, чем больше понимал его душевное настроение.

Уважительнее всего были доводы тех парней, которые говорили, что с удовольствием бы пошли за отрядом, но одежонка так поизносилась и кеньги так прохудились, что они боятся идти в такой долгий и спешный поход.

Не июль ведь на дворе, а февраль.

— Ну, в июле и того хуже было бы, комары заели бы!

Об этом тоже надо будет сообщить Коскинену, хотя, наверно, он сам уже позаботился из сумм отряда купить одежду для тех, кто захотел бы идти с батальоном.

По часам был еще день, но на улице совсем темно, когда раздались один за другим три выстрела, потом снова ударили из винтовок — и уже через несколько секунд Лундстрем потерял выстрелам счет.

По улице бежали с ружьями партизаны.

Лундстрем побежал вместе с другими.

Стало отчаянно тихо. Снег хрустел под ногами.

Кто-то закричал:

— Здесь он, он сюда забежал!

И, словно подтверждая эти слова, задребезжали стекла соседней избы и в разбитом окне вспыхнул огонек выстрела.

Послышался громкий, истерический женский крик.

— Тише, эй, вы! — закричал Лундстрем и с некоторым удивлением заметил, что его слушаются.

Все уже смотрели на него с ожиданием, ждали команды. Он быстро приказал вооруженным лесорубам окружить дом. Они торопливо и точно, немного суетясь, выполнили это приказание.

И громко, чтобы слышно было в доме, Лундстрем приказал:

— Все, кто есть в доме, выходи с поднятыми вверх руками. Кто выйдет, сохранит жизнь. Кто не выйдет, будет расстрелян… Даю минуту на размышление…

Из дому с криком выбежала женщина.

Она кричала:

— Не убивайте моего мужа, он спрятался в чулане и не слышал приказа!

Она пробежала через цепь.

Лундстрем встал из снега и, выпрямившись во весь рост, повторил приказание.

Из окошка блеснул огонек выстрела. Спрятавшийся стрелял на голос.

Каллио, очутившийся рядом с Лундстремом, не удержался и без команды выстрелил в окно.

Для других партизан этот выстрел послужил сигналом, и опять со всех сторон открылась беспорядочная стрельба по дому.

В конце концов это было просто опасно — на выстрелы бежали люди.

Черная, распахнутая выбежавшей женщиной дверь скрипела на петлях.

Темнота зияла за порогом.

— Отставить огонь! — громко скомандовал Лундстрем. И голос его звучал повелительно, по-командирски. — За мной! — крикнул он и побежал к крыльцу.

Мороза он совсем уже не ощущал. Он даже не оглянулся, бегут ли за ним из своих снежных углублений партизаны. Он знал, что не идти за ним сейчас невозможно.

Он взбежал на крыльцо по заснеженным скользким ступенькам и вошел в комнату.

— Руки вверх! — крикнул Лундстрем, захлебываясь яростью, напряжением схватки и не понимая насторожившейся тишины комнаты.

Он разрядил свою винтовку в потолок, первый раз выстрелив с начала восстания.

На шесте под темным низким потолком висела тусклая коптилка.

Перед ним стоял высокий человек в полной егерской форме с какими-то непонятными нашивками на погонах.

Человек этот стоял как столб, широко раскрыв руки (ему, наверное, казалось, что руки подняты вверх), растопырив пальцы.

У ног его лежала с открытым затвором без крышки японская винтовка. Рядом с Лундстремом уже стоял Каллио.

— Бей, бей его! — с неистовой злобой прошипел он.

Но злость Лундстрема уже рассеивалась. Он внезапно почувствовал себя невозможно усталым и неповоротливым.

— Надо выполнить свои обещания! — крикнул тогда Каллио и, ухватившись за дуло двумя руками, поднял приклад винтовки над головой фельдфебеля и с силой опустил. — Он убил, он убил Унха! Понимаешь, он убил Унха! — в отчаянии закричал Каллио, словно желая прогнать от себя призрак.

Комната уже была полна. Партизаны склонялись над телом фельдфебеля.

— Обыскать его, оружие отдать Олави! — командовал Лундстрем.

— Он убил Унха, — горько повторил Каллио. — Идем, Лундстрем, отсюда… Там он лежит, мой друг Унха Солдат. Он ранил в живот Сара, — и Каллио, с омерзением пнув труп фельдфебеля, поднял валявшуюся теплую еще от выстрелов винтовку. — Вот из этой!

И они вышли на улицу.

Каллио хотел вечером зайти проведать Эльвиру, — сколько времени они не видались! Но сейчас он обо всем этом забыл и от горя словно обезумел.

— Я шел по улице и ни о чем не думал, — рассказывал Каллио Лундстрему. — Вдруг вижу — бежит мне навстречу этот человек и что-то кричит. Шагах в двадцати-тридцати бегут за ним наши ребята и кричат мне: «Стреляй, стреляй!» Я схватил с плеча винтовку и выстрелил, промазал. Хочу стрелять второй раз, затвор не открывается, а пока я вожусь с затвором, подбегает ко мне эта сволочь — я обо всем забыл, вижу только один затвор — и с разбегу ударяет меня носком сапога в ногу; я рукою хватаюсь за ушибленное место, а он в эту секунду выхватывает мою винтовку и бежит с нею дальше. Тут стрельба идет со всех сторон, а этот егерь вскакивает и стреляет напропалую из моей винтовки.

Лундстрем, казалось, совсем не слушал рассказа Каллио… Они спешили к телу Унха. Его уже подняли на руки и осторожно понесли к больнице.

Рядом с группой лесорубов, несших Унха, шагала молодая, тепло одетая женщина с белой повязкой Красного Креста на рукаве.

Из избы вынесли тело фельдфебеля и тоже понесли, по распоряжению Лундстрема, в больницу.

Рядом с фельдшерицей шагал удрученный Каллио.

— Он убил Унха, — еще раз сообщил Каллио Лундстрему, как будто видел его после катастрофы впервые.

— Нет, гражданин Унха только тяжело ранен, и, по-моему, совсем не смертельно, — сказала фельдшерица.

— Только ранен! Может выжить? — обрадовался Каллио.

— Думаю, что выживет, если будет спокойно лежать в постели и пользоваться своевременной врачебной помощью, — успокаивающе проговорила фельдшерица.

— Тогда вы ангел, сестрица, — чуть не запрыгал на месте Каллио. И с облегчением стал рассказывать Лундстрему: — Перетащили мы в больницу Сара и Вайсонена. А день воскресный, и ни доктора, ни фельдшерицы на месте нет. Аптекарь медикаментов не дает, да и на кой нужны эти медикаменты, если никто не умеет их пустить в оборот. Чуть-чуть кумекает в перевязках наша Хильда, она и сейчас там около раненых. Ну что делать, надо мчаться за доктором. Доктора в селе нет. Побежал я за этой сестрой, фельдшерицей. Дом заперт на все засовы. Стучу, кричу — не отвечают. Наконец открыла форточку и требует: «Убирайся немедленно, все равно не открою, веди главного начальника сюда!» Я бы мог достать ее из винтовки, но требовалось для дела доставить живьем. Вот уж и разозлился я, никак не представлял, что она такая. — И Каллио показал на шагавшую рядом фельдшерицу; даже в темноте угадывался ее здоровый девичий румянец. — «Лотта Свард»! Подай ей начальника.

Побежал я обратно в больницу, так и так, сообщаю Унха. Он и говорит: «Чем я не начальник?»

А Сара стонет, прямо нет возможности слушать.

Побежали мы обратно к дому фельдшерицы. «Вот, — кричу, — главного начальника привел!»

А Унха так вежливо в форточку ей говорит: «Будьте добры, докторша, у нас ранены лучшие товарищи, и медицинская помощь крайне необходима. Неужели вы откажетесь исполнять свой профессиональный долг?» — «Если вы гарантируете мне личную безопасность и обязуетесь лично проводить домой, тогда я пойду». — «Гарантирую и обязуюсь, — говорит Унха, — никто из нас никогда на вашу безопасность не посягал».

Тогда вышла к нам на крыльцо эта сестрица, и мы побежали обратно в больницу. Фельдшерица осмотрела раненых, наложила повязки. Как она ловко работает своими ручками! Потом говорит нам: «Жизнь одного — это про Сара — в опасности, но, если он останется здесь, в больнице, мы его, наверно, выходим. У второго — это про Вайсонена — дело не опасное, но болезненное». — «Можно мне с отрядом идти в обозе?» — спрашивает Вайсонен. «Можно, — отвечает фельдшерица и говорит нам: — Я свое дело сделала, теперь исполняйте свое обещание и проводите меня домой».

Нужно было нам обратно к Инари в караулку возвращаться — мы ведь в наряде, нас послали только доставить раненых в больницу. Но ничего не поделаешь, слово было дано. Мы пошли провожать фельдшерицу домой, благо по дороге к казарме. Идем, разговариваем. И вдруг слышим выстрелы. Конечно, она забеспокоилась. Мы ее для безопасности подхватили под ручки и побежали на выстрелы. Подбегаем ближе, слышим твою команду. Барышня прямо чуть ли не в истерику хочет удариться; мы ее успокаиваем. «В мой дом, в мой дом палят», — шепчет она нам с перепугу. А дом-то ее соседний.

И вдруг эта сволочь палит из окошка, и Унха падает рядом со мной как подкошенный… Ну вот мы и у цели. Прошу вас, барышня, не сердитесь на Унха, чистейшей души человек, рубаха-парень, вылечите его. Если умрет, мы разнесем эту больницу по бревнышкам.

Унха внесли в здание врачебного пункта.

— Так, значит, раненый не главный ваш начальник? — обиженно спросила у Лундстрема фельдшерица.

И Лундстрему приходит в голову повторить трюк, проделанный с почтаршей; его наводит на эту мысль большое сходство фельдшерицы с почтаршей, подмеченное им при свете качающегося фонаря приемной комнаты.

— Видите ли, фрекен, — говорит он фельдшерице на чистейшем шведском языке, — на войне иногда приходится прибегать к военным хитростям. Жизнь наших товарищей была в опасности, безопасность вашей мы гарантировали. И в конце концов не все ли равно вам — накладывать повязку на рану офицера или рядового, фрекен?

При слове «офицер» девушка вспомнила о поручике Лалука. Где он, что с ним теперь? Но спрашивать она не решалась.

— Как, вы говорите по-шведски? — И она с уважением взглянула на Лундстрема.

— Фрекен, я чистейшей воды швед, — немного приврал Лундстрем.

— Конечно, все равно, — тяжело вздохнула, отвечая Лундстрему, фрекен, — конечно, все равно. Мы сделаем все, что в наших силах, но гарантировать выздоровление не в состоянии.

— Простите грубость наших ребят, фрекен, это всего-навсего простые лесорубы, они не обучались нигде манерам и топором владеют лучше, чем языком, но они чудесные парни, и сердца их сейчас наполнены тревогой за жизнь товарищей, фрекен, — сказал Лундстрем и подумал: «О, если бы увидели ребята из цеха, как я провожу сегодняшний вечер, ведь моему рассказу они ни за что не поверят». Он повторил: — Простите их, фрекен.

— Это невежи! — с презрением прошептала девушка.

И они вошли в палату.

— Разденьте его, — показала фельдшерица на Унха. Хильда бросилась к нему.

Унха открыл глаза, огляделся и, увидев встревоженное лицо Каллио, попытался улыбнуться:

— Не убили все-таки капулетты.

И застонал.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Обойдя все избы, в которых расположились его люди, и объявив им о походе в Советскую Карелию, Инари пришел в казарму и прилег на складной кровати в канцелярии пограничного отряда, теперь караулке. Через час должна была состояться смена караулов. Унха, Каллио и еще двое, которые должны были заступать в караул, были отпущены на самое короткое время (хотя и это беспорядок!), чтобы доставить раненых Вайсонена и Сара в больницу. Сара и Вайсонен, само собою разумеется, выбывали из списка караульного наряда.

«Надо будет взять из роты еще четырех парней», — подумал Инари и хотел выйти, чтобы привести в исполнение это решение, но не успел: в комнату ввалился возчик, сопровождаемый караульным.

— Товарищ командир, мы задержали его, когда он пытался удрать из села. Он остановил лошадь только после нашего выстрела в воздух.

Инари отчетливо запомнил его с того дня, когда этот возчик разворчался на то, что люди, которые писем не ждут, получают их, а те, которым письма из дому нужны до зарезу, томятся от неизвестности.

— Что же ты нарушаешь приказы? — Инари был строг.

— Видишь ли, — смутился возчик, — я решил сначала не платить недоимок.

— Правильное решение.

— Потом узнал, что наши все уходят отсюда. Так вот, у меня лошадь с собою, а корова, жена и сынишка дома. Четырнадцать километров отсюда моя деревушка. Ну вот и все.

— Поэтому ты, мобилизованный в обоз, решил бежать?

— Да нет же, Инари. Как я здесь живу — от руки ко рту. Что сработал, то и в рот. Мне нигде хуже быть не может. Ну вот я и решил не платить недоимок.

— Слышал, — начинал сердиться Инари.

— А раз ребята все уходят, я решил тоже идти со всеми и взять с собой жену и Микку. Разреши съездить. Туда три часа, ну и обратно четыре, да там два часа с женой соберусь. Самое большое в восемь часов все и оберну. Сейчас пять, честное слово, к часу буду. Дай мне мерку овса для мерина.

— Можно выпустить его из Куолаярви, — распорядился Инари, подумав о том, что возчик этот явится вестником, глашатаем восстания в своей деревне.

Он написал пропуск возчику и записку к Олави, чтобы выдали ему мерку овса.

Возчик радостно благодарил.

— Когда погрузишь сына, жену и барахлишко, не нужны будут твои сани обозу. Только трудности лишние. Но если ты решил идти с нами, мы тебе поможем.

Возчик ушел. Явились отпущенные в больницу партизаны и сказали, что Каллио и Унха доставят домой фельдшерицу и сразу же вернутся. Но через две минуты по всему селу загрохотали выстрелы.

Они рвались близко, казалось — совсем рядом с казармой.

Потом все замолкло.

В караулке люди волновались, хотели бежать на выстрелы, чтобы принять участие в завязавшейся схватке. Но в казарме были пленные солдаты, и, как бы они себя ни вели, нужно быть настороже: они могли взбунтоваться.

Инари выбрал самого спокойного и уравновешенного из всех бывших в караулке и приказал ему (благо выстрелы уже замолчали):

— Анти, иди сейчас же на улицу, разузнай, в чем дело, и немедленно донеси обо всем происходящем мне. Я буду здесь.

Партизан встал, закинул за плечо свою винтовку, приладил к поясу свой медный котелок.

— Котелок тебе ни к чему сейчас.

— Да он, товарищ Инари, с ним и не расстается!

Медный котелок вышел спокойно на крыльцо и, закрыв за собою дверь, вытащил из кармана синюю ленточку общества трезвости и вдел ее в петлицу. Он попробовал, прочно ли держится этот бантик в петлице, и спокойно пошел по опустевшей улице.

Выстрелов не было. Анти пошел в другую сторону, противоположную той, откуда раньше слышалась стрельба.

Инари ждал с полчаса возвращения посланного партизана.

«Я залеплю ему выговор при всех за такую исполнительность», — негодовал он про себя, когда в канцелярию вошел Лундстрем.

— Инари, Коскинен послал меня за тобой, сейчас же иди, небольшое совещание.

— У меня через полчаса развод, а моего заместителя Унха нет. Я не могу уйти из караулки.

— Совещание короткое. Через полчаса придешь обратно. А в крайнем случае задержишь развод на четверть часа. Унха не жди… Унха не придет…

Инари посмотрел на Лундстрема, недоумевая. В его глазах можно было прочесть: опять начал болтать! (Тому, кто хоть месяц служил в армии, понятно возмущение Инари: отложить развод, не предупредив об этом заранее часовых, — вещь почти чудовищная.)

— Вопрос идет о жизни и смерти Унха, — не замечая обидного для него взгляда, продолжал Лундстрем.

Когда вошли к Коскинену, в комнате, кроме Коскинена, были Олави, рыжебородый командир второй роты, а под перевернутым портретом Шаумана сидел за столиком растерянный поручик Лалука.

— Мы берем с собой в Советскую Карелию, — говорил Олави, — господина поручика залогом того, что с нашими ранеными, которых с собой взять мы не можем, будут здесь обращаться по-человечески. Когда они выздоровеют, мы обменяем их на господина поручика. Это, по-моему, самый разумный и целесообразный выход из создавшегося положения.

— Что на это может сказать господин поручик? — спросил Коскинен.

— Господа, я нашел для вас выход, благородный выход для вас и для меня. Я даю честное слово финского офицера, что в случае, если вы меня оставите здесь на свободе, ни одного волоса не падет с головы ваших пленных, я гарантирую им полную личную безопасность и обеспечиваю самый лучший уход и потом высылку в Советскую Карелию, если они захотят, — сказал поручик Лалука, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Реальные гарантии? — спокойно продолжал допрос Коскинен.

— Я уже сказал вам: честное слово финского офицера.

Рыжебородый громко, оглушительно смеется, Коскинен улыбается.

«Он свое слово ставит против жизни Унха и Сара. Да его за одно это мало расстрелять!» — мрачно думает Инари. Ему совсем несмешно, он отлично знает, какие чудесные парни Сара и Унха.

— А что, если власти не захотят считаться со словом финского офицера? — так же спокойно продолжает свой допрос Коскинен.

«Господи, как он устал!» — думает Олави, глядя на его лицо.

— Этого не может быть, я готов поклясться, что отдам все, что у меня есть, самого себя наконец, на защиту, на исполнение своего честного слова, если вы не уведете меня отсюда в Россию.

— Мы обдумаем ваше предложение, господин поручик, — говорит Коскинен. — Лундстрем, уведи господина поручика в соседнюю комнату.

И Лундстрем уводит поручика. Щелкает замок соседней комнаты, слышны шаги часового в коридоре.

Пока не возвращается Лундстрем, все молчат.

Колеблется язычок пламени на фитиле лампы, когда Лундстрем закрывает за собою дверь.

— Ты серьезно сказал о том, что мы обсудим это предложение? — спрашивает рыжебородый.

— Серьезно.

И все они удивлены.

— Вполне серьезно, товарищи. Дело в том, что финляндское правительство официально не объявило войны Советской России. Советская Россия хочет мира. Мирное строительство — вот где будет окончательная победа. Если мы уведем с собой финского пограничного офицера, советские власти по всем дипломатическим правилам должны будут выдать его обратно. И тогда уже наши раненые, оставленные в Куолаярви, будут совершенно беззащитны. Поручику же, если мы заставим поклясться при уважаемых свидетелях, будет стыдно потом отрекаться от своего торжественного обещания, и он постарается его исполнить. Поручика я не рекомендовал бы брать с собой, даже если бы он и не был согласен ни на какие обещания, безопаснее просто пристрелить его, если это нужно. Мы обязаны сделать все, чтобы не было даже намеков на возможность какого-нибудь даже самого маленького пограничного инцидента. Сейчас каждый сучочек, еле видная задоринка может стать предлогом для объявления войны.

Лундстрем сказал:

— Я все-таки не согласен оставлять на смерть, без всяких гарантий наших товарищей.

— Но взять их с собой нельзя!

Комрот-два присоединился к Коскинену.

— Я с удовольствием расстрелял бы поручика, — сказал Инари.

— Вот верная гарантия расстрела Унха и Сара, — Коскинен встал. — Товарищи, таково мое решение, оно продиктовано только революционной целесообразностью. Я на голосование его не ставлю. Впрочем, если товарищи хотят, мы спросим, как думают обо всем этом сами раненые — пусть их мнение для нас будет решающим, я так думаю.

— Идемте, — сказал командир второй роты.

И все встали.

В темном коридорчике к Коскинену подошел Инари и почти на ухо прошептал:

— Я думаю, что в конце концов ты прав, Коскинен. Я не могу идти с вами в больницу, я должен отправиться сменять караулы, мой голос — за тебя.

И они все вышли на вечернюю зимнюю деревенскую улицу.

В немногих окошках еще мерцали огоньки.

Инари свернул направо. Остальные шли прямо к больнице молча.

— Товарищ начальник, куда девался Сунила, почему его не было на совещании? — вдруг вспомнил Лундстрем.

— Не знаю, — сухо ответил Коскинен.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

На соседних койках лежали Сара и Унха.

Сара тяжело дышал — хрипел, стонал и по временам бредил.

Унха чувствовал отчаянную боль в ключице.

«Да, идти вместе с отрядом я бы не мог», — думалось ему, и он, стараясь сдержать стон, искоса взглядывал на койку справа.

На ней бредил Сара. На койке слева спокойно спала фельдшерица, и золотистые ее локоны расплескались на подушке.

«Это она поручика во сне видит», — подумал Унха, но улыбки у него не получилось, и он пытался не обращать внимания на боль и снова забыться сном хотя бы на несколько минут.

Фельдшерица действительно старалась главным образом для господина поручика. Когда она, наложив повязку и указав Хильде, как обращаться с ранеными, собиралась уже уходить домой и выбирала, кого бы ей попросить в провожатые, в помещение больницы вторглись незнакомые ей люди, вооруженные лесорубы, называвшие себя штабом.

Из всех них ей немного знаком был один лишь высокий Олави — тот самый, о поведении которого советовался с нею совсем недавно старик, отец Эльвиры.

Так вот, оказывается, чем был он болен, а она-то, глупая, давала разные медицинские советы.

— Подождите, фрекен, — сказал ей ласково человек и раньше уже разговаривавший с нею по-шведски, — погодите, фрекен, не уходите еще несколько минут, вы нам нужны будете. — И затем уже совсем тихо, чтобы слышала только она, спросил: — Фрекен, почтарша в Коски не приходится ли вам родственницей, очень уж похожи вы на нее?

— Только сестра, — мило улыбнулась фрекен и сразу же замерла.

В комнату ввели поручика, а за ним вошел церковный староста.

Унха раскрыл глаза.

Еще минуты две-три назад ему казалось, что раздроблены все его кости. Теперь боль сосредоточилась около правого плеча.

Он был в полной памяти, совершенно ясно понимал все, что происходит вокруг него и с ним.

Он слышал, как фельдшерица говорила о том, что раненых нельзя трогать.

Но он не знал еще о том, что батальон уходит в Советскую Карелию.

Сара по временам приходил в себя и просил воды. Фельдшерица до прибытия доктора боялась давать ему пить.

Пуля попала, по ее диагнозу, в живот. Вот и сейчас он, с трудом шевеля своими пересохшими губами, просил:

— Воды глоточек дайте!

— Скоро прибудет доктор, и тогда я буду лить воду в тебя хоть ведрами.

— Скоро прибудет? — тихо спросил фельдшерицу Коскинен.

— Завтра к вечеру.

— Ну, для нас это не скоро. Мы дожидаться доктора не будем, — обратился он к своим спутникам, — начнем.

— Сара, ты слушаешь меня?

— Да, — прошептал Сара и застонал.

— Унха, ты слушаешь меня?

— Слышу.

— Мы уходим из Куолаярви в Советскую Карелию. Мы вернемся, но когда — неизвестно. Вас с собою брать нам нельзя. Мы хотим обеспечить вам неприкосновенность. Вирта предлагает взять заложником с собой господина поручика, а когда вы выздоровеете, обменять его на вас. Понимаете? Господин поручик предлагает дать клятвенное обещание, что он обеспечит вам лучший уход и полную безопасность, не щадя своей жизни, если мы его оставим здесь, в Суоми, и не возьмем с собой в Карелию.

— Я не верю слову поручика… — старался говорить спокойно Унха, и ему казалось, что говорит он внятно, раздельно и ясно, в то время как окружающие с напряжением восстанавливали все время рвущуюся нить его речи. — Я не верю слову поручика. Мне приходилось с ним сталкиваться. Больно!.. Этот проклятый капулетт посадил меня в холодный карцер за то, что я пошел на спектакль «Ромео и Джульетта». Фельдфебель делает с ним все, что хочет. Я служил под его начальством. Это собака. Ой!..

— Фельдфебель убит, — прервал Лундстрем, сам волнуясь не меньше Унха, — убит!

Коскинен движением руки, означавшим: «Не прерывай», остановил Лундстрема.

— Он прав, — воскликнул рыжебородый, — этим верить нельзя! Я дрался на мосту в Хельсинки. Они наступали на нас и гнали перед собой наших женщин и детей. Мы до тех пор не решались стрелять, пока наши женщины не закричали: «Стреляйте!» Им нельзя верить!

— Погоди, — остановил его Коскинен. — Все мы знаем об этом… И всё припомним им в свой час.

Все услышали, как тикают часы на стене, — каждый услышал хриплое дыхание Сара и стук своего сердца.

— Унха, — спросил Коскинен, — ты еще слушаешь меня, ты понимаешь?

— Слушаю, понимаю!

Коскинен объяснил Унха создавшуюся ситуацию.

Унха думал.

Рана его горела, и собирать разбегающиеся мысли было трудно.

— Господин поручик, вы не раздумали еще насчет своего честного слова? — сурово спросил Коскинен.

— Нет.

— Темно, темно, — прошепелявил Сара.

— Внесите сюда еще лампу, — приказал Коскинен.

Унха думал: «Где теперь мои родные? Что они знают обо мне? Где мой отец и мать, которая так любила меня? Что я знаю о них и о братьях и сестрах, разбросанных по Финляндии?»

И снова начиналась отчаянная боль.

«Господи, если я не умру, как мне будет хорошо жить! Я узнал своих товарищей, я узнал, как надо жить».

И он с благодарностью посмотрел в лицо Коскинена и других ребят-лесорубов, обступивших его плотною стеной, таких дорогих, стоящих сейчас почему-то без шапок.

Он постарался в глазах Коскинена прочесть, какого ответа ждет он от него, какого ответа желает.

Но глаза Коскинена были по-прежнему спокойны и только казались немного печальнее.

— Я не верю ни одной клятве поручика, ее съест или фельдфебель, или генерал, — звучал словно издалека его голос.

— Так ты, значит, предлагаешь взять поручика заложником? — радуясь, произнес рыжебородый.

Поручик и фельдшерица вздрогнули.

— Нет, — спокойно сказал Унха и облегченно вздохнул: мысли его прояснились совсем. — Нет… Оставьте поручика здесь, в Куолаярви. У Советской республики много своих дел и без меня.

И тогда Унха увидел, как засияли радостью глаза Коскинена. Коскинен порывисто встал.

— Спасибо, Унха. А как ты решаешь, Сара?

— Что скажет Инари, тому и быть. Инари я верю. Мне бы пить.

— Инари согласен во всем с решением Унха, — громко сказал Коскинен.

И Унха услышал в его голосе волнение.

— Господин поручик, вы готовы?

— Готов, — охотно ответил поручик.

— Вас, херра староста, и вас, нейти фельдшерица, мы попросим присутствовать при торжественном обещании поручика как свидетелей. Согласны ли вы?

— Согласен.

— Согласна.

Фельдшерица при этом подумала об Александре, поднимающем северный финский мир, и вставший во фронт поручик показался ей жалким и противным. Она ненавидела этих грубых людей, которые поставили его в такое постыдное положение. Но поручик был ей еще противнее оттого, что он сам, казалось, не понимал своего позора.

— Тогда начинайте. Протокола вести мы не будем, мы полагаемся на честность свидетелей.

— Перед лицом всемогущего господа бога, в присутствии уважаемых мною свидетелей я, поручик финской армии Лалука, настоящим приношу торжественную клятву в том, что обеспечу неприкосновенность, личную безопасность и хороший честный уход раненым красным партизанам Сара и Унха, оставленным здесь на мое попечение штабом партизанского батальона Похьяла. Для выполнения этого обещания обязуюсь в случае надобности сделать все от меня зависящее. Ежели я не выполню эту клятву, всякий может считать меня подлецом и негодяем, а господь бог — клятвоотступником.

— Аминь! — громко произнес староста.

— Аминь! — тихо повторила фельдшерица.

— Господин поручик, ваша честь теперь в ваших руках.

— Да все равно это напрасно, — проговорил Унха, — я их клятвам не верю. — И он, совсем позабыв о том, что у него болит ключица, хотел пренебрежительно махнуть рукой. От боли он застонал и потерял сознание.

Сара тоже закрыл глаза.

Фельдшерица вступала в свои права.

Она потушила одну лампу, и комната снова погрузилась в полумрак. Она сказала всем:

— Уходите скорее, раненым нужен теперь прежде всего покой. И потом я хочу по-настоящему помочь господину поручику выполнить его обещание.

Партизаны, толкаясь и стараясь не шуметь, вышли из больницы в морозную ночь.

— Если вы, господин поручик, обещаете мне в течение тридцати часов, считая от этой минуты, не предпринимать против нашего отряда никаких враждебных действий, я освобожу вас из-под стражи.

— Обещаю, — ответил поручик.

В конце концов он не так уж плохо выпутался из этой проклятой истории.

— Я пойду собирать к отъезду свое семейство, — сказал Олави, отделяясь на улице от остальных.

— Ну что ж, иди, — отпустил его Коскинен и на прощание прибавил, думая о Сара и Унха: — Какие отличные парни у нас, Олави!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Инари пришел в караулку точно к тому времени, когда нужно было расставлять на посты новую смену, и, только открывая дверь в помещение казармы, вспомнил, что за сутолокой и набежавшими неотложными делами он забыл взять в наряд, как собирался, еще нескольких партизан. Теперь было уже поздно, надо было как-нибудь выходить из положения. Он вошел в канцелярию. Все, за исключением раненых, были на месте.

— Медный Котелок не возвращался?

— Нет, Медный Котелок не возвращался еще.

— Нашел себе девчоночку по вкусу, — хотел пошутить Сунила, но, увидав морщины, набежавшие на лоб Инари, замолчал.

Инари мысленно сосчитал посты.

Если убрать одного часового, теперь уже лишнего, у штаба, при наличии Медного Котелка все было бы в порядке, а для следующей смены он что-нибудь сообразил бы. Взял бы еще пяток партизан из своей роты. Но вся беда в том, что Медного Котелка-то как раз и не было.

— Пора бы ему прийти, — проворчал Инари и решил: «На пост Медного Котелка стану временно я сам».

И он пошел снимать часовых и ставить новых.

Сменяемые радовались совершенно по-мальчишески вновь пришедшим. Было очень холодно, и вопреки всем уставным нормам Инари разрешил им с поста бежать прямо в караулку, а не идти вслед за разводящим.

Каллио был поставлен на улице вблизи от больницы, одно из окон которой было теперь освещено гораздо ярче, чем другие.

«Что там сейчас делается?» — подумал Инари.

Развод прошел мимо больницы. Сунила остался сторожить боковой проселок.

Большая дорога шла на запад.

Метрах в трехстах от околицы за селом дежурил партизан, тот, что был когда-то вместе с Инари в финском легионе в Мурманске у англичан. Здесь его все так и звали: «Легионер». Они поздоровались.

— Я сменю тебя здесь, — сказал Инари.

— Холодно здесь чертовски.

За селом сразу шла снежная равнина, лес начинался в полукилометре.

— Ты будешь моим заместителем в карауле, — сказал Инари. — Не забудь, как только придет Медный Котелок, послать его сюда. Это его пост, но он на время отлучился и некого было поставить. Так не забудешь?

— Не забуду. Надо сократить время смены до двух, три часа стоять трудно. К вечеру мороз крепчает.

— Ладно, вернусь в караулку, изменю расписание, пока руководствуйся тем, что я прибил на стенке. Там все посты пронумерованы.

И они, пожав друг другу руки, разошлись.

О том, что Унха ранен, Легионер еще не знал.

Он, как полагается настоящему часовому, не сошел во время стрельбы со своего места, он хотел спросить Инари, кто и почему стрелял. Но назначение его заместителем и то, что Инари сам встал на место часового, привело его в такое волнение, что он вспомнил об этом, только подходя к казарме.

В караулке все спали вповалку на полу: и те, что сейчас пришли усталые и замерзшие с постов своих, и те, что должны были через три часа сменять переминающихся сейчас от холода с ноги на ногу, стоящих на ночном дежурстве товарищей.

Легионер пришел позже других, потому что пост его был самый дальний.

Тепло сразу же сбило и его с ног, он лег поперек порога, чтобы услыхать сразу, как только войдет Медный Котелок. Но Медный Котелок и не думал приходить.

Инари не стоял на месте, чтобы не продрогнуть, — он наметил себе дистанцию до третьего телеграфного столба и обратно.

Сначала он спокойно раскатывал на лыжах по своему участку.

Потом он начал считать, сколько раз он прошел в одну сторону и сколько обратно.

Затем, чтобы время проходило веселее, он решил в одну сторону идти, отталкиваясь палками («Наверно, в больнице уже все кончилось? Интересно, как же они решили?»), а обратно идти, взяв палки под мышки.

Но он сбился со счета.

Оставалось только смотреть, как гаснут постепенно огоньки в окошках, точно размываются тушью, и считать, в скольких еще мерцает свет. Но вскоре считать стало нечего. Слабо светился только еще один огонек («Наверно, в штабе. Скоро смена»).

Инари устал шагать от столба к столбу, считать огоньки.

Он остановился, и холодок пополз за уши, защекотал подбородок, а подбородок как будто бы стал чужим, деревянным («Надо оттирать его снегом»). Инари остановился у телеграфного столба и похлопал его ладонью. Столб звонко отозвался. Инари приложил ухо к столбу и услышал печальное гудение.

И вот перед Инари встали все его одинокие ночи и на нижних нарах в бараках на постройке Мурманки, и в арестной комнате финского легиона, и ночь первого дежурства у лодки с оружием, и выходило так, что никогда ему не было так отлично, как сейчас. Никогда еще жизнь не открывалась перед ним всей своей напряженной радостью, как в эти дни.

«Какого ж черта, по такому случаю и лишнюю смену выстоять не грех», — успокаивал он себя.

— Обязательно скажу завтра Хильде, чтоб она стала моей женой, — произнес он уже вслух и радостно стал насвистывать веселую русскую песенку.

Он слышал ее еще в Красной Армии. Насвистывая «Яблочко», он вдруг заметил передвигающийся по дороге темный предмет.

Предмет двигался от леса, стало быть, можно постоять на месте, не идти навстречу, подождать, пока он подойдет. Ба, да это обыкновенные крестьянские сани. Лошадь идет медленно. Густой пар вырывается из ее рта.

На санях — Инари видит — сидят двое.

— Стой!

Сани останавливаются.

— Кто? Откуда?

— Товарищ Инари разрешил мне съездить домой за женой, сыном и барахлишком. Я сам из батальонного обоза, еду по разрешению Инари, — еще раз повторил возчик.

«Это он. Забавно, что не узнает меня», — подумал Инари и спросил:

— А где сын твой?

— А вот спит в санях, закутала я его в одеяло, — отозвалась женщина.

— Ну, проезжай, да скажи, пожалуйста, в караулке, что пора сменяться. Не забудь.

— Ладно.

«Скоро смена придет, если только этот возчик в семейных заботах не забудет о моем поручении».

Возчик действительно был очень занят своими семейными заботами. Но ослушаться вооруженного человека, да еще стоящего на посту, было выше его разумения. Поэтому, проезжая мимо казармы, он остановил свою лошадь и зашел в канцелярию.

На самом пороге душной комнаты был распростерт Легионер.

От духоты лампа горела совсем тускло, и язычок пламени вокруг фитиля трепетал, как бабочка.

Один из спящих на полу лесорубов зашевелился.

«Вот и отлично, — подумал возчик, — не придется никого будить», — и взял его за плечо.

Тот продрал глаза и зевнул.

— Слышишь? — наставительно сказал возчик. — Часовой говорит, пора смену давать. — Потом добавил понимающе: — Не август ведь!

Проснувшийся поглядел на возчика, потом перевел свой взор на круглые стенные часы.

— А и в самом деле пора сменяться, заспались, однако, ребята. — И он принялся бесцеремонно будить товарищей.

— Ребята, нам пора идти.

Они просыпались нехотя, но, вспомнив, в чем дело, сразу же вскакивали на ноги и шли умываться прекрасным февральским снегом.

— Кто же будет разводящим?

— Должно быть, Легионер.

— Ребята, он был в карауле, не стоит его тревожить, пусть спит, мы сами не маленькие.

— И вправду, разве мы сами не сможем найти дорогу к своим постам! А кто не знает своего назначения, пусть посмотрит сюда — на стене расписание!

Так они и порешили самим идти на посты свои, не будя уставшего Легионера, и гурьбой вывалились из караулки.

На посту № 13 Вайсонен должен был по расписанию сменять Сара; но каждый из сменных высматривал в расписании только свою фамилию, куда ему нужно идти, так что пост № 13 оказался и на этот раз забытым.

Легионер слышал сквозь сон какой-то шорох, но сам не мог проснуться.

Так Инари на посту № 13 сменил сам себя на второе дежурство. Так он, не сходя с места, вступил во второй караул.

Было чертовски холодно, но, проклиная Медный Котелок, и фельдфебеля, ранившего Унха, и возчика, и Легионера, Инари даже и не подумал о том, что можно покинуть пост.

Погасла лампа и в далеком окошке штаба, и только слабо мерцает еще ночник в оконце больницы.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Олави пошел собирать свое семейство.

Из этого двора должны были отбыть в путь две лошади. Одна принадлежала Эльвире: ее приданое. Тот знакомый жеребенок с подпалинами, выросший уже в отличнейшего коня; на этих санях собиралась ехать за мужем своим Эльвира с дочерьми Хелли и Нанни.

Другие сани были взяты в порядке мобилизации, и возчиком ехал сам отец Эльвиры.

Он подрядился перевезти на последнем участке пути батальона груз в четыреста кило. Это был большой ящик американского сала. Из соседнего дома надумал ехать с Олави в Карелию муж Эльвириной сестры, гармонист Лейно.

— Посмотрю, как там люди живут, не понравится — вернусь!

Он был увлечен этим потоком саней и своих знакомых ребят, своих парней — лесорубов и возчиков.

Его всегда привлекало приволье многолюдного общества, когда можно показать свое умение выпить и, выпив больше других, играть на гармони лучше трезвых гармонистов. В конце концов он был совсем неплохим парнем, хотя и не умел заглядывать вперед дальше, чем за послезавтра.

Лейно решил поехать со всем обозом добровольно, взяв немного скарба с собой, тем более что ехать-то все равно пришлось бы, если не со своим барахлом, то с казенным грузом, а на оплату он не очень рассчитывал. Тем, что увязалась за ним в это путешествие жена, он был немного недоволен, но ничего не поделаешь, эти женщины не любят, чтобы им отказывали. Когда Эльвира узнала о том, что с обозом отправляется еще ее сестра с мужем, она очень обрадовалась и, растормошив поцелуями девочек, принялась их кутать.

Им предстояла трудная дорога.

— Куда мы едем, мама? — спросила Эльвиру Хелли. — Куда мы едем так поздно, ночью? Наверно, уже девять часов?

Это было самое позднее время, какое могла себе представить Хелли.

— Позже, доченька, сейчас уже больше трех. Мы едем в другую страну, в Советскую Карелию.

— А что, мама, разве опять по течению приплыл к нам веник? — обрадованно спросила Хелли.

Эльвира, не расслышав, о чем спрашивает дочка, чтобы избавиться от дальнейших расспросов, отвечала утвердительно, тем более что Олави уже торопил ее.

— Надо выезжать со двора, — говорил Олави, — чтобы попасть в середину обоза. Скорее, Эльвира!

Отец вывел свои нагруженные сани полчаса назад.

Эльвира выбежала во двор. Ворота на улицу уже были распахнуты.

Эльвира сняла кошелку с овсом с морды лошади, как в детстве, поцеловала в мохнатые замшевые губы и повела к выходу под уздцы.

Олави на руках вынес закутанную Нанни, она сладко спала. Хелли сама взгромоздилась на сани и тоже скоро заснула.

Уже проходил по совсем еще темной улице бесконечный обоз.

Батальон пошел дорогой на восток.

Она была плохо наезжена. Лошадям предстоял утомительный путь. Последняя деревня Суоми находилась от границы приблизительно в сорока километрах, и на столько же, если не больше, от границы отстояло первое селение Советской Карелии.

Обоз, казалось, шел нескончаемым потоком, и Олави с трудом ввел в него свои сани.

Так Эльвира со своими малыми дочерьми вошла в батальон, и так второй раз для нее началась новая жизнь.

Сани отца двигались позади метрах в семидесяти, но Эльвира об этом узнала только тогда, когда совсем стало светло.

— Товарищ, товарищ! — толкнул в караулке спящего Легионера в бок проснувшийся партизан. — Товарищ, наши уходят!

Легионер сразу вскочил на ноги и посмотрел на часы.

— Что такое? — заволновался он. — Смена была?

— Была, — лениво отвечал партизан, — не хотели будить тебя, сами разошлись по постам. Скоро и их совсем снимать надо будет. Наши уходят.

— Сменил кто-нибудь пост № 13? — спросил тогда Легионер.

— Да не знаю, ребята действовали по расписанию. Кому куда было на стенке написано, тот туда и шел.

В ведомости постов против цифры 13 стояло: Сара, Вайсонен.

— Значит, Инари до сих пор стоит. Пять часов стоит на таком холодине! — И пот прошиб Легионера.

Он вскочил и, не умывшись, побежал к посту № 13.

Навстречу ему шел бесконечный обоз.

Возчики громко разговаривали, пахло острым конским потом, соломой и снегом.

Легионер выбрался из этого потока и свернул на большую дорогу влево.

Он прошел околицу и побежал на лыжах к леску.

— Стой! — остановил его Инари, неожиданно выйдя из-за сугроба, наметенного около телеграфного столба.

— Я пришел сам сменить тебя, Инари, — сказал Легионер. — Других нет. Извини меня, я проспал.

— Сколько времени я стоял?

— Пять часов. Сейчас батальон выходит из села. Первая рота и обозы уже прошли.

— Отлично, — ответил Инари, — стой здесь. Через час приходи в казарму, в канцелярию, не дожидаясь смены.

И, кивнув Легионеру, Инари пошел в деревню. Он не чувствовал пальцев на своих ногах, он совершенно продрог. Хотелось спать, и нужно было в ходьбе разогреться.

Времени для отдыха не оставалось.

Он увидел спины уходящей третьей роты и пошел снимать в последний раз посты в Куолаярви.

Начался обход часовых. Проходило время их смены, и некоторые, наблюдая уход обозов и рот, начинали волноваться. Но Инари и на этот раз пришел вовремя.

Уже светало, когда он привел снятых с постов партизан в казарму, в караулку.

Он сказал партизану, дежурившему в комнате пленных:

— Выйди из комнаты, сторожи снаружи в коридорчике, ходи взад и вперед и все время постукивай прикладом по полу…

— А для чего это нужно? — изумился тот.

— Делай, потом увидишь.

Инари снял кеньги и попросил свежего снега. Принесенным снегом он стал оттирать себе ноги. Пальцы мучительно болели.

Каллио внимательно глядел на Инари.

Воздух был сизый от табачного дыма; разложенные на столах и подоконниках для просушки портянки и мокрые шерстяные чулки издавали едкий запах. У Инари закружилась голова, завертелись в глазах синие, зеленые и красные круги и пошла кровь носом.

— Дайте снега, снега! — закричал Каллио и сам метнулся во двор. Он быстро собрал полные пригоршни снега и бегом вернулся в канцелярию.

— Ничего, ребята, — смущаясь, поблагодарил его Инари, — ничего, ребята, уже прошло. Позови мне парнишку Сипиляйнена, Анти, в третьем доме отсюда по левой стороне живет.

Анти Сипиляйнен вечером разругался со своим отцом; ему на той неделе стукнуло пятнадцать лет, он считал себя совсем взрослым мужчиной и, увидев пришедший вчера в село батальон восставших лесорубов, решил примкнуть к партизанам и попросил у Инари оружие.

Инари, вспомнив свое бесприютное детство, патриотические песенки в вагонах и на рабочих гулянках, ласково похлопал мальца по плечу и сказал ему, что оружия в батальоне не хватает для взрослых бойцов и что если он, Анти, понадобится для дела восстания, то Инари не забудет его. Пусть только Анти укажет свой адрес. И Анти Сипиляйнен с радостью показал на избушку своего отца.

Вечером, когда стало известно, что лесорубы покидают Куолаярви, Анти заявил отцу, что уходит вместе с партизанами. Отец запретил, и они разругались так, как не ругались никогда в жизни.

Ночью, когда сын крепко спал, забыв обо всех своих обидах, отец выкрал у него кеньги и спрятал их в потаенное, одному ему известное место.

Когда Каллио утром постучался в дверь, Анти еще спал, а отец его чинил порванную рыболовную сеть.

На стук отец не тронулся с места и продолжал чинить невод.

Но от стука проснулся Анти. Он вскочил. Не найдя подле себя кеньг, сразу сообразил, чьи это проделки, и разразился руганью.

Между тем Каллио продолжал дубасить в дверь прикладом своей винтовки.

— Отвори, а то буду стрелять!

Надо было отпирать дверь, и старик с неохотой, кряхтя, пошел по потертым половицам к порогу.

— Кого надо тебе? — спросил он.

— Парнишку Сипиляйнена, Анти! — кричал Каллио. — Начальник требует!

«Вспомнил обо мне, я понадобился» — обрадовался Анти и запрыгал босой по полу.

— Дай, отец, кеньги!

— Начальник требует скорее, — торопил Каллио.

— Сына отнимаете, — ворчал старик, боясь громко говорить с вооруженным человеком.

Он, кряхтя, достал пару старых кеньг и швырнул сыну.

На этот раз парнишка промолчал.

Через минуту они поднимались по ступенькам крыльца казармы. На крыльце они встретились с Легионером, оставившим свой пост, потому что назначенный Инари срок уже истек.

— Здорово, Анти, ты нам можешь пригодиться.

— Вы берете меня с собой? — обрадовался мальчик.

— Ничего подобного, мы оставляем тебя здесь. Ты не огорчайся, работу даем тебе по силам. Вот в соседней комнате сидят тридцать пленных солдат. Мы сейчас уходим, солдат этих сразу выпустить нельзя, они могут наделать много неприятностей. Оставлять часовых тоже не стоило бы, слишком уж трудно бывает догонять. Вот я и подумал о тебе. Ты отлично бы мог их сторожить часа полтора-два после нашего ухода, а потом спокойно смыться, чтобы никто из них не услыхал. Потом, конечно, надо тебе молчать.

— Да, но как я справлюсь с тридцатью солдатами? — радуясь такому важному поручению, спрашивает Анти.

— Очень просто.

Инари выводит парнишку в коридорчик. Перед запертой дверью мерно взад и вперед шагает партизан. Он ритмично постукивает прикладом об пол.

— Тебе придется только ходить взад и вперед и постукивать об пол. Вот и все.

— Товарищи, — говорит Инари своим партизанам, — выходите поодиночке из помещения и идите за батальоном по следам. За околицей остановка, общий сбор.

И все поодиночке выходят из помещения, осторожно, стараясь не шуметь, спускаются с крыльца, отыскивают среди других, прислоненных к стене, свои лыжи. Становятся на них и идут по дороге, идут по широким следам ушедшего батальона и обозов. Последним выбирается Инари. Он ставит на место часового Анти Сипиляйнена и дает ему в руки дубинку. Анти, подражая часовому, ходит, отпечатывая шаги, по коридорчику и постукивает в такт своим шагам дубинкою по полу. Стук получается такой, будто ударяешь об пол прикладом. Только винтовку надо просто опускать на пол, а дубинкой надо стучать.

Вот уже последние партизаны скрываются за поворотом.

Анти все ходит взад и вперед по коридорчику. Он думает о том, что придется возвращаться домой и просить отца, чтобы тот скрыл уход сына из дому к партизанам и его нежданное возвращение.

Не хотелось унижаться перед отцом.

А в это время Инари ведет уже построенный у околицы Легионером свой арьергардный отряд по дороге, по которой прошли все три роты восставших лесорубов Похьяла, прокатились груженые сани обозов Олави, проехала закутанная до глаз краснощекая Хильда.

Господи, как отогнать усталость, подступающую к сердцу, и сон, склеивающий глаза!

И вот Легионер снимает с плеча Инари винтовку и надевает ремень на свое плечо, — Инари устал, ведь он отстоял подряд две смены на этом морозе.

Тяжелые ели протягивают свои мохнатые хвойные, нагруженные белым пухом лапы и, если вовремя не посторониться, колко бьют по лицу.

Каллио берет у Инари его заплечную сумку с едой и сменой белья и навьючивает ее на себя.

Сунила засовывает за пояс топор Инари.

— Иди, Инари, порожняком, у тебя усталый вид.

У Инари не хватает сил протестовать, и он равнодушно идет вперед, сопротивляясь все набегающим приступам сна.

Но странно, почему теперь, стоит только опустить воспаленные веки, перед глазами его встает Хильда?.. Лицо ее, взволнованное и смущенное, нежное и испуганное, совсем такое, какое один раз он видел в раннем детстве своем у матери, когда она нагнулась над ним, лежавшим в тяжелой болезни. Она думала тогда, что он спит, а он запомнил это лицо таким на всю жизнь. И лицо Хильды, когда он провожал ее к железной дороге, было тогда совсем таким же. Как тогда это ему не пришло в голову? Хильда! Вот теперь даже пожелаешь приказать своим ногам — остановитесь, не двигайтесь, они все равно останутся равнодушными к приказанию и будут спокойно, несмотря ни на что, поочередно толкать подъемом ремешок лыжи вперед по наезженной снежной дороге.

Каллио думает:

«Проучили мы этих белогвардейцев, всыпали им по первое число. Теперь недурно бы и пропустить рюмочку, другую».

— А ну, ребята, наддайте ходу, — говорит Легионер, — надо же согреться нам. — И они убыстряют шаги.

Вот у дороги оставлен для них, наверно, обозом ракотулет.

— Молодцы, обо всем подумали!..

Можно на полчаса, на час остановиться у ракотулета, погреть руки и ноги, размотать шейные шарфы, вскипятить кофе и закусить салом, вяленой салакой и некки-лейпа.

Да здравствуют долгожданные и все же неожиданные привалы на лесной дороге!

Трем пленным солдатам захотелось в уборную.

— Уже прошло больше чем два часа, нас должны повести, — сказал один из них.

— Черта с два, часовой там заснул, разве ты не слышишь, он давно шагать перестал.

Тогда, подождав несколько минут, пленные стали стучать в дверь и, не получив ответа, немного даже испугались. Потом они открыли форточку, и один из них, высунув голову наружу, убедился, что караула нет.

Пленные, все еще боясь выстрелов и окриков из-за угла, выставили оконную раму и по очереди поодиночке стали вылезать на улицу.

Ключа в замочной скважине не было. Его, очевидно, взяли партизаны с собой.

По улице к казарме шел с высоко поднятой головой, отчетливо выбивая шаг, поручик Лалука, на нем была новая парадная тужурка с целехонькими погонами.

«Все в порядке, — подумали бывшие пленные, а теперь кадровые рядовые солдаты финляндской армии. — Все в порядке». Один из них побежал в раздевалку отыскивать свои лыжи, но, не найдя там ни одной пары, зашел в один и соседних дворов и, перепугав отца Анти, заглянул в избу.

«Вот пришли за сыном», — подумал старик и молча уставился своими бесцветными голубоватыми глазами на солдата.

— Одолжи, отец, мне пару лыж на день, — попросил солдат.

Старик, обрадованный тем, что он на этот раз может так дешево отделаться, охотно вручил свои лыжи солдату.

Солдат отчетливо, по-военному круто повернулся и, прищелкнув каблуками, пошел на улицу.

На этот раз он пошел не к казарме.

Он пошел по дороге, ведущей на восток, по дороге, по которой сейчас идет арьергард Инари, он хочет уйти вместе с партизанами.

Хвойные лапы бьют Инари по лицу, осыпая мелкий и острый снег, ноги равнодушно, по очереди выдвигаясь, несут его по уже проложенной лыжне; нет, ему не холодно сейчас (двух пальцев ноги он не чувствует); нет, ему не хочется есть (хороший черный кофе и кусок шпика у ракотулета); нет, он даже не устал (так можно идти день, ночь, день, ночь, до бесконечности), ему просто отчаянно хочется спать.

А снег на дороге такой синий, и ветви задевают лицо.

Вперед, товарищи! Вперед! Мы оберегаем тыл непобедимого красного партизанского батальона лесорубов Похьяла.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Молодость всегда молодость, даже после утомительнейшего перехода она требует своего.

Когда арьергард входил в деревню Алла-Курти, уже начинался наигрыш гармоней — готовилась последняя вечеринка на территории Суоми, последняя гулянка на родной земле.

Девушки и молодухи и даже девчонки надевали свои лучшие платья, потуже заплетали свои светлые косы.

Юбки у всех девушек были пестры, на каждой их было много, одна на другой, как капустные листы.

Молодость — она молодость, и совсем отлично, когда девушке не надо кружиться в вальсе, обняв за талию подруженьку, — кавалеров хоть отбавляй.

Или еще лучше — будут сегодня водить хороводы, играть в веселые игры. Столько хороших крепких ребят пришло.

Есть с ними и здешние, ушедшие на заготовки осенью и так неожиданно нагрянувшие до весны. А ведь домашние поджидали их только к лету, когда обмелеют все эти бесчисленные, громко бегущие реки и ручьи и окончится сплав.

— Расположиться на отдых! — отдал распоряжение Инари.

Теперь, когда он добрел до цели, когда переход был совершен, он почувствовал себя окончательно расклеившимся.

— Мой заместитель вместо Унха — Легионер.

Чудесная девушка Хильда, это она указала Инари отличный сеновал.

Накрывшись медвежьими и оленьими шкурами, закопавшись в сено, там можно было превосходно поспать.

Хильда помогла устроиться ему на сеновале.

— Хильда, — сказал он, зарываясь в сено. — Хильда, ты должна быть моей женой.

— Ладно, Инари, — ответила она и поцеловала его в губы. — Ладно, Инари, я об этом думала давно, ты мне снился несколько раз в бараке на заготовках.

— Я очень устал, Хильда, — сказал Инари. — Мне хотелось бы натереть отмороженные пальцы спиртом, может быть, они отойдут. Да ты мне, кажется, тоже снилась.

И Хильда спустилась с сеновала и побежала с кофейной чашечкой доставать денатурат.

В обозе везли большую бочку денатурата, захваченную у аптекаря в Куолаярви.

Как испугался очкастый жирный фармацевт! Он не хотел никого впускать в аптеку, запер на все засовы дверь и выкрикивал в форточку:

— Здесь все казенное, я не имею права никаких лекарств продавать без рецепта!

Пришлось взломать дверь и пригрозить ретивому аптекарю оружием, чтобы он замолчал. Взяли с собой вату, бинты, дюжину флаконов одеколона, мыла и бочонок с денатуратом.

— Пьяницы! — кричал толстый аптекарь. — Пьяницы, вы губите самих себя, его нельзя пить, он ядовит, — посмотрите на череп и кости!

Аптекаря отстранили, а забранное погрузили на сани.

— Это ваше имущество или казенное, господин аптекарь? — вежливо осведомился рыжий возчик.

— Да говорят же вам, что это казенное! — с проблесками надежды в голосе снова закричал аптекарь.

— Вот и отлично, что казенное, тогда нам это не будет стоить ни одной копейки, — улыбнулся рыжебородый и пояснил недоумевающему фармацевту: — За частное имущество мы платим по нормальной цене, казенное берем бесплатно.

И хлестнул по лошади, оставив растерянного аптекаря на крыльце.

Весь товар принадлежал на самом деле аптекарю, и объявил он его казенным только для того, чтобы запугать партизан.

Бочонок денатурата в дороге очень пригодился, и не одному лесорубу спас он пальцы, уши, нос. Сейчас его поставили в избе, где расположились семейные люди с детьми. Им ведала вооруженная Айно.

— Подумай только, мой муженек подсыпался сейчас ко мне. Просит: «Отцеди мне кружечку, горло прополоскать», — шумно стала жаловаться Айно Хильде, вошедшей с кофейной чашечкой в руке. — И тебе нужен спирт? Ты же не отмороженная, — изумилась она просьбе Хильды. — Как для мужа? Муж лежит? Пальцы на ногах отморожены? Представь себе, я никогда не думала, что ты, голубушка, замужем, — тараторила Айно, бережно отцеживая спирт, стараясь не уронить ни одной капли.

Хильда поднялась на сеновал и, осторожно ступая по сену, подошла к шкурам, в которые был закутан Инари, и наклонилась к нему. Он уже заснул и спал мальчишеским, самым крепким сном в мире.

Когда она поцеловала его глаза, на губах его скользнула и растаяла, как снежинка, еле приметная счастливая улыбка.

Хильда тихо рассмеялась. Как бы ей ни хотелось разбудить сейчас Инари, она его не разбудит. Пусть спит. Он так, должно быть, устал.

Внизу в избе поместился почти весь арьергард — отряд Инари.

Вот сейчас выходят из освещенной комнаты Сунила и молодой лесоруб. Они видят, как Хильда по приставной лесенке спускается с сеновала, в волосах ее запуталась сенная труха и соломинки.

— Откуда ты идешь? С кем у тебя там наверху свидание? Кто там? — подшучивают Сунила и молодой лесоруб.

«Не скажу им, — думает Хильда. — Еще, чего доброго, разбудят они его, не дадут выспаться вдоволь».

— Идем с нами на вечеринку, — говорит Хильде Молодой. — Здесь есть, конечно, девушки, но ты своя, из нашего же барака, и потом ты мне нравишься больше других. — И он хочет поцеловать Хильду.

— Танцевать я с тобой, может быть, и буду, только ты не целуй меня, — отстраняется от него Хильда.

— Ну, какой тогда интерес? — замечает Сунила.

И они втроем выходят на улицу.

Каллио выскакивает из комнаты и кричит им вдогонку:

— У тебя винтовка не почищена!

— Вернусь, тогда и почищу.

— А отдыхать?

— Жизнь одна! — кричит молодой лесоруб.

Играет на дворе гармонь, и двери с улицы и двери из комнаты захлопываются, и тьма захватывает сеновал. Только морозный луч февральского месяца все-таки пробивает себе дорогу через полукруглое чердачное обледенелое оконце.

Каллио, устраиваясь на лавке, тоже улыбается, взглянув на хозяина избы.

Уже когда они вошли в избу, хозяин выглядел очень смущенным и испуганным. Когда же Каллио принялся за чистку винтовки, вытащил шомпол и стал вывинчивать протирку, он совсем перепугался и, побледнев, затараторил:

— Вам, товарищ партизан, наверное, соседи мои на меня успели наврать. Никогда я не мог быть добровольцем у белых. Это они меня в восемнадцатом году силком мобилизовали, честное слово!

— Никто на тебя не врал, а винтовку я все равно чистить обязан, чем бы ты в восемнадцатом ни занимался.

— Нет, честное слово даю вам, товарищ партизан, я говорю истинную правду.

— Ну и говори, я тебе не мешаю.

Теперь, засыпая на лавке, Каллио вспомнил про испуг пожилого хозяина, и ему опять стало смешно.

В деревне было шумно и весело.

Трещали разложенные вдоль улицы костры. У огня грели руки прохожие и люди, не попавшие на ночевку в помещение; все было переполнено сверх меры.

Хелли жаловалась на сына возчика, взятого отцом в этот поход:

— Мама, он меня дразнит!

Мальчику было семь лет, кочевая жизнь ему, видимо, очень нравилась.

— Сплава-то нет, и все реки на свете замерзли, и никакие веники к нам не приплывали. Мы потому все идем, — говорил он, — что никто не хочет платить недоимок и ждать, чтобы ленсман все отнял. Вот.

А маленькая Нанни закутала свою ножку и укачивала ее в такт долетавшим издалека звукам гармони.

— Бай, бай, милая, спи, спи, ноженька, на дворе темно.

— Да, на дворе давно темно, и спать, дети, давно пора, — улыбнулась Эльвира и стала укладывать девочку спать.

— Не знаешь, Эльвира, кто муж Хильды? — спросила Айно. — Любопытно бы узнать.

— Нет, не знаю, я не знаю даже Хильды. — И она взяла дочку на руки: — Спи!

За окном играла гармонь и радостно и тоскливо, как в тот памятный последний свой день отцовская четырехрядная…

— Спи, Нанни, мы уже большие.

— Зачем же вам непременно уходить из деревни сегодня? — прижимаясь к Лундстрему, спросила девушка.

Гармонист играл веселые пески, парни и девушки кружились в шумном хороводе, и пол ходил ходуном.

На лавках, установленных вдоль стен, теснились, вытирая пот, отдыхающие после танцев, раскуривали свои самодельные трубки партизаны, те, что посолиднее, и пожилые поселяне.

— Зачем уходить вам сегодня? Переждите погоду и повеселитесь с девушками; такого веселья отродясь в нашей деревне не было, — повторила девушка и еще теснее прижалась к Лундстрему. — Смотри, все против вашего ухода. Слишком ясно сияет круторогий месяц — к стуже! Смотри, в печи слишком красный огонь — к морозу. Когда я пошла сюда, наша собака выскочила из избы и стала валяться на снегу. Это тоже к злейшей стуже, — убеждала девушка.

— Милая, уже все решено. — И горячие губы Лундстрема прижались ко лбу девушки. Но в неясном освещении переполненной большой комнаты сельской школы все были заняты своими делами, своими девушками или своими кавалерами, так что никто и не заметил этого.

Никогда не забыть мне этого вечера перед переходом через границу, никогда не забыть мне моей девушки, веселой и смущающейся, в теплой кофточке из тяжелой синей шерсти.

Вот как будто держу я сейчас свою руку на сильной ее талии и тепло ее дыхания ложится на только что выбритые мои щеки.

Счастливые были дни.

Вот имени ее не пришлось запомнить — Мартой ли ее звали или Элизой, Марией или Тюне.

Если ты жива еще и если когда-нибудь придется встретить тебе эти строки, вспомни неуклюжего молодого лесоруба, грубоватого и нежного, по рассеянности или по привычке и сюда, на вечеринку, захватившего свой топор.

Помнишь, заткнутый за пояс, он мешал тебе потеснее прижаться ко мне, а я не знал, куда его положить, и неудобно было мне с ним расстаться.

Ты припомни еще шутку танцевавшего рядом с нами бойкого парня в ярко-красной курточке. Я сам забыл, над чем и как он пошутил, но помню, что нам было очень весело и смеялись мы до упаду.

А как играл гармонист!

Вот славно было бы припомнить все его шутки. А как один из сидящих на лавке у стены лесорубов вскочил и крикнул: «Дай-ка тряхну стариной. Послушай, Инари! Послушай, Каллио!», выхватил гармонь из рук гармониста и сам заиграл.

Инари и Каллио не были на вечеринке, а мы уж всласть наслушались замечательной игры гармониста Лейно, пока за ним не пришла жена.

Он намотал на шею зеленый свой шарф, надвинул финку на глаза и пошел к выходу, а мы остались.

Помнишь, мы вышли из комнаты только тогда, когда в спертом от дыхания множества людей и табачного дыма воздухе замигали тревожно лампы. Только тогда, — а позади были уже ночные и снежные переходы, и через три-четыре часа начинался последний, труднейший.

Но впереди была у нас вся прекрасная жизнь.

Припомни все это, моя милая девушка, и прости — писем я не писал, вестей о себе не подавал, и ты, может быть, обо мне забыла. А я изредка вспоминаю эту ночную вечеринку в заброшенной в приполярных лесах деревушке Курти, и сердце у меня сжимается.

Я думаю о том прекрасном времени, когда Суоми станет свободной и я приеду в далекую, заброшенную деревню Курти и начну отыскивать милую мою девушку, с которой мы вышли тогда вместе из комнаты.

Только вот имени ее не пришлось мне запомнить, но ее фигурка, теплое дыхание подскажет: вот она. Я подойду к ней и спрошу:

— Помнишь ли ты молодого лесоруба? Правда, морщинки кое-где побежали по лицу, правда, позавчера я вырвал седой волосок из головы, но я так же молод и так же приятно смотреть мне на тебя и держать за руку, как и тогда, в ночь на седьмое февраля. И только одного я боюсь, что, взглянув на меня, ты так же звонко рассмеешься, как тогда на морозе, и скажешь:

«Я не могу долго разговаривать с тобой, я спешу, пора кормить дочку».

Я отлично понимаю, что ты должна была кого-нибудь полюбить и выйти замуж, ведь у меня-то самого не только было дела — ждать этой встречи. И все-таки мне станет обидно, милая моя нейти. Но не огорчайся за меня, обида моя скоро пройдет. Разве можно будет ходить печальным в те дни, когда Суоми станет свободной?

Круторогий месяц сиял на темно-синем небе, и снег был совсем темно-синим, и навстречу нам ехали сани.

Ребята остановили их; это были наши партизаны, они везли оружие, взятое на пограничном посту.

— Смешные эти солдаты, они сложили все оружие, что было у них, в кучу, а сами разбежались кто куда. Ни одного из них за все время, что мы были в секрете, не удалось увидеть — попрятались, канальи. Ну, мы оружие погрузили, телефонный аппарат сняли и айда обратно!

И они поехали дальше, сдавать добычу Олави, а мы пошли веселой гурьбой и грелись у каждого встречного костра, и нам не было холодно. И у нас не было места, куда приткнуться, чтобы посидеть вдвоем.

Так мы и ходили по улицам, смотрели вверх на синие мохнатые мигающие звезды, присаживались на приступочках.

Потом, помнишь, мы встретили солдата в полной форме, только без погон. Он шел на лыжах и тяжело дышал. Он спросил нас:

— Как пройти к главному начальнику?

А я спросил его:

— Для чего нужен тебе главный начальник?

— Я бывший солдат из гарнизона Куолаярви, рядовой. Я покинул свою часть и хочу идти вместе с вами в Россию. Я хочу добровольцем записаться в батальон партизан Похьяла.

И мы проводили его до самого штаба. Нам было странно, что Коскинен в такое время не спал. Потом опять мы ходили по улицам, смотрели, как в зрачках отражается полумесяц, как ложатся на рукава снежинки.

Так мы ходили, пока не начал собираться обоз и возчики не стали запрягать своих лошадей.

Тогда мы расстались.

Я был в арьергарде. Значит, еще часика четыре можно поспать.

Каллио укладывался рядом со мной.

Как это меня угораздило забыть ее имя!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Легионер умылся снегом.

Сегодня утром трудно было найти свежий, не примятый следами, неиспорченный снег.

Слишком много народу и лошадей прошло через эту небольшую деревеньку. И хотя отряд уже ушел (больше часа назад скрылись на лыжах за поворотом в леске спины последних бойцов третьей роты), в деревне оставалось еще немало людей, лица которых уже успели примелькаться в пути.

Инари не было.

Но отсутствие начальника арьергарда не очень обеспокоило его заместителя, Легионера. Он верил командиру, и если Инари не появляется, ушел в разведку или по какому-нибудь секретному поручению Коскинена, не сказавшись, значит так надо. А его дело, дело заместителя, временно принять командование на себя и выполнить намеченный штабом план, в который он был посвящен.

Легионер вошел в комнату.

Люди спали, не сняв кеньг и забыв распустить пояса. Поздний рассвет подступал к окнам.

Он с силой захлопнул за собой дверь.

Никто из лежащих на полу даже не шевельнулся. Тогда он взял из козел, построенных в середине избы, свою винтовку, высоко поднял ее и выстрелил в потолок.

От грохота винтовочного выстрела все зашевелились.

Каллио вскочил сразу на ноги и бросился к козлам.

— Смирно! — скомандовал Легионер. — Смирно! Через сорок минут отряд наш — арьергард — выходит в дорогу. Быть всем готовыми к сроку! — И уже тише, не по-начальнически спросил: — Ребята, никто из вас не видел Инари?

Нет, конечно, никто не видел Инари, и никто, кроме Хильды, не знал, где он находится. Но Хильда была в обозе… Обоз выходил на три часа раньше, чем арьергард. И Хильда решила не будить Инари — пусть поспит еще часика три.

Хильда сейчас на своих санях встречала морозное, до смешного круглое, совершенно багровое солнце; на это солнце можно было смотреть в упор.

Проехал на расписных санях с бубенчиками Коскинен, и Лундстрем махнул Хильде рукой с облучка.

Когда впереди останавливалась какая-нибудь лошадь, весь обоз должен был останавливаться — шли по одной колее.

Первая рота была далеко впереди. Отставшие от второй роты партизаны присаживались порою на край саней, чтобы проехать немного и, отдохнув, догонять свою часть. Они балагурили.

Батальон шел по темным, нетронутым лесам. Дорога медленно, почти незаметно, подымалась вверх. Начинался водораздел Балтийского и Белого морей.

Да, Хильда ехала сейчас впереди арьергарда километров на десять, и у нее было много своих дел.

Дальше ждать нельзя было, арьергард вышел в путь без Инари.

Когда они выходили из деревни, за ними бежали мальчишки, кланялись, прощаясь, девушки. Один старик с надеждою в голосе спросил:

— Скоро ли придете снова, надолго?

— Скоро, отец.

Крестьяне жалели о том, что повстанцы уходят.

«Надо будет об этом доложить Коскинену», — подумал Легионер, но Коскинен видел это и сам.

Снова бродил по лесу, обступившему плотной стеной дорогу, розовый свет раннего солнца, снова скрипели на морозе лыжи, и партизанам приятно было ощущать крепость уже начинающих болеть от усталости мышц.

Так бежали на лыжах они пять километров, почти не разговаривая, находя на пути тысячи свидетельств того, что совсем недавно прошло здесь очень много людей.

Молодой лесоруб, не успевший еще выспаться после вечеринки, начинал чувствовать усталость. Каллио спрашивал соседа, хорошие ли девушки в Курти, и убеждал, что в Советской Карелии должны быть еще лучше. На склоне показалось несколько одиноко стоящих бревенчатых срубов.

Было здесь три хуторские усадьбы, три зажиточных для этих мест хозяйства.

Может быть, это было самое северное в мире крестьянское хозяйство, и работали здесь три бывшие торпарские семьи, желавшие стать похожими на южнобережных кулаков.

Уже четвертый год жили они здесь и считали Свинхувуда отцом своего будущего благополучия.

Когда арьергард подходил к хуторам (впереди шел Легионер), навстречу партизанам вышли две фигурки на лыжах.

— Господа, господа! — кричал один из идущих навстречу мужчин с коротенькой седой бородкой. — Господа! Красные свернули здесь направо! Они прошли совсем недавно, догоняйте их и не щадите!

— Слушаю! — как будто всерьез громко сказал Легионер. — Так ты говоришь, они отсюда повернули направо?

— Да, направо, вот я вам показываю дорогу. Не щадите их! Они украли наше оружие. Торопитесь, господа!

— Я тебе потороплюсь, сволочь! — крикнул ему прямо в лицо Каллио.

Отряд свернул с проселочной дороги на протоптанный путь. Это был бы сейчас отличнейший санный путь, если бы неожиданно на самой середине его не возникали облепленные снегом сосны. Сани должны были их объезжать, но лыжники могли не обращать на них внимания. Следы отряда были слишком ясны, чтобы можно было сбиться с пути.

— Я бы повернул обратно, — сказал один из партизан, — и сжег эти чертовы хутора.

— А ты забыл, что в Куолаярви остались Унха и Сара? — ответил Каллио.

И они пошли дальше.

В это время стал валить густой липкий снег.

«Хорошо, что мы свернули, — подумал Легионер, — опоздай на полчаса, легко было бы сбиться…»

Всюду вокруг было бело. Вершины холмов и каемки лесов засыпало снегом, и где было тут разобрать незримую линию государственной границы! Где начиналась единственная страна, принадлежащая трудящимся, и где кончалась Суоми?

Государственные границы стирались бесшумно идущим снегом. Быстрые речки сковывались твердым льдом, и непроходимые весною, летом и осенью тундры, болотистые леса, лесные топи можно было пересекать напрямик.

Казалось, во всем мире был снегопад, казалось, на всем свете не было незапорошенного уголка. Такой же снегопад был тогда, когда отец увозил Эльвиру домой, и так же она боялась простудить своих девочек. Вот и сейчас Хелли закашляла. Нанни крепко спит, это совсем особенная девочка, для своих малых лет она путешествует слишком много и все на санях, по морозу.

Сколько еще осталось километров до первой деревни в Карелии?

Эльвира закрыла глаза: от сияния белого бескрайного снега они слегка слезились.

Эльвира открывала глаза, и ей казалось тогда, что на передних санях отец везет ее корову, покрытую попоной. Только почему-то не видать рогов.

Ей казалось, что она по скрипучему насту идет домой. Но отец сидел на санях, шедших в голове растянувшегося обоза, на них был поставлен тяжелый ящик с салом.

Хозяин не хотел подгонять лошадь.

На этот раз Эльвира с ребятами и старшая его дочь Хелли уезжают из дома.

«Все, что могли, — думал отец, — мы со старухой собрали им в дорогу, никаких ссор не было».

И все же, когда вспоминал, что вернется домой он один и девочек не будет в избе, и кадушки со сливками, поставленные у подоконника, так и останутся целыми, и некого будет грозным голосом за столом спрашивать: «А кто снял мои сливки?», у него на душе становилось тоскливо. «Тоже непоседливые мужья выпали на долю моим дочерям, — с досадой думал он и потом решил: — А медвежат нужно будет, когда вернусь, пристрелить!»

Перед ним шли сани с раненым Вайсоненом и небольшим грузом.

На ухабах Вайсонен громко стонал, и стоны его выводили из себя старика: «Тоже мужчина! Ни Олави, ни Лейно не стонали бы при такой оказии».

Позади его саней шли сани мужа Айно.

Он сидел на санях в обозе, а жена его, вооруженная винтовкой, смело шагала на лыжах в строю, в первой роте.

Было над чем посмеяться, а уж клички «труса», прилипающей на всю жизнь, когда даже забывается породившая ее причина, ему не избежать.

Старые возчики держались, однако, совсем другого мнения.

Они считали, что по-настоящему, по-душевному обращаться с лошадью мог только мужчина.

Нет, лошадь без хозяина и работает меньше, а надрывается больше.

Ясное дело, он не мог доверить коня женщине. А потом, если у нее такой бойкий характер, пусть идет в строй, а то не ровен час с таким нравом загнала бы лошадь. Поэтому, осыпаемый шутками, он, не унывая, сидел на своих панко-регах и независимо сплевывал на снег.

За ним шли сани возчика, у которого вальщиками работали Инари и Каллио.

Возчик этот был горд своей близостью к человеку из штаба. Он важно говорил на остановках, растирая варежкой щеку.

— По щепке дерево узнать можно. Я сразу, как Инари ко мне попросился, сообразил, какого пера эта птица. Я его сразу принял, — работай на здоровье, говорю, люди ведь мы, слава богу.

Потом шли сани с незнакомыми возчиками, — среди них были и мобилизованные, — потом сани Эльвиры с дочерьми.

Сразу же за их санями скрипели полозья панко-рег возчика, решившего не платить недоимки. На его сани со всем домашним скарбом взгромоздились сынишка и жена. Сын долго не засыпал, он требовал, чтобы ему показали границу, где кончается Суоми и где начинается Карелия.

Отец толком не мог ничего ему объяснить, и говорил: «Сам увидишь», и спрашивал, не замерзли ли у мальчика ноги.

Мальчику казалось, что как только обоз перейдет границу, сразу станет тепло, начнется лето, защелкают на зеленых ветках незнакомые птицы и запрыгают в пене падунов серебристые форели, и лошади станет легче, перед нею полотенцем расстелется гладкая, наезженная дорога.

«Как перейти границу, сразу все переменится». Так думал не один только мальчик.

Такие же неясные мысли бродили и в головах многих взрослых лесорубов, хотя они-то хорошо знали, что сейчас во всем мире зима, и сплавные реки замерзли, и долго еще ждать ростепели.

Да, многие еще в семнадцатом году работали на лесозаготовках у рек, бегущих в Белое море, в Кандалакшскую губу, в Кереть, в Ковду, в Сороку; они хорошо знали эти места, и, однако, кое-кто из них думал так же, как и мальчик. Мальчишка соскакивал со своих саней, догонял передние и дразнил Хелли:

— А твоего медвежонка зарезали!

— Нет, не зарезали! — но не могла удержаться от слез.

Эльвира ее утешала и прогоняла мальчишку назад, к родителям.

— Мама, — уже сквозь слезы допытывалась Хелли, — а в моей деревне есть березовый сок?

— Есть, родненькая.

— А клюква в можжевеловом сиропе?

— Есть, доченька.

Тогда Хелли успокаивалась.

Затем шло несколько саней с молчаливыми мобилизованными возчиками.

Они не доверяли Олави, обещавшему заплатить за гуж по-божески, и поэтому, попыхивая угольками трубок, сосредоточенно и угрюмо молчали.

Совсем настороженно держался возчик, хозяин Молодого. Он побаивался мести этого горячего парня.

— Во всем свете так уж устроено, что молодые, до возраста, получают меньше старших. Так ведь? — обращался он за сочувствием к другим возчикам.

Те, степенно покачивая головами, молчали. В этом покачивании он видел их сочувствие и как будто немного успокаивался.

Впрочем, все были больше заняты своими думами. Некоторые боялись того, что их лошади заболеют от слишком студеной воды. Позади этого возчика шли сани с семейством длинношеего Лейно. Лейно оборачивался, чтобы перекинуться несколькими словами с соседом, и, насколько хватал его глаз, он видел обоз.

Дальние сани терялись в лесу.

Когда пошел снег, он не мог уже разглядеть больше чем две панко-реги позади и впереди.

И всем этим обозом распоряжался и всюду наводил порядки быстроногий Олави; он, казалось, был на своих лыжах одновременно во всех концах обоза.

Он намечал стоянки для отдыха, и это было вблизи от ручья: разбив лед, можно было достать воду, а в лесу наломать веток для костра ничего не стоило.

Он проходил вдоль обоза, ободряя одним своим веселым видом угрюмых возчиков, перебрасываясь двумя-тремя словами с знакомыми.

«Откуда у него столько слов, ведь он раньше все время молчал», — подумал Лундстрем, увидев его в одну из таких минут.

Лундстрем по-прежнему был рядом с Коскиненом.

Когда Олави бегал по обозу, он как-то забывал об Эльвире и дочерях. Надо было принять быстрое и точное решение, помирить спорящих возчиков, переложить равномернее груз, выдать кусок ляски или хлеба, рукавицы или кеньги нуждающимся. Но, даже и не вспоминая об Эльвире, он все время чувствовал ее присутствие (о дочерях ему думалось меньше) в обозе, здесь, близко, и от этого обоз делался ему как бы уютным домом. И каждый раз, когда он в дороге видел Эльвиру, ему казалось, что они только что вышли из дома ее отца, после вечеринки, что они никогда не расставались и продолжается первый их поход.

Он подошел к саням Эльвиры.

Эльвира заботливо укрыла девочек теплым коричневым одеялом. Одеяло уже было занесено снегом.

Сани по быстрому склону скатились на лед речки и пошли по ледяной дороге. Она была несравненно удобнее, чем лесная: ни деревьев, ни кочек не нужно было объезжать. Но уже через пять минут спокойного хода по реке отец Эльвиры услышал какой-то подозрительный хруст. Не обращая на это внимания, он погнал свою лошадь дальше.

Через минуту произошла катастрофа. Мороз, строя свой ледяной мост через реку, не предусмотрел такой нагрузки.

Из-подо льда выступила вода.

Сани старика с большого хода проскочили по этой воде, и он сразу погнал лошадь к берегу.

Следовавший за ним возчик не был таким расторопным, наоборот, он даже замедлил ход, испуганно посматривая по сторонам, и лед под тяжестью саней, груженных салом, с треском надломился, лошадь стала меньше ростом. Белый, казалось, лаковый снег сразу потемнел, и оглобли саней пошли вниз.

Надо было сразу принимать меры, выскочить из саней, схватить буланку под уздцы и быстро повести ее вперед, правда, с риском промочить ноги или самому попасть в студеную воду. Но возчик был тяжелодум; прежде чем на что-нибудь решиться, он дважды затянулся дымом из самодельной своей трубки. А в это время лошадь успела уйти в воду по самое брюхо.

Обоз остановился.

Задние стояли в бездействии, не понимая причины задержки.

Олави, кивнув Эльвире, пошел, пробираясь сквозь густую сетку снега, к голове обоза. И хотя он торопился, но вовремя заметил влажность снега. Он снял лыжи, положил их через плечо, чтобы не замочить, и пошел пешком.

Возчики помогали потерпевшему вытаскивать буланку.

Она смотрела своими огромными, темными, непонимающими глазами на окружающий ее мир и не шевелилась. Каждый волосок на ее морде заиндевел и топорщился.

Надо было доставить жерди, чтобы, подложив их под брюхо, помешать лошади погрузиться в воду дальше и помочь ей выбраться. Сама лошадь, казалось, была равнодушна к своей судьбе. Ни одного движения в помощь спасавшим ее людям она не сделала.

— Кто мне заплатит за лошадь? — с горечью спросил Олави возчик.

— О лошади подумай, а не о плате. Смотри, чужие больше, чем ты, работают, спасая ее.

Да, тут было не до разговоров.

Олави приказал свернуть с наезженного следа направо и идти дальше по самому берегу.

— Хорошо еще, что почти нет ветра, нет метели.

Да, идти по берегу было труднее, хлопотнее, но зато безопасней.

Отдав нужные распоряжения, Олави решил воспользоваться непредвиденной остановкой.

У Эльвиры в санях оказалось несколько палок. Он поставил их стоймя по бортам саней, прикрутил покрепче и сверху натянул одеяло.

Так от прямого снегопада ребята были защищены. В санях были еще одеяла и оленьи шкуры. Старуха не поскупилась и собрала дочери и внучкам в дорогу все, что можно было найти теплого. Много вещей пришлось оставить дома, они не вмещались в сани. Теперь взятое пригодилось. На торчком стоящие жерди Олави набил по бокам одеяло и оленью шкуру. Получилась защищенная от ветра и снега уютная полутемная кибитка. Свет проходил только спереди. Впрочем, шли уже сумерки.

Февральские дни у Полярного круга коротки.

Пока Олави возился, устраивая сани, Эльвира успела сбегать к ближайшему костру и подогреть взятое из дома молоко.

Когда Эльвира вернулась к своим саням, кибитка была совсем готова.

Нанни опять спала как ни в чем не бывало, Хелли же стала жадно глотать теплое молоко.

В темноте саней закутанная Эльвира неловко приняла от рук Хелли бутылку и пролила немного молока в сани.

— Да, темно, — говорит Олави и достает из положенной на дно саней сумки стеариновую свечу. Старуха теща обо всем позаботилась! Он втыкает эту свечу в горлышко бутылки. — Вот и освещение готово, подсвечник хорош.

Чиркает спичку, и трепещущее пламя свечи мечется в кибитке.

Олави идет дальше к голове обоза.

Вытащенную из воды лошадь возчик обтирает попоной. Олави распределяет груз этих саней между соседями.

Обоз медленно продвигается вперед. Вот и тесть со своими санями.

— Чего остановился, отец? — спрашивает Олави.

Тот не отвечает, только ругается последними словами.

— Тоже выволокли под старость из дому, на мучения, — и со злостью машет рукою на сани.

Полозья, проскочив по выступившей на лед воде, наполовину обледенели. Рыхлый снег пристает к ним и тормозит движение, лошади ни за что не проволочить сани в таком виде даже и ста метров. Приходится останавливаться и счищать все время налипающий комьями снег.

Это довольно хлопотная и неприятная работа. Олави останавливается на три минуты, чтобы помочь старику.

Мимо проходят груженые сани бесконечной вереницей.

— Олави, — раздается над самым ухом.

Олави поднимает голову.

— Олави, почему задержка? — спрашивает Коскинен.

— Сани провалились в воду, — отвечает Олави. — Мне нужен один человек, чтобы шел по реке и говорил, когда нужно сворачивать.

— Ну что ж, бери Лундстрема.

Лундстрем сходит с саней.

— Я обойдусь пока и без адъютанта, — шутит Коскинен и ударяет по лошади.

Он торопится догнать отряд.

Лундстрем встал на лыжи и пошел по реке, по следу.

По берегу медленно шел обоз.

Лошади вязли в снегу по самое брюхо. Мелькали угольки трубок, слышалась брань.

Лундстрем шел по реке не торопясь. Он боялся только одного: как бы не влететь лыжами во влажный снег. Тогда нельзя было бы дальше идти на них.

Олави подошел к саням Эльвиры. Она протянула ему круглую лепешку поджаренного сыра — юшта. Он откусил кусок и вскочил в сани.

Только присев на оленью шкуру, он почувствовал, как устал. Тогда он растянулся в санях, во всю длину своего рослого тела, задел головой спящую Нанни и заснул крепким, но тревожным сном.

По временам он открывал глаза и чувствовал колыхание саней. И видел покачивающуюся спину дремавшей Эльвиры. Все в порядке. Тогда он снова смежал веки. Эльвира покрыла его одеялом.

Обозы продвигались вперед.

По-прежнему шел снег.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Инари повернулся на правый бок — и проснулся. Лежать было неудобно, жестко. Мешала ручная граната.

Не было ни шума разговоров, ни выстрелов, холод не пробрался еще под одежду, и никто не тряс за плечо.

Он проснулся сам по себе — значит, спал он немало. Было совсем светло.

Утро?

Инари протер глаза, и сразу две мысли пришли в голову: первая — арьергард должен был выйти утром, на рассвете, в путь и вторая — Хильда!

Она ушла за спиртом и сейчас же должна была вернуться. И вот, поди ж ты, до сих пор не пришла.

Инари вскочил.

Сено под ногами. Над головою сходились острым углом доски крыши. Он был на сеновале. Теперь он ясно припомнил все и, взяв в руки русскую винтовку, начал спускаться вниз.

«Здорово заспались ребята, — подумал он, — а как раз сейчас самое лучшее время для дороги».

Инари распахнул дверь в комнату.

Никого из партизан в избе не было.

Прибирая горницу после неожиданной ночевки отряда, возились хозяин и хозяйка. Увидев Инари, старуха спросила:

— Разве вы возвращаетесь?

Он не ответил ей, но ему стало ясно, что отряд уже ушел, а проспал-то он сам. «Надо догонять».

Часы хозяйские говорили о том, что сейчас ровно два.

«Если вышли по расписанию, я отстал самое меньшее на шесть часов!»

И он подошел к стене прихожей, чтобы взять свои лыжи, но их на месте не было. Он обшарил взором всю стену — лыж не было. Их кто-то забрал себе. Он вышел на улицу, у наружной бревенчатой стены лыж также не было. Тогда он, уже покрытый хлопьями мокрого снега, вошел обратно в горницу и спросил хозяина:

— Не знаешь, старина, как бы мне раздобыть здесь лыжи?

— Не достанешь, все лыжи партизаны забрали. Хоть шаром покати! Придется тебе вдогонку на своих на двоих топать! — ответил старик и понимающе подмигнул.

Он и в самом деле начинал соображать, в чем дело.

— Поройся в своих чуланах, может быть, раскопаешь какую-нибудь заваль?

Инари потрогал гранату, висевшую на поясе.

— Что ж, посмотрю, — сказал старик. — А ты, старуха, сбегай к соседям и спроси, может быть, у них оставили.

— Плачу, как за новые, — вдогонку уходящей хозяйке крикнул Инари.

— Ладно уж!

Однако у соседей лыж тоже не оказалось. Партизаны все забрали с собой, и все же некоторым из них пришлось отправиться без лыж.

В чулане среди всякой запыленной и заиндевевшей от холода рухляди хозяин все же разыскал две лыжины. Это были совсем непарные лыжи. Одна хорошая — тонкая, длинная, с ровно отполированным желобком, беговая, другая короче, широкая, плохо отделанная сверху, крестьянская. На таких ходят в этих местах, перетаскивая на себе кладь. Но выбора не было. Все же даже на такой паре идти лучше, чем пешком, проваливаясь в снег по пояс на каждом шагу.

За такие лыжи хозяин не хотел брать ни пенни.

— Да брось, какой же это товар!

Инари, поблагодарив хозяина, вышел на двор.

В прихожей он выщипнул из паза меж бревен клок пакли и, осторожно свернув пальцами паклевой шарик, закрыл им дуло винтовки. Он знал, что это противоречило всем уставным параграфам, но за стенами избы сразу же начинался снегопад, и если не закрывать дула, то, чтобы винтовка не заржавела, нужно было бы ее чистить на каждом привале.

Бесшумный снег залеплял глаза, и трудно было смотреть прямо перед собой. Вниз же смотреть не хотелось, слишком уж нелепо выглядели непарные лыжи.

Идти на них было неловко. На каждую ногу ложилась неравномерная нагрузка. Правой, которая стояла на крестьянской лыже, приходилось работать гораздо больше, левая же легко скользила по снегу. Поэтому приходилось все время делать некоторое усилие, чтобы не сворачивать вправо, а идти прямо по намеченной колее.

«Хорошо еще, что ребята шли прямо по дороге, а не по полю, там бы даже и следы занесло, — подумал Инари и прибавил ходу. — Правда, никто из них и не знал, где я сплю, так что никто из парней и не виноват, что меня не разбудили, — старался унять подступающую к сердцу злость Инари. — Но почему же Хильда ушла за спиртом и не вернулась? Почему же она не разбудила меня?»

Этого Инари не понимал.

И, стискивая зубы, опустив голову, он шел вперед.

Скаты казались не такими уж скользкими, и подъемы тоже потеряли свое обычное коварство.

Спускаться по склону было труднее, чем всегда, брать подъем легче. Вообще-то на грузовых лыжах не больно разбежишься.

Он шел вперед не быстрее, чем идет пешеход по ровной дороге — пять километров в час.

Следы проходившего перед ним отряда он различал все смутнее и смутнее. Здесь ему никогда не приходилось бывать, но он шел так уверенно, как будто приближался к родным местам, каждую тропинку которых он знал наизусть.

Пар с шумом вырывался из его рта, а пот, крупными каплями скатываясь со лба, подступал к глазам.

И хлопья снега и капли пота мешали смотреть прямо перед собой. Тогда он начал думать о том, сделали ли они в Суоми все, что могли сделать.

Потом он снова думал о Хильде и под конец пришел к выводу: «Напрасно я осенью отослал ее. Шла бы с нами на карбасе, ничем бы не помешала, а было бы отлично».

Потом ему захотелось есть, он вытащил из кармана недоеденную вчера корку хлеба, — сразу же ее облепил мохнатый и влажный снег. Он стал на ходу жевать хлеб пополам со снегом.

Он шел вперед, раздирая густую сетку снега.

Наступали плотные зимние сумерки.

«Этот проклятый буран замел все колеи, все следы», — с неудовольствием подумал Инари, совсем потеряв дорогу. Но для него было несомненно, что он сам продолжал идти по дороге; ее обступили с обеих сторон шеренгами вольного строя хвойные деревья, закутанные в горностаевые снега; они протягивали свои мохнатые лапы.

Да, он шел вперед по дороге, правда, менее укатанной и совсем почти занесенной снегом.

Он шел вперед, уже чувствуя тупую тяжесть усталости в каждой своей мышце, и ему совсем было невдомек, что, уходя к советской границе, батальон свернул с проложенной дороги в дикое бездорожье полярной тундры и лесов, холмов и озер.

Инари продолжал идти вперед по дороге и, подбадривая себя, старался насвистывать веселую песенку.

Снег пошел медленнее.

Было уже темно.

«Пожалуй, сегодня мне не догнать отряда», — подумал Инари.

По небу шли сбитые в кучу облака, и в убывающем снегопаде был виден мутно растворенный свет луны. Инари увидел почти у самой дороги темное строение.

Он подошел поближе. Это была низкая сторожка, похожая на курную баню. Он палкой, не сходя с лыж, толкнул дверь. Дверь не подалась. Тогда он оставил лыжи и, проваливаясь по колено в снег, подошел вплотную к двери и навалился плечом.

Глухо застонав на ржавых петлях, дверь распахнулась, и Инари очутился в холодном темном помещении. Ему теперь стало совершенно ясно, что отряд по этой дороге еще не проходил. Если отсутствие протоптанной тропинки к самым дверям лесного домика можно было объяснить метелью, укрывшей все следы, то ничем не объяснялся холод в избе, и наметенный у самого порога изнутри снег, и белые бревна сруба, и совсем холодные, заиндевевшие камни, служившие очагом.

В углу была навалена большая куча сухого хвороста. Хворост был не тронут. Помещение, наверно, с самой осени не топлено.

«Они, наверно, решили сократить путь и пошли по тропе, не намеченной на карте, среди них много ведь здешних, — решил Инари. — Теперь, наверно, уже близко три хутора, после которых нужно сворачивать в Россию, так что ребята скоро, не позднее, во всяком случае, чем через несколько часов, должны будут выйти на эту дорогу».

И здесь предстояло им встретиться.

Во всем этом не было ничего необычайного.

Во-первых, часы у хозяина были неправильные и не сходились, наверно, с часами Коскинена. Ведь в этих глухих местах мало обращают внимания на точность времени. В этой деревне даже не было кирки, куда можно было собираться на службу в определенные часы по воскресеньям, а во всем же остальном распорядок дня и работ определялся солнцем и погодой. Значит, он не так уж опоздал, как ему показалось сначала.

Потом он бегает на лыжах, говоря без лишней скромности, пожалуй, лучше всех в батальоне, и ему не приходилось сегодня, как настаивал на этом Коскинен, оглядываться и соразмерять темп своего движения с отстающими. Наоборот, он изо всех сил торопился, чтобы догнать отряд. А в отряде был еще обоз.

По всем его соображениям выходило, что даже на плохих лыжах он обогнал свернувший с проселка на тропу отряд и ему оставалось только ждать.

Странно было только то, что он не заметил места, где свернули на тропу. Но опять-таки в этом не было ничего необыкновенного в такой огромный снегопад.

Да, он прошел в этот переход за несколько часов немало.

На самом деле он прошел гораздо больше, чем ему самому казалось, потому что те три хутора, за которыми нужно было сворачивать с дороги и идти в Советскую Карелию, остались далеко позади.

«Подожду», — решил Инари и, довольный успехом своего сегодняшнего перехода, улыбнулся. Переход этот был для него утомительным. Щетина густо всходила на давно не бритых щеках, лицо не казалось уже таким здоровым, как в первые бессонные сутки, и лишь одни запавшие и подведенные синевою сияющие глаза говорили о том, что он счастлив.

Инари взялся за хворост, подправил немного камни очага, подобрал из другого угла несколько поленьев и разжег небольшой костер.

Сучья жалобно шипели, пуская к потолку белесоватый и горький дымок. Потом в этом чаду стало пробиваться робкое пламя. Осмелев, оно начало кочевать по хворосту и играть на нем своими легкими, как у ящериц, язычками. Дыма стало меньше, и он не так ел глаза.

В лесной сторожке становилось тепло.

Сон подступил к глазам, и тогда Инари вспомнил, как он (вчера, что ли) засыпал на сеновале, вспомнил заботливую, милую-милую Хильду, ее руки, розовые щеки, сияющие глаза.

Вспомнив о Хильде, он стал думать о том, как они теперь будут жить вместе и неразлучно. Нет, разлучиться-то им, пожалуй, придется, ведь он, перейдя границу, обязательно поступит добровольцем в Красную Армию.

«Но тогда я буду знать, куда мне надо возвращаться. В Петрограде, на Васильевском острове, в теплой комнате будет меня ждать моя Хильда, Хильда».

Он не знал, почему пустынный в те годы Васильевский остров казался ему единственным точным адресом его будущей комнаты; вероятнее всего, потому, что там, в здании бывшего кадетского корпуса, находилась Интернациональная военная школа.

Он вышел из сторожки.

Снег перестал.

Инари вглядывался в дорогу: ни впереди, ни позади не было признаков отряда.

Луна выкарабкивалась из-за туч.

«Здорово же я их обогнал», — подумал Инари и вошел обратно в сторожку. Он сел у очага, снял с пояса гранаты, отложил подальше от огня и снова стал размышлять о будущей своей жизни, о Хильде, и на этих приятных мыслях настиг его крепкий сон.

Ласково потрескивали сучья. Тепло шло от накаляющихся камней.

На дворе — огромная холодная и тихая ночь. Ночь без звука, без волчьего воя, без совиного крика. В такую ночь за километр слышно поскрипывание лыж.

Ему снился сон.

Снова он шел по Тучкову мосту через застывшую Неву, снова сияло яркое февральское солнце и бродили по городу с красными ленточками на штыках, в петлицах солдаты, обнимаясь с рабочими. И опять от усталости, недоедания и восторга падал он без чувств, и его бережно подымали незнакомые бородатые люди, и суетилась барышня с повязкой городской общественной добровольческой милиции на рукаве. Верхняя губа у барышни оттопыривалась от сознания серьезности положения.

— Я не хочу больше ехать на фронт рыть окопы, — говорил ей Инари.

— Ладно, не поедете.

Это было очень странно, что она понимала финскую речь.

— Ты останешься здесь, — успокаивали его бородатые люди, а курсистка побежала за спиртом, чтобы оттереть отмороженные пальцы.

И курсистка эта ему совсем была не нужна, и бородатые люди совсем были чужие, и один из них, изменник Эрола, тот, что караулил Инари у англичан в Княжьей губе.

— Кого же тебе надо, кого ты хочешь видеть, товарищ Инари? — это уже спрашивает его неизвестно откуда взявшийся Коскинен.

Интересно, как он попал на этот груженный таинственной кладью карбас, идущий по течению? Откуда бы он ни взялся, надо скрывать даже от него, что везут на карбасе, и Инари (как он отчетливо видит сейчас каждое свое движение) говорит:

— Смотри, ты совсем поседел, и только усы у тебя темно-желтые.

— Это от курения, — отвечает Коскинен и показывает кончики пальцев — они тоже рыжие от табака. — Кого бы ты, дружище Инари, хотел видеть сейчас?

Ему стало совсем легко и радостно. Хильда шла навстречу, протянув к нему руки, и позади, закрытое ее головой, двигалось солнце. Лучи пробивались сквозь пряди светлых волос, и волосы, казалось, сами светились, сияли.

И он пошел навстречу, взял ее за крепкие руки и услышал концами пальцев и всем сердцем своим, как пульсирует ее жилка у запястья.

Проснулся он с улыбкой на губах. Кто-то настойчиво стучал в запертую дверь.

«Наконец догнали меня, а я уже выспаться успел», — подумал он и вскочил, чтобы открыть дверь.

Но все же спросил:

— Кто?

— Свои, партизаны, — услышал он в ответ.

Он открыл дверь.

После темноты сторожки его ослепило яркое дневное солнце и сверкающий своей нетронутой белизной, недавно выпавший снег.

Прямо перед ним стоял финский офицер.

Два егеря в упор навели на него винтовки.

Он увидел еще несколько солдат и двух крестьян. Он не знал, что это хозяева хуторов, не замеченных им в снегопаде. Он успел подумать только о том, как бы ему продержаться до прихода товарищей и что он напрасно снял гранаты с пояса вечером и забил паклей дуло винтовки.

— Есть еще кто в сторожке? — злобно спросил офицер.

В сторожку вошел крестьянин.

Инари увидел, что у офицера совсем голубые глаза и рука в кожаной перчатке, держащая револьвер, немного дрожит. Револьвер был совсем новый.

«Нет, рано бежать. Застрелит», — подумал Инари и вспомнил осенний свой арест, ленсмана, поход по лесу и обрадованно сказал:

— Если я занимаюсь самогоном, ведите меня в суд, не убегу, а револьвером угрожать не к чему.

— Есть там кто? Есть там оружие? — не обращая внимания на слова Инари, спросил офицер.

— Господин офицер, господин Каарло Пертула, — донесся голос вошедшего в сторожку крестьянина, — здесь есть винтовка и две ручные гранаты.

Офицер нажал спусковой крючок.

Выстрела Инари не услышал.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Весь мир как бы поделен надвое. За спиною мертвый холод, леденящий кожу, спереди жара, от которой трудно дышать. Но стоило повернуться на другой бок, как перемещалась, переворачивалась вся жизнь.

Спереди шел ледяной холод, сзади к спине как будто кто-то подбросил еще не остывшие угли.

Лундстрем просыпается от боли. Чадно тлеет кусок рукава, и на руке около обшлага вскочил огромный волдырь. Ожог. Лундстрем быстро вскакивает с хвои, хватает полной горстью снег и прикладывает к тлеющему куску рукава.

Боль не проходит. Лундстрем видит, что у Сипиляйнена и Суомалайнена тоже прожжены от жара ракотулета куртки. У Сипиляйнена тлеет куртка на спине пониже поясницы.

«Но это, слава богу, последняя наша ночь под открытым небом», — думает Лундстрем.

От Курти до Конца Ковд-озера, куда сейчас отряд держит путь, по линии полета птицы около семидесяти километров. Сегодня к вечеру мы должны прийти туда.

У Лундстрема ноют мышцы живота, ноют бицепсы, ему трудно согнуться и расправить свое коренастое тело.

«А ведь я прошел вчера только двадцать пять километров», — думает он и с уважением смотрит на других. Они прошли больше.

Он, Лундстрем, ведь часть пути провел в санях рядом с Коскиненом.

Партизаны, подымаясь с хвои, тоже поеживались и кряхтели, гримасы боли мелькали на их лицах. Да, им тоже не сладко приходилось.

Рядом с Лундстремом у костра на корточках человек с большой окладистой бородой. Неужели это рыжебородый? Обледенелая его борода казалась совсем седой. Сломанные сосульки висели на самых кончиках волос.

— Дай нож, — сказал товарищ, — борода эта слишком уж холодит мне лицо, слишком уж досаждает мне.

И он принялся острым лезвием ножа обрезать обледеневшую бороду.

По мере того как он срезал свою бороду, лицо его становилось совсем неузнаваемым.

Лундстрем с облегчением подумал, что и сегодня ему удастся часть пути проехать на санях, рядом с Коскиненом, уж очень болели мышцы живота.

Коскинен распоряжался. Он велел разложить несколько ракотулетов и разжечь их, а в огромные чайники, захваченные у акционерного общества, набить рыхлый снег и поставить у ракотулетов. Когда к этому месту подойдут обозы, они должны найти для себя кипяток и теплое местечко у огня.

Лундстрем подошел к нему и спросил:

— Запрягать, что ли?

Спрашивал он больше для проформы и поэтому, даже не ожидая ответа, повернулся и пошел к лошади, привязанной к низко опустившейся ветке сосны. К морде лошади был подвязан мешок, и овес мерно похрустывал на ее зубах.

— Нет, не запрягай!

Услышав ответ Коскинена, Лундстрем изумился.

Он повернулся и подошел к Коскинену вплотную, полагая, что не точно расслышал ответ. Они стояли рядом на утоптанном снегу около ракотулета.

Сразу за спиною Коскинена начинался крутой подъем на высокий, поросший сосною холм.

Угли догорающего костра лежали у их ног.

«Да мы совсем одного роста с Коскиненом». Лундстрему до сих пор все время казалось, что Коскинен выше его. Коскинен поправил на голове шапку с меховой оторочкой, и Лундстрем снова удивился — Коскинен показался ему совсем седым.

Лундстрем помнил, как в Хельсинки совсем недавно он обратил внимание на то, что у Коскинена в черных его волосах не было ни одной сединки. Нет, он не ослышался. Коскинен спокойно повторил:

— Не запрягай. — И добавил: — Я сегодня еду верхом.

Потом он пошел к саням, вытащил из них одеяло, вчетверо сложил его и положил на спину лошади. Из вожжей пришлось сделать нечто вроде подпруги, которая должна была не давать соскальзывать этому импровизированному седлу. Седло было мягкое, но неудобное.

Лундстрем помог Коскинену взобраться на спину лошади. Коскинен тронул повод.

— В поход! — прозвучала резкая команда.

Отряд пошел в путь.

Лундстрем шел сначала рядом с лошадью Коскинена. Он еще не понимал, для чего удобные сани нужно было променять на сползающее все время на сторону седло.

Коскинен то внимательно осматривался по сторонам, то сосредоточенно смотрел на дорогу прямо перед собой.

Они шли сейчас почти в самом хвосте первой роты. И хотя лошадь шла не быстро, с трудом вытаскивая ноги из глубокого снега, порою завязая в нем по самое брюхо, Лундстрему трудно было поспевать за ней.

«Черт подери! Ведь я считался у нас не худшим лыжником», — думал он.

Первая рота уходила вперед.

Ребята проходили мимо Коскинена, здороваясь и подшучивая. Но Коскинен видел, как они были утомлены.

«Славные парни, — думал он, — какой поход они проделали. Молодчаги! Напрасно только они бросали недоеденные корки на привале, надо будет сказать, что здесь каждая корочка сейчас ценна. Пока восстановят дороги, разрушенные лахтарями, и привезут хлеб в Карелию с юга, нам наши припасы, захваченные в Суоми у акционеров, сослужат отличную службу. Да, я не ошибся в людях. Олави организовал обоз отлично, и мы вывезем больше продуктов, чем я рассчитывал. Инари оказался на своем месте, и Лундстрем, — он внимательно оглянулся на Лундстрема, с трудом поспевавшего за лошадью, — тоже прошел настоящую школу». Потом приходила другая мысль: «Все ли мы сделали, что могли сделать? Нельзя ли было сделать больше и лучше? Наверно, можно было!»

Он не знал еще, какую панику в Похьяла и в тылах белых карельских отрядов произвело организованное им восстание лесорубов, он не знал о том, что в Похьяла мобилизованы все шюцкоровские силы, что забастовки перебросились на другие лесоразработки.

Коскинен всего этого не знал, но все же, взвешивая все обстоятельства, он не находил ни одной большой ошибки в своих действиях. Правда, отряд мог быть больше. Правда… Но тут приходилось расставаться на минутку со своими мыслями и поправлять сползающее на сторону седло.

Ведь об этом — о плане, о деле — он думал даже по ночам.

Лошадь, увязая в снегу, медленно шла вперед.

Сосны лепились слева, на скалистой крутизне.

— Вот она, Советская Карелия, — громко сказал Коскинен, подбодряя Лундстрема. — И гордость звенела в его словах.

Когда он мысленно оглядывался на события последних дней, он радовался огромной, настоящей организованности всего дела, — да, это были замечательные люди, настоящие дисциплинированные коммунисты, — но тут же, рядом с этим он видел и неразбериху, суету, бестолочь, которая все время отвлекала внимание от главного.

Холодный ветер дул прямо в лицо и кололся снежинками.

Одеяло-седло сползало уже в другую сторону. Опять надо было поправлять.

Продвигались очень медленно. Уже минут двадцать назад последний лыжник первой роты скрылся за соснами…

Через несколько минут далеко позади себя они увидели головные сани обоза.

«Так вот она какая, Карелия», — думал Лундстрем.

Он смотрел во все глаза, но не видел ничего нового, все было таким же, как и в Суоми. Он поймал себя на этой мысли и улыбнулся. Ведь он же учил географию, значит, удивляться было нечему. Природа была одна и та же.

Коскинен подглядел улыбку Лундстрема и тоже улыбнулся.

— Ну, здесь надо поставить веху, — сказал Коскинен, оборачиваясь к Лундстрему. — Я сговорился с Олави, по этим вехам он будет знать, где можно провести обоз, сани, где надо объезжать, чтобы не получилось того, что вчера, чтобы сани не провалились в воду.

Лундстрем, сломав огромную сосновую ветвь, поставил ее торчком.

Это была первая веха, сигнал обозам.

С лошади виднее была только что подернувшаяся льдом полынья. Вести сюда обоз было опасно.

Коскинен верхом отыскивал более удобный и безопасный путь.

Скоро пришлось ставить вторую веху. Иголки хвои почему-то кололись сейчас сильнее, чем обычно. Может быть, это было потому, что Лундстрем очень устал.

И они устроили так: от импровизированной подпруги протянули веревки, и Лундстрем, держась за них, стоял позади на лыжах.

Так впереди обоза ехал верхом Коскинен, выискивая дорогу, а за ним, держась за повода, Лундстрем.

— Вот Толванд, — сказал Коскинен.

Перед ними раскрылась как бы огромная ложбина, ущелье. Справа и слева подымались крутые лесистые высокие холмы, между которыми лежало замерзшее озеро.

После этого озера, через несколько километров — первое советское село, Конец Ковд-озера.

Там отдых. Там наши.

Лундстрем взглянул вперед. Противоположного берега не было видно.

Озеро растянулось на много километров. Они ступили на лед.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Арьергард шел по проложенному следу.

Было совсем ясно и прозрачно, как бывает в самые лютые морозы. Казалось, само дыхание, вырвавшись белым клубком изо рта, сразу же сворачивается от холода.

Ребята шли хорошим ходом, и все же пальцы на руках и ногах стыли.

Каллио шел рядом с Легионером и, одолеваемый усталостью, что-то ворчал себе под нос.

Легионеру очень хотелось спать.

Они шли некоторое время молча впереди арьергарда.

В облаках догорал розовый закат.

Когда я оглядываюсь на всю свою жизнь, я не могу припомнить ничего схожего по трудности с этим переходом, — и замерзающее у губ дыхание, и натертые до волдырей пятки, и ночные ожоги на стоянках, и этот леденящий подбородок шарф, и железная необходимость двигаться без отдыха вперед.

И каждую секунду надо быть наготове: за каждым кустом, на каждом повороте может быть шюцкоровец, лахтарь или бегущий из Карелии кулацкий отряд.

А ты в арьергарде, и, если зацапают тебя, открыт путь к драгоценным обозам, к женщинам с детьми, и с тыла батальон может быть захвачен врасплох.

Нас в арьергарде десяток. Нет, ничего более трудного в своей жизни не припомнить.

Но если я хочу вспомнить о самых счастливых своих днях, на память опять приходят эти бесконечные снега, эти заснеженные, тихие, нами потревоженные леса, короткий отдых у шипящих костров, морозное дыхание товарищей и радость ощущения, что весь мир наш, и мы сами свои и делаем только то, что сами хотим делать, и нет акционеров, шюцкоровцев среди нас. Товарищи! И мы выступили на помощь нашим русским и карельским товарищам.

О, этот морозный румянец на обветренных лицах!

Счастливейшие дни моей жизни, неповторимые никогда.

И теперь, когда приходится где-нибудь очень трудно, я вспоминаю эти счастливые дни и говорю себе: товарищ, тогда было еще труднее, и все-таки мы взяли верх, мы оказались на горе.

Мы идем, оберегая тыл нашего батальона.

И вдруг слышим громкое дыхание.

Легионер и Каллио останавливаются. Мы подтягиваемся к ним и видим странное зрелище.

Посреди накатанной на снегу дороги, сделанной нашими ротами, стоят совсем порожние сани — панко-реги с высоко к небу поднятыми оглоблями. Ни возчика, ни груза, и, упершись передними копытами в задок саней, стоит буланая кобыла. Она стоит, поставив свои передние копыта на сани, изо рта ее падает рваными клочьями пена, она поводит острыми ушами и испуганно смотрит по сторонам.

Она не пугается подходящих к ней людей, но и не приветствует их радостным ржанием.

Она храпит, роняя на синеватый снег желтую пену.

Ни на санях, ни около саней сбруи нет. Возчик, должно быть, забрал ее с собой.

Интересно, чем была так перепугана лошадь.

Но останавливаться и размышлять нет времени.

И арьергард уходит вперед.

У поворота дороги я оглядываюсь и вижу, что лошадь по-прежнему стоит, упираясь передними ногами в задок панко-рег.

Храп ее слышен даже за поворотом. Наверно, она замерзнет.

Ковд-озеро раскрыло перед нами свое узкое и гулкое ущелье в сумерках. Около самого спуска на лед на треноге висел чайник. Угли от сучьев уже только тлели, но вода еще была теплой.

Это обозные заботились о нас.

Здесь мы устроили привал на пятнадцать минут.

— К рассвету мы будем дома. Сумеем уже по-настоящему отдохнуть в советской деревне, — сказал Легионер. — Инари бы так же решил, — продолжал он думать вслух. — Мы и так устали идти, лишняя ночевка на морозе сил не придаст.

Да, командир арьергарда правильно решил не устраивать большого привала. Через пятнадцать минут мы сошли на лед.

Нам приходилось нести на себе оставленные для нас обозом котелки и чайники. Их было уже три штуки, и они побрякивали, как колокольцы.

— Приглуши звон, не демаскируй отделения, — приказал мне Легионер.

Прямо передо мной покачивалась спина Сунила. Красная его куртка в наступающей темноте казалась черной, вышитые пестрые узоры стали неразличимы.

Под ногами шла все та же однообразная лыжная колея — след сотен прошедших передо мною лыж.

Долго смотреть себе под ноги на этом равномерном и непрерывном движении вперед — закружится голова.

Поочередно выносится вперед то правая, то левая нога; об этом думать не надо, и принуждать себя к этому движению тоже не надо, труднее было бы внезапно остановиться.

Нагибаться, приседать и отталкиваться палками сейчас, после нескольких дней похода, трудно, и поэтому идешь спокойным шагом.

Справа и слева снег.

Вниз смотреть — закружится голова, вверх поднять ее можно лишь на секунду-другую, она словно налита свинцом.

Прямо перед глазами покачивается в такт ходу широкая спина Каллио.

И вдруг раздается жалобный голос самого молодого из нас — Матти.

— Легионер, — говорит он, — я, честное слово, дальше не могу идти!

Он все время крепился, но теперь сдал.

— Иди, иди! — понукает его ласково Легионер.

Мы на середине пути.

И мы снова продолжаем идти вперед.

Мы идем уже по озеру. Странно, что никто из нас, кажется, не заметил, как мы вступили на лед.

И тогда начинает жаловаться другой партизан.

Он говорит, что уже больше часа не чувствует пальцев на правой ноге и что обратно путь известен, а впереди неизвестно, что будет.

Он согласен умереть в бою с лахтарями, но замерзать в лесах он не хочет.

— Иди, иди обратно, — говорю я ему, — там тебя поймают и стукнут по глупой башке колуном. Пожалеют истратить пулю. Иди, иди, — говорю я ему, — мы и без тебя сумеем охранить тыл товарищей.

Мы идем молча некоторое время. Колея почему-то идет зигзагами, углами от одного берега этого длинного узкого озера к другому.

— Вот, — продолжает жалобы свои Анти, — Инари нас покинул.

— Молчи, — приказывает Легионер. — Инари взял на себя другое задание.

Снова скрипит снег, уминаемый нашими лыжами, снова мы, переставляя поочередно правую и левую ногу, толкаем подъемом лыжи, медленно тянем их за собою вперед.

Да, лыжи стали очень тяжелыми.

Я подымаю голову и оглядываюсь. Мы сейчас посредине узкого длинного озера. Справа и слева его обступили темные крутые холмы. Из-за одного медленно выскальзывает луна. Сейчас виден только краешек ее. Звезды спокойно рассыпались по небу.

Вдруг Каллио, идущий перед мною, внезапно останавливается.

Мои лыжи с ходу наскакивают на него. Я тоже останавливаюсь.

Самый молодой из нас лег на свои лыжи, бросил в сторону палки.

— Понимаешь, я не могу идти дальше, — говорит он. — Ты не имеешь права, наконец, принуждать меня. Коскинен говорил, что весь поход и сам батальон дело добровольное. Понимаешь? Я пойду обратно.

— Понимаю, — сухо говорит ему Легионер, — ты пойдешь обратно?

— Конечно, я не пойду обратно, что мне там делать? — говорит паренек, но губы его дрожат. — Я отдохну здесь часок, другой, а потом пойду по следам и догоню всех.

— Ты не останешься один, ты замерзнешь здесь один, — отвечает Легионер. — А ну вставай!

— Не встану, — равнодушно говорит Матти.

— Ему нужно обратно к своей бабе, отогреться хочет, — говорит Каллио, — не хватило времени вчера.

— А что же, он прав, — говорит Анти, — и я, пожалуй, останусь с ним.

Тогда Легионер, не обращая внимания на слова Анти, нагибается к Молодому, снимает с его плеча винтовку и надевает на себя, снимает с его пояса чайник и передает мне (на мне висят теперь два чайника), снимает с его плеч вещевой мешок с барахлишком и пищевым довольствием, дает Каллио и вдруг изо всей силы пинает Молодого ногой.

— А ну вставай, может быть, сможешь пройти еще двадцать минут.

Паренек медленно, с трудом поднимается и делает несколько шагов вперед.

— А ну еще, еще, — подбодряет его Каллио, — крепись, парнишка, выдержим. А ну пошли!

И мы все трогаемся дальше, и он, Молодой, слегка пошатываясь, идет вместе со всеми.

Я останавливаюсь на секунду, чтобы пропустить вперед Анти; он идет наравне со всеми и как будто даже не стесняется своего малодушия. Ладно, придем — поговорим.

А все-таки все мышцы отчаянно болят. Тело совсем стало чужим.

Так мы передвигаемся по озеру и опять подходим почти вплотную к самому берегу.

Молодцы ребята, позаботились о нас. Опять треножник, но, на мое счастье, нет котелка.

Здесь они поили лошадей, я вижу это и по следам, и по разбросанным зернам овса, и травинкам соломы. Вот прорубь небольшая, не больше колодца.

— Интересно, как они сделали ее? — спрашивал я.

— А очень просто. Мы в легионе тоже так делали часто. Двадцать выстрелов в лед в упор — и вот тебе прорубь готова.

Он оборачивается к другим и командует:

— Привал на двадцать минут.

Кто распознает минуты на замороженном циферблате единственных часов в арьергарде!..

Каллио уже собирает сучья на берегу для маленького костра.

— Отлично, выпьем кофе, — радуется Легионер и похлопывает по плечу Молодого. — Не раскисай, дойдешь.

— Когда нас англичане отправили на фронт, мы все, как один, сказали, что против Красной Армии, против Советов не пойдем, и тогда… — но Легионер на середине обрывает фразу и начинает настороженно прислушиваться.

Я тоже прислушиваюсь и слышу непонятные частые звуки — цок, цок, цок, — словно цоканье копыт кавалерийской части. Эти звуки слышат и другие ребята. Они все насторожились, за исключением Молодого, который заснул все-таки, лежа на своих лыжах.

Отдаленное это цоканье становится все ближе и ближе.

Откуда бы здесь взяться кавалерии?

Легионер, прислушиваясь, приложил неуклюжую ладонь к уху.

И вдруг Анти бросает на снег свою винтовку, быстро надевает лыжи и хватается за палки.

— Это кавалерия, это карательная экспедиция против нас, надо бежать!

— Погоди, — пробует отшутиться Каллио, — у тебя ведь совсем не было силы, чтобы пройти несколько лишних шагов.

— От кавалерии не удерешь, — спокойно говорит Легионер, — а пуля в спину самое гнусное дело. — И помолчав: — Десять храбрых человек, если они хорошо подготовлены, могут дать отпор конной сотне.

Эти странные звуки все продолжают и продолжают приближаться.

Легионер разбрасывает лыжными палками костер. Горящие сучья шипят и чадят на снегу.

Легионер приказывает нам окопаться, и мы быстро роем себе лыжами небольшие ямки в снегу. Легионер говорит:

— Надо подпустить на двести метров и потом бить в упор с возможнейшей быстротой. В кавалерию бить легко, лошади упадут и помнут всадников. Проверьте, заряжены ли винтовки.

Мы проверяем.

— Почему же ты, Анти, не уходишь от нас? — спрашивает Каллио.

Анти окопался рядом с нами и молчит.

А это странное цоканье все нарастает и нарастает.

Оно совсем близко, и вот я вижу темные силуэты передвигающихся животных.

И какие-то легкие, странные, полупрозрачные всадники скачут на них. Я нажимаю спусковой крючок, но выстрела нет.

Неужели осечка? Я быстро отворяю и снова досылаю патрон, закрывая затвор. Снова нажимаю крючок.

Опять выстрела нет.

Я оглядываюсь и вижу, что у Сунила и у Легионера то же самое.

— Проклятие! — ругается Легионер. — Ударник примерз к пружине, так бывало и в девятнадцатом.

Огромный эскадрон приближается, он мчится, цокая по льду озера, прямо на нас.

Тогда Анти, снова оставляя на снегу винтовку, вскакивает и бежит к лесу.

Каллио встает во весь рост из своего снежного окопчика и, держа в руках винтовку, озирается, не зная, что предпринять.

— Что делать нам? — быстрым шепотом спрашивает он меня.

— Я и сам не знаю, — говорю я.

И тут раздается громкий смех Легионера.

Что он, спятил, что ли?

Нет, он совсем не спятил, и смех его по-настоящему весел.

— Черти! — кричит он нам. — Черти! — кричит он нам во весь голос. — Да ведь это ж не кавалерия, да ведь это же олени!

И я вижу, глядя на приближающиеся темные тени, что это действительно оленье стадо, олений табун. Да откуда здесь и взяться-то кавалерийскому отряду? Кавалерия только на юге, а здесь кони провалились бы в снег.

Господи, до чего мы были глупы!

Да, это, бесспорно, приближаются, идут на нас олени, и как мог я принять большие и ветвистые их рога за наездников! Мне и самому делается смешно.

Я встаю во весь рост и машу над головою винтовкой.

Должен же кто-нибудь гнать их, сами они не пойдут сюда.

Каллио тоже понял, в чем дело, и снова собирает еще не остывшие сучья в костер. Снова разгорается пламя.

И вот перед самыми нашими окопчиками стадо останавливается как вкопанное.

При свете луны колеблются на снегу ветвистые тени больших рогов.

К самому костру подкатываются нарты, и с них спрыгивает, протягивая Легионеру руки, человек.

— Здравствуй, товарищ!

— Здравствуй, здравствуй!

Он заулыбался, пожимая руку Каллио.

— Это ты, товарищ, сказал мне: «Гони теперь оленей, куда хочешь, хоть к чертям», а я решил, — не к чертям же в самом деле гнать их! — я решил присоединиться к батальону вместе со своим стадом, а когда в Куолаярви узнал, что вы пошли в Советскую Карелию, погнал оленей своих изо всех сил. И вот догнал. — Он огляделся. — А где остальные?

— Остальные впереди, мы идем арьергардом, — на правах старинного знакомства фамильярно похлопывая по плечу пастуха, объяснял Каллио.

— Тебе придется догонять их, — сказал Легионер.

И мы все снова уселись у костра.

Около нас шевелится ветвистый лес оленьих рогов.

Да, здесь были и быки, и важенки, и молодняк с первыми рогами, и пыжики. Они стояли совсем спокойно, опустив морды, но не копали своими копытами снег, чтобы достать из-под него ягель, как это они всегда делают на стоянках.

Они ровно дышали, и маленькие дымки подымались к черному небу.

Это ночное оленье стадо казалось сказочным, пришедшим к нашей стоянке из рун «Калевалы».

— Здорово же ты нас напугал, — сказал пастуху Каллио.

— Нельзя ли на твои нарты пристроить одного партизана? — спросил Легионер и кивком головы указал на спящего у костра Молодого.

— Нет, мои нарты больше одного не подымут. Вот если бы он умел сидеть, держась за рога!

Но паренек наш, если когда-нибудь и умел ездить верхом, сейчас явно был не способен на это.

— Я думаю, что мои олени вам пригодятся, — с гордостью сказал пастух.

Анти успел уже спуститься с берега и осторожно, видимо стыдясь, подошел к костру.

Он вытащил из своего мешка хлебную корку и, подойдя к поодаль стоявшей важенке, поднес хлеб к ее замшевым нежным губам.

Важенка не пошевелилась и хлеба не приняла. Не взял хлеба и другой олень.

— Брось тыкать своей коркой им в нос, — рассмеялся пастух. — Разве ты не знаешь, что если б олень даже подыхал с голоду, все равно из рук не возьмет ничего. Честное слово!

Да, пастух говорил правду. Олень разрывает своим копытом снег и достает из-под него себе мох — ягель. Неприхотливая еда. Из рук человека он пищи не возьмет.

И бывают у нас в Похьяла такие случаи. С осени выпадет снег, потом оттепель-гололедица и снова снега. Олень не может разрыть своим неподкованным копытом обледеневший снег, не может достать себе ягель, и огромные стада гибнут от голода.

Вот они спокойно раскинули около нас свой неожиданный табор, и ни один не берет из рук хлеба, и ни один не роет копытами снег.

— Что, разве они не голодны у тебя?

— Наверно, хотят есть, только олень умнее человека, он не станет копать снег, если знает, что под ним лед озера или речки. Он чувствует землю лучше, чем люди. Я всегда по этой примете узнаю, на льду мы или на земле.

И пастух замолчал.

— Сколько же штук их у тебя?

— Да больше трехсот будет.

Через пять минут пастух снял свое стадо и, поблагодарив за гостеприимство, погнал оленей вдогонку за партизанским батальоном лесорубов Похьяла.

Никогда не забыть мне этой неожиданной и быстрой, как сон, встречи с оленями на льду Ковд-озера.

Еще через пятнадцать минут Легионер разбудил Молодого. Мы все встали на лыжи и снова пошли вперед. Вперед! Мы были уже в Советской стране.

Снег скрипел под нашими лыжами.

Опять чернели высокие берега длинного, узкого озера.

Опять упирались в самые звезды высокие сосны на холмах, опять качалась передо мной широкая спина Каллио.

Путь по озеру шел зигзагами, и у меня не было сил. Я смотрел вниз на свои лыжи, на кеньги, на мелькающие палки, на разворошенный снег.

И медленно кружилась голова.

Сердце начинало биться совсем спокойно, и казалось, все мысли ушли от меня навсегда, и ничего не было до начала нашего похода, и никогда не будет ему конца.

И я ничего уже не могу видеть, только медленно передвигающиеся лыжи, и я совсем уже не чувствую ни одной мышцы, ни одного кусочка своего тела, кроме ног — правой и левой, которые поочередно выступают вперед, но и они не кажутся мне такими тяжелыми, как час назад.

Я что-то бормочу себе под нос, но голоса своего не узнаю, и слова мне кажутся непонятными и чужими.

Тогда передо мною возникают пятиэтажные дома, и все окна фасадов светятся ярким светом, и звуки граммофонов вырываются на просторную улицу, по которой весело идет народ…

Открыты двери кафе, и оттуда выходят нарядные пары. Нет, это не улицы Хельсинки, не Эспланада, по которой я раньше несколько раз проходил, нет, это не низенькие домики плоского Улеаборга, это совсем незнакомая площадь незнакомого города.

Я поднимаюсь по узкой и полутемной лестнице на пятый этаж, где живу уже с незапамятных времен. Сейчас я войду в свою небольшую комнату, и на столе под зеленым абажуром зажжется электрическая лампочка.

Это мой город, и по улицам идут военные, гремя боевым маршем.

Меня кто-то ударяет по плечу, и я с трудом открываю слипающиеся веки. Надо мной склоняется Легионер и ласково говорит:

— Вставай, вставай, парень, замерзнешь.

Я встаю.

Оказывается, я положил свои лыжи, бросил вещевой свой мешок, как подушку, и мирно заснул на снегу. Но я не помню, как это было!..

Легионер прав, так легко можно замерзнуть.

Я подымаюсь, встаю на лыжи и снова продолжаю двигаться вперед. Вперед по следу, по льду озера.

На небе стоят высокие звезды, и от луны идет по снегу к горизонту большая лунная дорога. Вот там, у берега, горят костры, они, кажется, совсем близко, и совсем легко добраться до них.

Эти костры разложены нашими головными.

Мы идем прямо на это отдаленное пламя, но оно остается все таким же далеким и холодным.

От толчка я чуть не падаю всем телом вперед. С трудом удалось удержаться на ногах.

От этого усилия я совсем просыпаюсь.

Носки моих лыж уткнулись во что-то черное, мягкое.

Я нагибаюсь и вижу: на сложенных рядом лыжах, положив под голову свое барахло, на этаком холодище спокойно спит партизан.

Винтовка лежит рядом на снегу.

Он еще не замерз, да и для замерзающего он дышит слишком ровно. Я трогаю его за плечо.

Он что-то бормочет себе под нос, поворачивается на другой бок.

Этот увалень положительно злит меня, и я толкаю его изо всей силы. Тогда он приподнимается на своем ложе и, раскрывая глаза, удивленно озирается.

— Я хочу спать.

— Иди, иди, дружище, вперед, — подымаю я его.

Он просыпается по-настоящему, и мы идем теперь рядом, по направлению к близким кострам, которые, однако, так еще далеки.

Молодцы головные, что поставили эти маяки.

Мы идем рядом с Каллио и подымаем лежащих и спящих на лыжах товарищей.

Это теперь наша забота, это поручил нам Легионер, и, может быть, поэтому-то нам меньше хочется спать. Так, шагая по льду, мы подняли семь человек, и странно: трое из них были из первой роты, которая давно уже прошла.

Надо было идти и следить, чтобы никто больше не падал.

Таким образом, мы шли позади всех, мы шли на костры, но костры стояли на своем месте, на другом конце озера.

Мы должны были пройти все озеро, чтобы добраться до спасительных маяков. Я перекинулся несколькими словами с Каллио, и слова эти звучали, как будто произнесенные чужими и незнакомыми людьми.

И все-таки это была чудесная февральская ночь; такую в городе не увидеть никому, никому не пережить.

Сияет высокая луна, стоят по берегам дремучие леса, скрипит под ногами снег.

Родина моя, Суоми, увижу ли я когда-нибудь тебя?

Скоро минет и эта ночь — длинная, но не бесконечная. С первым солнцем прибудем в советскую деревню, и тогда отдых.

Каллио бредет через силу, волоча за собою по снегу палки.

Он не опирается сейчас на них, куда уж там, лишь переставлять бы потертые ноги.

«Как дойду до деревни, сразу надо будет проколоть волдырь на пятке», — думается мне, и вдруг я явственно ощущаю, что ровное место кончилось, начинается подъем и лыжи идут медленно, грозя каждую секунду сорваться с ноги и пойти вниз.

Я открываю глаза и оглядываюсь: берега далеки. Но ощущение подъема все усиливается.

Тогда я схожу с лыж, проваливаясь выше коленей в снег, и щупаю руками, промеряю своей палкой — никакого подъема нет, все ровно, снег гладок, как зеркало: нелепый обман чувств!

Костры горят, не приближаясь…

Лениво иду на лыжах… Глаза слипаются.

И с закрытыми глазами, передвигая ногами, я думаю только об одном:

«Не спи, не спи, не смей засыпать!»

Так проходит минута, две, три, полчаса — вечность!

Мне становится жарко, я открываю глаза.

Куртка Сунила снова порозовела.

Наконец-то мы достигли костра.

Наконец-то мы прошли озеро.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

— Ну, доченька, будем прощаться.

Отец обнял Эльвиру и крепко поцеловал. Затем он взял на руки Хелли. Эльвира отвернулась, растроганная.

Что там ни говори, она любила своего отца.

— Дай носик, — сказал старик и приложился своим носом к нежному носику Хелли[18].

— Пусти меня, дедушка, пусти, — запищала Хелли, — у тебя холодная борода!

И она стала отталкивать своими маленькими ручонками ледяные сосульки седой бороды.

— Ну что ж, прощай, — повторил еще раз старик и повернул свои сани обратно.

Олави, по указанию Коскинена, всех возчиков, не желающих остаться в Карелии, отправлял обратно.

Нельзя было допустить их встречи с регулярными частями Красной Армии, не должны были они ничего знать об их расположении. Сейчас Олави наблюдал за тем, чтобы возчики полностью разгрузили свои сани, свои панко-реги и отправлялись назад порожняком.

Отец Эльвиры уезжал обратно.

— До свиданья, отец, не поминай злом! — И они пожали друг другу руки.

Олави помогал старику разгрузить панко-реги.

— До свиданья!

Сейчас он занят разгрузкой ящиков со шпиком. Из деревни должны будут за ними скоро прийти подводы.

Головные, наверно, уже несколько часов находятся в деревне и размечают дома, кому где поместиться.

И надо ж было в последний момент случиться несчастью: ящик со шпиком упал на ногу одному из партизан. Партизан громко закричал — это был первый громкий крик за двое последних суток пути — и потерял сознание.

Ящик сдвинули в сторону. Партизана положили на сани, а сани погнали скорее к деревне.

Там должен же быть кто-нибудь из медицинского персонала.

Да, Олави не успевал за всем уследить.

Старик задержался еще у последних саней, на которых ехала его старшая дочь. Сани Лейно въехали в мокрый снег, и теперь полозья примерзли к дороге.

Лошадь не могла сдвинуть сани с места. Лейно просто надрывался, помогая ей. Старик помог в этой работе второму своему зятю и, попрощавшись, поехал дальше…

Старик остановил лошадь. Олави догнал тестя и стал развязывать кисет, потом вытащил из кисета несколько скомканных кредитных бумажек и протянул старику. Старик хотел было обидеться, но, услышав слова Олави, одобрительно кивнул головой.

А Олави говорил:

— Отдай эти деньги пастору. Я ему должен за венчание.

Потом Олави пожал старику руку и ушел обратно к обозу…

Когда старик оглянулся, он увидел, что обозы уже уходят и передние сани скрылись в лесу за поворотом дороги. Он хотел махнуть рукой, но лошадь дернула, и он, покачнувшись, так и не успел помахать на прощанье своим.

Двух дочерей как будто и не бывало…

Предстояла встреча со старухой. Сколько будет разговоров и воспоминаний вечерами в светелке, у камелька… Как будет убиваться мать, вспоминая о своих дочерях, ушедших навсегда в другую страну.

Навсегда ли?

Через полчаса старик, оглянувшись, увидел, что не так уже он одинок. Он насчитал не меньше десятка возчиков…

Уже было совсем светло, когда они повстречались с арьергардом.

В это время сани Эльвиры уже подходили к деревне. Она услышала собачий лай и проснулась.

Хелли и Нанни спокойно спали на санях. Милые крошки, они ничего еще не понимают!

Потянуло горьковатым дымком — значит, скоро и околица.

Вот и оленье стадо, ночью обогнавшее обоз. Вокруг пастуха топтался народ.

Собаки деловито, серьезно обегали стадо. Ветвистый лес рогов колыхался в морозном воздухе.

Айно громко ругалась со своим муженьком. Она нарочно осталась на том месте, где возчики должны были поворачивать оглобли.

Она боялась, что муж ее струсит и повернет обратно. Что там ни говори, он был славным парнем и отличным мужем, только вот эта природная трусость и леность.

Да, они питали друг к другу самые нежные чувства, но стоило им только сойтись вместе, как начинались попреки и ссоры.

Вот и сейчас, даже утомленные походом, они не могли не поворчать друг на друга.

— Девушка, не подходи так близко к оленям, все равно они от тебя хлеб не возьмут, — говорил олений пастух, обращаясь к Хильде, — а то еще… знаешь лопарский рассказ? Одна молоденькая лопарка встретила в тундре оленя. Олень взял ее к себе на спину. И они мчались, мчались несколько часов, и несколько дней, и несколько ночей. Олень бросился в Лосиное озеро и переплыл, а девушка сидела на его спине. За этим озером девушка и стала женой оленя. Не подходи близко, или ты тоже хочешь стать оленьей женой?

— Да не для чего ей, — громко расхохоталась Айно и ударила по плечу своего муженька. — У нее свой неплохой есть. Знаешь кто? — шумно обратилась она к мужу.

Он был доволен, что разговор кончается так мирно, и охотно спросил:

— Кто?

— Сам Инари! — победоносно заявила Айно.

— Да ну?

Хильда смутилась и пошла к саням.

Только теперь, когда олений пастух громко рассмеялся, Эльвира узнала его.

Она все время пыталась припомнить, где бы они могли встречаться. Но сейчас-то она вспомнила его очень хорошо. Это был тот самый парень, который помог ей переправиться весною на лодке, когда она ехала к губернатору просить, чтобы Олави отпустили для запашки участка.

Она соскочила с саней и подошла к нему поближе. Он тоже узнал ее и, протянув руки, спросил:

— Как дела с мужем? Отпустили его тогда?

— Да вот он сам, — показала Эльвира на подходившего к ним высокого, крепкого Олави. — Вон он сам, — с гордостью повторила она.

— Значит, у тебя все благополучно, милая. Ну, у меня тоже. Помнишь, тогда я жаловался тебе, что в лесу прозевал революцию, — продолжал пастух, переходя на «ты». — Так вот теперь я наверстал, теперь-то я не прозевал, триста восемнадцать помещичьих оленей пригодятся красным партизанам. Да, пригодятся!

Поздоровавшись с Олави и бросив ему два-три слова, пастух приказал своим собакам гнать оленей дальше к деревне.

Олави прыгнул в сани к Эльвире.

Она накрыла его одеялом. Глаза сами собой закрывались, но он с усилием разлепил веки. Темный полог кибитки покачивался у него над головой, ровно дышали рядом спящие девочки. Легкие белые клубы дыхания туманили воздух.

Эльвира, прижавшись к нему, понемногу согревала его. Впереди виднелся круп усталой лошади. И только через вход возка видны были белые снега и кусок голубеющего неба. И тогда они вместе сразу увидали несколько бревенчатых изб, и на одной из них пламенем костра трепыхался яркий на белом снегу красный флаг.

— Совсем как тогда, первого мая в семнадцатом году, — сказала обрадованно Эльвира.

Это был настоящий красный флаг.

Это было само счастье…

Олави приподнялся на локте и, притянув к себе Эльвиру, крепко поцеловал ее.

Они были совсем уже около деревни, видны были костры на улицах, и окна изб зияли выбитыми рамами, переплеты дверей были сорваны.

Но красный флажок победно развевался над избой, в которой окна и двери были целы.

Тогда Эльвира наклонилась к Олави и, пожимая его руку, сказала:

— Подумать только, милый, сколько должны были мы пережить и вытерпеть, чтобы снова увидеть это знамя.

Она замолчала.

Он смотрел на нее и радовался голубым ее глазам так же, как флажку, поднятому красноармейской заставой над своим домом.

Молча подъехали они к околице…

Коскинен, выпрямившись, стоял на снегу рядом с невысоким красноармейцем. Увидев Олави, Коскинен спросил:

— Есть потери, есть обмороженные? — И, получив ответ, огорченно заметил: — Да, и у нас есть обмороженные. У Лундстрема пальцы ноги… Ну, да ладно, все хорошо кончается…

И Олави и Эльвира увидели, как красноармеец открывает скрипучие ворота околицы, чтобы пропустить в деревню обоз. На чистейшем финском языке приветствует он их:

— Здравствуйте, товарищи!

— Он из финского отряда Красной Армии, — улыбаясь, поясняет Коскинен.

И они въезжают в первую советскую деревню.

— С победой, товарищи!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

В лесу было светло, и глаза слипались от бледного света. Казалось, им трудно было вынести дневное сияние.

Ноги шли сами собой, и так можно было идти и час, и день, и неделю, ни о чем не думая, ничего не ощущая.

Скользят по проложенной колее лыжи, мелькают палки, бегут по сторонам мохнатые оснеженные деревья.

Громкая брань выбросила меня из колеи и заставила открыть глаза.

Легионер последними словами ругал возчика.

Нескольких возчиков, возвращавшихся восвояси, мы уже встретили и спокойно пропустили их.

Почему же сейчас Легионер поворачивает одного возчика и заставляет идти вместе с нами?

Оказывается, возчик этот, воспользовавшись суматохой, взвалил на свои сани два мешка с крупчаткою и вез ее сейчас к себе домой.

Рядом с Легионером стоял Молодой и с ненавистью глядел на возчика. Это был его хозяин, плативший ему за работу меньше, чем другому, на том основании, что был слишком молод.

Оглобли были повернуты.

— Садись, — сказал Легионер Молодому, указав на сани.

И Молодой растянулся рядом с мешками крупчатки.

Я не устоял перед искушением и сел рядом. Возчик должен был теперь идти пешком за санями.

Помню, как холодил леденеющий шарф…

И больше ничего припомнить не могу… Я заснул.

Проснулся оттого, что сани остановились… И тогда увидел над собою рыжебородого и, узнав его, даже не удивился тому, как нелепо была подрублена его борода.

Потом, помню, я увидел, как олень разрывает копытом снег, и понял: «Мы уже на земле, а не на льду».

И еще я услышал, как Коскинен спросил у Легионера:

— А где Инари?

И еще я увидел красный флаг над домом. Я увидел настоящий красный флаг и, встав с саней, пошел к нему. У околицы кто-то взял у меня винтовку и сказал:

— Здравствуй, товарищ!

Нас перевели на Княжью губу, и помещались мы в полукруглых бараках из гофрированного железа — «чемоданах», построенных англичанами в дни интервенции.

Потом несколько ребят поехали в Петроград. И я поехал в Петроград и поступил в Интернациональную военную школу курсантом.

Нас провожали ребята, и Хильда сказала мне на прощание:

— Если где-нибудь встретишь Инари, скажи, что я его жду!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Не было ни одной целой избы во всей северной Карелии в тех местах, где побывали лахтари.

Уходя из Карелии, уводя обманом и насилием многих карельских крестьян с собой в Финляндию, они вышибали рамы окон, срывали и уничтожали переплеты дверей.

Холод делался полновластным хозяином всех жилищ.

Они срывали крышки с ям, где хранился картофель, и картофель замерзал. Они резали скот.

Туши этих животных валялись посреди деревенских улиц.

Вот какие селения встретил на своем пути первый партизанский батальон лесорубов Похьяла.

Восстание лесорубов сорвало мобилизацию в Похьяла.

Там было объявлено военное положение.

Отставшие и оставшиеся в Финляндии лесорубы-партизаны были преданы военно-полевому суду. Унха и Сара были приговорены каждый к пяти годам тюремного заключения.

Поручик Лалука получил строжайший выговор от генерала за то, что вступил в переговоры с восставшими и давал им какие-то обещания. Карьера его висела на волоске. И, восстанавливая свою репутацию, он стал сущим зверем.

Инари! Дорогой товарищ Инари, тяжело раненный, ты все же выжил, сидел в финской тюрьме, бежал. Работал в подполье. Сражался потом в Испании. И в норвежских фиордах, с сорок первого года до конца войны, был грозой фашистов — партизаном. Но твоя история — это особая история, о которой уже пришло время написать.

Партизанский батальон лесорубов Похьяла разделился.

Одна часть организовала особый батальон. Среди командиров этого батальона можно встретить и рыжебородого, и того молодого лесоруба, Матти, которого Легионер припугнул на льду Ковд-озера, и самого Легионера.

Часть партизан, те, кто был постарше, осели на землю и в разрушенной белыми Ухте организовали первую на севере коммуну «Похьям поят» — «Северные ребята».

…Это было в избе на берегу тихого озера Средне-Куйто, окруженного совсем еще недавно непроходимыми лесами и болотами, это было вечером в ноябре 1932 года. Я сидел за столом, макая некки-лейпа в сметану; передо мной стояла салака, запеченная бычья кровь, масло, простокваша и хлеб. После ужина коммунары рассказывали о жизни коммуны, и мне показалось, что я снова нахожусь на совещании штаба партизан перед боем, на совещании в бане перед восстанием. Это были те же ребята.

— Передай там всем ребятам и колхозникам других колхозов, что мы не жалуемся и со всеми трудностями справимся, а потом пусть они пример берут с нас, как надо обращаться с машиной. У нас есть трактор, он работал без поломки, без повреждений, без ремонта шесть тысяч шестьсот часов. Вот. — И товарищ, произнесший эти слова, встал: — Хочешь, я тебе покажу трактор?

— Господи, да ведь это наш Олави! — узнал я и вскочил с места. — Вот мы и повстречались. А кто же у вас здесь тракторит?

— Он, — показал на Олави другой коммунар.

Это был Каллио.

— О нашем походе не так интересно, расскажи лучше людям о колхозе, — убеждал меня Каллио и вдруг пригорюнился: — Эх, Сара бы сюда с его стариками.

С Эльвирой и Олави мы вышли из избы.

На берегу и на всех деревьях лежал уже мохнатый, свежевыпавший, нетронутый снег.

Озеро своей ровной гладью отражало высокие звезды.

Было совсем тихо. Из клуба глухо доносился марш.

Мы остановились на самом берегу, около сосны Ленрота.

Ленрот лет сто назад приезжал сюда из Финляндии в Ухту, чтобы записывать руны «Калевалы». Вот это та самая невысокая сосна, широко раскинувшая свои запорошенные снегом ветви над заколдованным озером Куйто. Она огорожена деревянным заборчиком, к которому прибита памятная доска.

Здесь следовало бы поставить точку, но все же я не могу утерпеть, чтобы не рассказать о некоторых встречах.

В тридцать втором году ехал я обратно из Ухты к железной дороге в Кемь по недавно проложенной через топи и леса дороге. Нужно было проехать сто девяносто километров.

Раньше шли сюда лишь по реке через пороги на карбасах, волоком, и путь длился дней десять. Теперь же я ехал на машине леспромхоза по плохой, тряской дороге.

Грузовик завяз в грязи. Нужна была посторонняя помощь, сами пассажиры вытащить машины не могли.

Бревна дороги плотно, одно к одному, были повалены прямо на болото.

Но не о качествах этой дороги, оживившей край, хочу я сказать, а о том, что шофером нашей машины был олений пастух, тот самый, что прозевал революцию восемнадцатого года, в двадцать втором наверстал упущенное и теперь служит в леспромхозе у Коскинена шофером. Он водит сейчас машину по трудной дороге Ухта — Кемь.

Я узнал его, когда он возился около завязшей в грязи машины.

Надо было ждать помощи со стороны, и мы ее скоро дождались.

В те дни сотнями перебегали финские рабочие и крестьяне через границу в Советскую Карелию.

Были и такие случаи, что уходили из Финляндии целиком пограничные деревни, перебирались через топкие болота со всем своим скарбом, семьями и скотом. Шли и рабочие из более отдаленных от границы мест.

В то время не было дня, чтобы по дороге Ухта — Кемь не шли грузовики погранотряда, переполненные перебежчиками.

В тридцать третьем году я был в Ленинграде.

Рядом со мною в трамвай сел коренастый военный, командир артиллерийского полка.

— Господи! Да это Лундстрем!

Мы сошли с трамвая вместе и провели, не расставаясь, вечер и ночь.

Он стал командиром Красной Армии, и, как это ни странно, мы мало говорили о нашем снежном походе, о восстании лесорубов. Я рассказывал ему о том, как идут дела в лесной промышленности, как мы добились за полтора года увеличения производительности труда лесорубов вдвое, я рассказывал ему о новых наших домах в лесу, о том, как мы перекрываем все рекорды, о Кондопоге. Он же говорил о том, что полк его по стрельбе и другим показателям занимает в округе не последнее место и как ему, командиру, удалось этого добиться.

— Отличнейшие орудия, их не спрячешь в карбасы! Отличные ребята!

Так мы проговорили почти всю ночь.

Прощаясь со мною, Лундстрем вдруг рассмеялся.

— Почему ты смеешься?

— Я вспомнил кучера, которого управляющий послал с нами, чтобы следить за лошадью. Каждый раз, когда я представляю себе, как он просыпается в деревне, а нас-то и след простыл, я не могу удержаться от смеха.

Вдоволь посмеявшись, мы разошлись.

Я шел через мост.

Холодный утренний ветер бил прямо в лицо, распахивая полы моего пальто и пытаясь сорвать кепку. Приходилось всем корпусом нагибаться вперед.

По реке шли гребешки.

Я вспомнил ветер, бросавший в лицо нам пригоршни снега, я припомнил метель предпоследнего дня нашего похода. Я почувствовал тревогу оттого, что судьба Хильды оставалась для меня неизвестной, и решил непременно разыскать ее.

И еще я думал, что приходит время досказать о судьбе моих товарищей, партизан батальона лесорубов Похьяла.

Совсем различные истории, непохожие судьбы, но все они полны одним и тем же: пролетарии находят свою родину и самих себя.

Я иду по широкому мосту. Ветер бьет мне в лицо.

Он совсем похож на ветер восемнадцатого года, на ветер нашего похода в снежном феврале двадцать второго.

Мы еще вернемся, Суоми![19]

Петрозаводск, Калевала, Коктебель, Ленинград 14 декабря 1931 — 3 апреля 1934.