— Позор, — заявили в сенате и отказались принять нового сенатора до тех пор, пока комиссия все должным образом не проверит.

Жизнь в доме закипела. Особенно взволнованы были миссис Роудс и мисс Прюитт. Заинтересовался Ленгдон (наконец-то он нашел подходящую тему для своего журнала), и даже Помрои отложили возвращение в Талисман-сити до тех пор, пока не выяснится, что же случилось. Я не знал, в какой степени сам Помрой замешан в многочисленные аферы сенатора. Насколько я мог судить, по крайней мере в этом конкретном случае он оставался в стороне.

После завтрака я поговорил с Уинтерсом, который под предлогом, что ему нужно сделать последние фотографии кабинета сенатора и спальни Руфуса, вернулся в дом. Большая часть обитателей просто не обратила на него внимания, что разительно отличалось от его прошлых визитов.

Я обнаружил его в кабинете в полном одиночестве. В стене, разрушенной взрывом, уже восстановили кирпичную кладку, но еще не оштукатурили. Когда я вошел, Уинтерс лениво просматривал подборки газетных вырезок.

— А, это вы…

Голос его звучал безразлично, выглядел он спокойнее и удовлетвореннее, чем обычно. И неудивительно: расследование было успешно завершено.

— Вы уже просматривали эти снимки? — спросил я, глядя через его плечо на пожелтевшую фотографию, датированную 1927 годом: сенатор пожимал руку изящной женщине в большой шляпе.

— Да, конечно.

Я заинтересовался подписью под снимком, но Уинтерс попытался перевернуть страницу. Пришлось отвести его руку. «Сенатор Роудс принимает поздравления по случаю победы на первичных выборах от Вербены Прюитт, председательницы национального женского комитета».

— Кто бы подумал, что она была такая симпатичная! — поразился я. По старой фотографии нельзя было оценить ее лицо, но фигура…

— Не думал, что она могла так выглядеть, — сказал Уинтерс. Если он и был раздражен моим бесцеремонным вмешательством, то не подал виду.

— Что вы думаете о новом повороте событий?

— Каком новом повороте? — он посмотрел на меня отсутствующим взглядом.

— Вы же понимаете, что я имею в виду. Сообщения про аферу, которая заставила Холлистера покончить с собой, появились в газетах.

— Расследование закончено, — буркнул Уинтерс, раскрывая подборку за 1936 год.

— Кто сообщил в газеты?

— Не имею понятия.

— «Таймс» сообщает, что правительство в течение двух лет расследовало деятельность компании сенатора.

— Думаю, это верно, — в голосе Уинтерса слышалась скука.

— Согласно утренним газетам сенатор был в такой же степени замешан в этом деле, как и Холлистер.

— Да?

— Другими словами, не похоже, что Холлистер вынужден был покончить с собой из-за махинаций сенатора… Другими словами, признание — это фальшивка.

— Весьма логично, — Уинтерс с интересом разглядывал карикатуру Берримена на Ли Роудса из газеты «Вашингтон стар».

— Я знаю, что это логично, — во мне нарастало раздражение. — Но есть хоть какие-то доказательства, что Холлистер покончил с собой ради губернатора и Роудса? Если верить газетам, они в равной степени были замешаны в афере.

— А что вы скажете по поводу документов, которые прислал вам анонимный обожатель? Они доказывают, что сенатор постарался устроить все так, чтобы основная ответственность падала на Холлистера. Холлистер убил его до того, как он успел сделать последний шаг в этом направлении… Это достаточно просто, не так ли?

— Вы же в это не верите?

— Почему бы и нет?

Большего я от Уинтерса не добился. Мысль о том, что его подкупили, вспыхнула с новой силой. Еще решительней, чем прежде, я был намерен сам разобраться в деле.

Пока он рассматривал старые вырезки, я бродил по кабинету, оглядывая поврежденный взрывом стол и книги на полках. Потом, поняв, что ничего не добьюсь, я, не прощаясь, удалился. Чтобы раскрыть убийство, у меня оставалось не больше двадцати четырех часов. А так как на руках почти ничего не было, предстояло решить, что делать дальше. Имелось, правда, несколько идей, но все они не слишком вдохновляли.

Я мог бы гораздо быстрее добиться своего, если бы последовательно побеседовал с каждым из подозреваемых, а потом, сравнив их рассказы, сделал выводы. Это выглядело замечательно просто, сама мысль о том, что нужно действовать логически, настолько меня восхитила, что несколько минут я наслаждался чувством, что мне уже почти все удалось.

Следовало обратить внимание на Помроя. Вполне возможно, что благодаря прекрасному бургундскому миссис Роудс вчерашним вечером я смог узнать про его отношения с сенатором гораздо больше, чем полиция.

Оставались у меня и некоторые сомнения насчет Камиллы. Она была следующей фигурой, которую следовало исключить. Меня продолжала мучить мысль, почему она пыталась убедить меня, что убийца — ее муж? Это был важный момент, особенно потому, что согласно завещанию старика она была наследницей и знала это.

Камиллу я нашел в гостиной, где она изучала последний номер журнала «Харперс базар» — читала узкую колонку текста, втиснутую среди объявлений. Колонка, как я видел, принадлежала перу одного из модных литераторов, и речь шла о маленьком мальчике из Монтгомери, штат Алабама, который убил девять бабочек в канун праздника Дня независимости. Такие вещи приходилось почитывать и мне (хотя я принадлежал к поклонникам Карсон Маккаллерс и никогда не восхищался новичками, чьи опусы смахивали на глянцевые фотографии).

— Мне это нравится, — без особого энтузиазма сказала Камилла, закрывая журнал. Она была в очень сдержанном деловом костюме, словно собиралась путешествовать.

— Мы с Роджером собирались уехать дневным поездом, но раз бедняга Джонсон оказался вовлеченным в такой скандал, Роджер решил остаться и чисто по-дружески его поддержать.

— Думаю, это разумно, — искренне признал я.

— Да, — бодро кивнула она.

Мы замерли, неловко глядя друг на друга. Даже в наш век реактивных самолетов и летающих тарелок для людей светских существуют определенные правила, независимо от того, что они чувствуют на самом деле. Действует молчаливое соглашение, что если мужчина ложится в постель с порядочной женщиной, то он автоматически становится, по крайней мере, до определенного предела ее cavaliere servente,[3] как говорят венецианцы.

Мы оба понимали, что поступим непорядочно, заведи речь о любви или о долге. И вели себя так, словно ничего не случилось, лишая тем самым себя величайшего чувства, а самый священный момент — его блеска и великолепия. Но нужно было продолжать игру, и даже две игры, а оставалось слишком мало времени.

— Камилла, — имя жестко и сухо сорвалось с моих губ.

— Да? — Голос ее чуть дрогнул, сверкающие черные глаза уставились на меня.

— Вы не пообедаете со мной?

— Да, но… — некоторое время она отнекивалась, но потом, понимая, что на карту поставлена ее репутация, согласилась на короткий ланч в ресторане отеля «Мэйфлауер», где в коктейль-холле неплохо кормили и играл струнный квартет.

В большом ресторане отеля до сегодняшнего дня я бывал только в главном зале. На этот раз мы прошли в коктейль-холл, полутемный мраморный зал, полный людей и мягких звуков музыки; прекрасное место для тайных любовных встреч. К несчастью, большинство посетителей составляли женщины, заскочившие сюда после утомительного похода по магазинам, или мелкие бизнесмены, обсуждавшие сделки с возможными клиентами. Конгрессмены и политики там обычно не обедали, хотя нередко появлялись вечером.

Достойнейший метрдотель, похожий на германского министра иностранных дел, провел нас к угловому столику.

— Ну вот, — с пухлых губ Камиллы сорвался деланный смешок, она явно нервничала. Я никак не мог себе представить, что это она несколько ночей назад как крылатая фурия, как жена Потифара ворвалась в мою спальню. Сейчас она казалась именно тем, кем была на самом деле — обычной порядочной женщиной из Талисман-сити, олицетворением честности и моральных устоев.

Мы заказали хлебной водки, вирджинский окорок и мятный джулеп. Я всегда ненавидел эти мятные напитки и не думаю, что она испытывала к ним большую любовь, но близость к отцам-основателям обязывала. За окном продолжал падать мокрый снег.

— Думаю, вы уже собираетесь домой, — несколько официально начал я.

— Я действительно собираюсь покинуть этот ужасный город, — искренне призналась она, отхлебнув глоток.

— Да, время выдалось крайне неприятное для всех, — поддакнул я.

— Мы с Роджером постарели на сто лет, — она не отводила взгляда. К сожалению, царивший в зале полумрак не позволил мне испытать все чары ее сверкающих черных глаз.

— Похоже, что с его контрактом все уладилось?

Она кивнула.

— Он мне сказал, что первые заказы уже в пути. Мы были просто вне себя от радости.

— Да, я вас понимаю. Уедете сегодня вечером?

Она покачала головой.

— Нет, еще нет. Все может оказаться не так просто, как хотелось бы.

— А в чем проблема?

— Ну, понимаете, наши друзья… Что они подумают, когда узнают? А они уже знают, причем все.

— Что они знают?

— Что я дочь Ли. Не представляю, как я смогу смотреть в глаза членам нашего клуба… если, конечно, нам позволят в нем остаться.

Итак, окольными путями я выяснил, что главным для Камиллы был клуб и все, что с ним связано.

— Но ведь ваша мать была его гражданской женой, — это прозвучало не совсем тактично, но мною двигали самые добрые намерения.

— Для них это не имеет никакого значения. Да, мне придется через это пройти, — она стиснула зубы, в которых застрял листок мяты.

— Но ваше рождение — не ваша вина!

— Вы не знаете Талисман-сити, — мрачно усмехнулась она. — Там люди живут по Писанию.

— Им не знакомо милосердие?

— Что?

— И с ними нелегко общаться, — закончил я.

Я всегда считал подарком судьбы, что не родился и не рос в маленьком американском городке. Конечно, такие городишки — становой хребет нации, но какое же там царит невежество, фанатизм и скука! Я вспомнил свое краткое пребывание в небольшой деревушке, где обо мне за спиной говорили не иначе, как о «еврее из Нью-Йорка», хотя именно в тот момент я состоял в епископальной церкви. Таковы были чувства жителей глубинной Америки по отношению к чужакам. Я не завидовал миссис Помрой, которой предстояло возвращение на родину.

— Да, очень. Но в конце концов, нужно же придерживаться определенных принципов, — заявила она, демонстрируя, что сама относится к людям с подобными взглядами, независимо, страдает она при этом или нет.

Во время обеда мы поговорили о ее юности, о сенаторе.

— Мы были очень близки, хотя мне даже в голову не приходило истинное положение вещей. Мать никогда мне ничего не говорила, разве что выражала удовольствие, что я имею дело с таким достойным человеком. Особенно она обрадовалась, когда я организовала группу девочек-скаутов в помощь одной из его избирательных кампаний. Отец, я имею в виду ее мужа, ненавидел Ли и обычно отпускал неприличные замечания, когда я возвращалась после визитов к Роудсам, но мать всегда заставляла его замолчать.

— Для вас должно было быть шоком, когда вы все узнали.

Она на краткий миг воздела глаза к небу.

— Вот именно. В юности я подумывала о самоубийстве, но позже привыкла… А кроме того, Ли прекрасно относился ко мне и называл меня «своей собственной девушкой».

Неожиданно мне показалось, что она действительно глубоко взволнована, пожалуй, впервые за все это время.

— Видимо, он очень любил вас. Именно потому и включил вас в завещание, прекрасно понимая, что причинит массу неприятностей своей семье.

— Да наплевать ему было на них!

Меня немного удивила столь неожиданная вспышка.

— Вы хотите сказать…

— Он ненавидел их обеих. Миссис Роудс была очень холодна и тщеславна, она выходила замуж за молодого человека с блестящими перспективами. Он занялся политикой, потерял на этом здоровье, оказался связан с ужасными людьми, и один из них убил его… Все только потому, что она хотела стать женой сенатора, а потом женой президента. Как часто он мне жаловался на нее! А дочь! Он видел ее насквозь, как и любой, кто с ней хоть раз сталкивался. Один раз он ее остановил: когда она накануне венчания с племянником Вербены Прюитт сбежала с культуристом…

— Она должна была выйти за племянника Вербены? — раньше я этого не слышал.

— Так планировалось, только в самый последний момент, когда уже готово было свадебное платье и заказан банкет, она сбежала из дому. Ли вернул ее домой и аннулировал брак, но ее это не изменило.

Я почувствовал неожиданную гордость за Элен: она была не из тех, кем можно управлять.

— И как к этому отнесся племянник Вербены?

Камилла нахмурилась.

— Он спился, а потом погиб. А ведь тогда многие считали, что его ждет прекрасное будущее. Он был богат и служил в министерстве иностранных дел, отец был послом в Италии, а если еще учесть влияние, которым пользовалась Вербена, он мог достичь любых высот.

— Но он предпочел погружаться в спиртное.

— В то время никто об этом не знал. Так что Элен не следовало убегать из дому.

— Возможно, она подозревала, какое будущее его ждет. Тогда она проявила больше здравого смысла, чем отец.

Камилла упрямо покачала головой, а потом с чисто женской логикой добавила:

— Кроме того, он мог и не спиться, выйди она за него. Короче, родители ей этот скандал так никогда и не простили, а потом, когда потянулась череда приятелей — мужчин самого разного толка, ее отправили в Нью-Йорк, где подобные вещи не так заметны.

Талисман-сити неожиданно высунул голову и продемонстрировал нетерпимость и высокие моральные принципы. Я не видел причин защищать Элен, которая помешалась на сексе. С другой стороны, высоконравственные рассуждения Камиллы не слишком соответствовали ее собственному поведению. Ясно было, что она ненавидит Элен и готова использовать любую возможность, чтобы ударить побольнее. А Элен всегда предоставляла массу поводов для этого своим врагам.

— Скажите, — поинтересовался я, — почему вы думаете, что Руфус убил вашего отца?

Она удивленно уставилась на меня.

— Почему Руфус… Но это же очевидно! Из-за той сделки, в которой оказался замешан и Джонсон. По крайней мере, так сказал Уинтерс. Руфус должен был прикрыть остальных, взять на себя основную вину.

— Но когда все попало в газеты, стало видно, что Руфус не взял вину на себя.

— Тогда зачем ему понадобилось говорить, что он во всем признается?

— Потому что кто-то мог написать это признание после того, как убил его.

У нее округлились глаза.

— Неужели вы думаете, что Руфуса убили?

— Вполне возможно.

— Но кому понадобилось его убивать?

— Тому же, кто убил вашего отца.

— Но это сделал Руфус.

— Был момент, когда вы не были в этом уверены.

Даже в темноте я смог заметить, как она покраснела.

— Это нечестно…

— А почему вы думали, что сенатора убил ваш муж? — продолжал я, сознавая свое преимущество.

— Я уже говорила, я была взволнована, на грани истерики…

— Так почему вы думали, что он это сделал?

— Потому что… по той же причине, по которой это мог сделать любой другой; из-за того, что сорвался контракт, из-за того, что Ли ему не помог…

— Но ведь вы знали, что контракт уже заключен благодаря помощи другого человека.

— Вам сказала Вербена, да? — вырвалось прежде, чем она сообразила, что этого не следовало говорить. Камилла закусила губу.

Картина медленно складывалась у меня в голове. Наконец-то на месте были все фигуры заднего плана; теперь, чтобы восстановить все события, связанные с убийством, следовало поместить в центр головоломки главную фигуру.

Меня охватило такое возбуждение, что задрожали руки. Я старался справиться со своим голосом, хотя он готов был дать петуха.

— Да, Вербена говорила, что помогла Помрою получить правительственный контракт, причем еще до того, как он приехал в Вашингтон, чтобы встретиться с Ли…

— Это очень неразумно с ее стороны. Такая конфиденциальная информация могла повлиять на весь наш бизнес. Именно поэтому Роджер продолжал молчать, даже когда его арестовали.

— Если вы знали, что у мужа не было серьезной ссоры с сенатором, что он не был на грани краха, зачем вы сказали мне в ту ночь, что он — убийца?

Она вновь овладела собой.

— Потому что про контракт я узнала только на следующий день. Он рассказал мне, когда стало очевидным, что с минуты на минуту его могут арестовать. Роджер знал, что я люблю отца больше всего на свете. Знал, что я совершенно потеряла голову, когда его убили. Думаю, он знал, хотя никогда не упоминал об этом, что я подозревала его в убийстве. Ведь он мог посчитаться с Ли и заодно завладеть моим наследством… Вот поэтому он нарушил свое старое правило не говорить о делах и рассказал обо всем: как он обратился к Вербене, как она помогла ему, несмотря на позицию сенатора. Тогда я и поняла, насколько абсурдным было его обвинять…

— Но вы пришли ко мне и сказали, что считаете его убийцей.

— Да, я действительно так думала. Я думала, что он просто сошел с ума. Решила, что потом он может убить и меня, чтобы завладеть наследством. Я считала, что он оказался загнанным в угол, и на время потеряла голову. Меня потрясло, когда все узнали, что я — дочь Ли. Потрясло настолько… что я пришла к вам. Почему — не знаю. В ту ночь я отчаянно боялась Роджера… А потом мне стало ужасно стыдно.

Мне казалось, что здесь выяснять уже нечего. Рассказ ее, насколько я мог судить, звучал убедительно. В нем был ряд разоблачительных моментов. Фигура Вербены Прюитт на заднем плане стала принимать угрожающие размеры. Какова же была ее роль во всем деле? Я даже не подозревал, что она может оказаться столь таинственной особой. Да, ее я явно недооценил.

Я уже готов был закруглить нашу беседу, но, к сожалению нам еще предстояло обязательное объяснение, которое, по крайней мере в Талисман-сити, требовалось от людей, связанных интимными отношениями.

Пришлось ее заверить, что наше знакомство стало одним из самых примечательных событий моей жизни и что я надеюсь в ближайшем будущем снова с ней встретиться.

В ответ она сказала, что просто не может выразить, как я ей помог в момент, когда она была так близка к отчаянию, и попросила простить ее за то, что она сделала. Не будучи до конца уверенным, за какое из своих предательств она просит прощения, я даровал ей полное отпущение грехов. После того как наше приключение было предано забвению, Камилла пожала мне руку и позволила оплатить счет.

Когда я вышел в холл, ее уже не было. Я собрался было вызвать такси, когда заметил двух знакомых, погруженных в серьезную беседу за пальмой в кадке. Пришлось подойти поздороваться с Элмером Бушем и Джонсоном Ледбеттером, исполняющим обязанности сенатора, которым он, видимо, никогда не станет.

Они взглянули на меня так, словно я был последним человеком на земле, которого они хотели бы видеть. Глаза у несостоявшегося сенатора припухли, сам он выглядел усталым. Журналист казался гораздо энергичнее, словно тигр, утащивший последнюю овцу. Они явно заготовили какой-то план.

— Как вы себя чувствуете, сенатор? — весело спросил я: даже несостоявшийся сенатор имеет право на снисхождение.

— Очень хорошо, Саржент.

Я был удивлен, что он помнит мою фамилию.

— Это очень серьезный кризис, — сказал Элмер Буш своим хорошо поставленным голосом провинциального трагика.

— Это недоразумение, — хрипло выдавил Ледбеттер.

— Мы надеемся, сегодня вечером в моей программе общественность узнает всю правду, — твердо заявил Элмер Буш.

— Сэр, я тоже надеюсь, что вам удастся защитить свои права.

— Спасибо, мой мальчик, — пробасил Ледбеттер.

Тут по холлу разнеслось:

— А вот и он!

К нам ринулись репортеры и фотографы; их очки сверкали, лица раскраснелись от мороза и удовольствия, что удалось загнать в угол падающую звезду.

— Все это, — заявил Джонсон Ледбеттер, — трагическая ошибка.