До завтрака я закончил репортаж для «Нью-Йорк Глоуб»; потом, когда лимонно-желтый утренний свет начал проникать в комнату, позвонил в Нью-Йорк, сознательно предоставляя Роудсам возможность оплатить мой разговор. Было совершенно ясно, что полицейский в штатском слушает меня по параллельному телефону: я слышал в трубке его тяжелое дыхание.

В моем материале не стоило искать больших открытий; но я понимал, что он позволит мне несколько задержаться здесь, поэтому читатели могли получить как бы взгляд изнутри на то, как несчастная семья переносит свою потерю. «Миссис Роудс, бледная, но спокойная, опираясь на руку своей очаровательной дочери Элен Роудс, присутствовала вчера в кафедральном соборе на заупокойной службе…» Тут у меня возникли известные трудности: владение газетным жаргоном приходит не так быстро, должно выработаться особое чутье, нужно овладеть стандартным набором штампов. Но я сумел заставить свой голос слегка дрогнуть, когда начал обсуждать поведение некоторых подозреваемых на похоронах.

Улыбнувшись, я повесил трубку и сунул блокнот в ящик туалетного столика. Улыбку вызвала мысль о такой прекрасной фразе: «Когда ваш корреспондент присутствовал в кафедральном соборе на заупокойной службе в память покойного сенатора Роудса, к его колену настойчиво прижималась ножка восхитительной Камиллы Помрой из Талисман-сити, жены порохового фабриканта Роджера Помроя…»

Закурив, я лениво перебрал в уме приключение с миссис Помрой прошлой ночью. На всем, что она говорила, да, пожалуй, и делала, был какой-то налет абсурда. Правда, едва ли можно назвать абсурдным то единственное, что она умела как следует: в постели она вела себя даже лучше, чем сводная сестра. Хотя Элен пришла бы в ярость, узнав об этом. Элен, как и все жрицы любви, считала, что обладает какими-то исключительными достоинствами, хотя я, честно говоря, их не замечал. Но спозаранок такие вещи меня совершенно не интересовали; несмотря на весь темперамент Камиллы, в восемь утра меня гораздо больше занимали ее слова.

У меня была теория, что лучше всего думается по утрам, когда я только что проснулся. Поскольку никаких замечательных идей, способных подтвердить или опровергнуть эту теорию, мне в голову не приходило, я искренне мог верить, что это так. Казалось, рабочее настроение снисходит на меня как раз между пробуждением и суматохой завтрака.

А подумать было над чем. Растянувшись в халате на постели и скрестив руки на груди, как статуя, я размышлял. Камилла Помрой — дочь Леандера Роудса. Несмотря на зловещие обстоятельства, она унаследовала от отца миллион долларов. Она замужем за человеком, который Роудса не любил. А Роудс не любил его. Почему? (Здесь мне пришел в голову новый вопрос: ревность по отношению к дочери? Не похоже. Почему же тогда Роудс настолько не любил зятя, что принял все меры, чтобы прихлопнуть его бизнес? С этим нужно разобраться немедленно.)

И почему Помрой не любил Роудса? Политическая вражда… Отказ сенатора от сотрудничества… Какая-то сделка? Сделка, которая провалилась? Кто-то кому-то перешел дорогу? На этом направлении можно было выяснить немало любопытного.

А Камилла Помрой? Чего она добивается? Не было сомнений, что она искренне верит в виновность мужа, но почему она обратилась с этим ко мне, а не пошла в полицию? Ну, ладно, на это нетрудно было дать ответ. Она знала, что я тесно общаюсь с Уинтерсом. Что я пишу про дело в «Глоуб». И все, что она передаст мне, так или иначе очень скоро окажется в поле зрения полиции, не говоря уже про публику. Но она просила ей помочь. Каким образом? Помочь ей что-то сделать?

Да, здесь таилась какая-то загадка. Мысль о том, что она может не любить своего мужа, что ей приятно было бы увидеть, как из-за этого убийства он попадет за решетку, все время возвращалась. Если ее не заботит судьба Помроя и она переживает из-за отца, если она верит, что Помрой убил сенатора, все становится кристально ясным. Она не может выступать с обвинениями против мужа ни по юридическим, ни по моральным причинам, однако в состоянии привлечь к нему внимание иначе. Скажем, проболтаться кому-то, кто расскажет полиции, избавив ее от унижения и опасности доносить самой. Я решил, что дело обстоит именно так.

Конечно, чтобы получить деньги, она могла сама убить отца, а затем в духе высоких трагедий времен Возрождения обвинить в этом мужа. Но это уж слишком походило на классическую оперу. В новые версии я предпочел не погружаться. Мне слишком хотелось остаться при мнении, что именно Помрой убийца. В конце концов то, что я узнал от Камиллы, подтверждало общие подозрения. Однако почему же не было никаких доказательств, чтобы подтвердить все это и закрыть дело?

Вниз к завтраку я спустился первым. Видимо, в этой семье и до обрушившегося на нее несчастья каждый завтракал тогда, когда ему нравилось, чтобы не раздражать друг друга видом своих еще не проснувшихся физиономий.

Входя в столовую, я весело насвистывал. Бросив взгляд на окно, я заметил полицейского в штатском и буркнул себе под нос:

— Как в тюрьме.

Буфетчик, подхватив мелодию известной песенки, сопроводил ее такими руладами, которые смутили бы даже человека с хорошим желудком. Он принял у меня заказ, положил передо мной газету и несколько официально выразил надежду, что утро будет недурным.

Информацию про убийство дали на второй странице; она будет постепенно сдвигаться назад до тех пор, пока сообщение типа «Неожиданное открытие» или «Обнаружен подозреваемый в убийстве» не займут свое законное место между сообщениями о корейской войне и забастовке сталелитейщиков. Нечеткое фото вдовы и дочери под вуалями на кладбище… Несколько намеков на то, что арест будет произведен в ближайшее время. И пока ни единого слова о завещании. Видимо, этот лакомый кусочек придержали для вечерних выпусков. Моя «Нью-Йорк Глоуб» уже получила самое полное описание происшедшего («бледная и потрясенная Камилла Помрой услышала эту потрясающую новость в столовой…»).

Как это нередко со мной случалось, я тяготился выбранной мною ролью официального лжеца на потребу публике. Моя задача сводилась к тому, чтобы представлять людей в совершенно новом свете… Например, бизнесменов, осужденных за супружескую измену. Но пресс-агенты на таких вещах составляют состояние. А я использовал людей, которых хорошо знал, ради статей в «Нью-Йорк Глоуб», ради денег, ради собственной рекламы. MEA CULPA![1]

К счастью, поток терзаний и самобичевания был прерван появлением ветчины, яиц, кофе и одетой в черное Элен.

— О, как вкусно пахнет! Я могла бы съесть целого поросенка, — заявила эта утонченная натура, плюхаясь на стул напротив меня. Она выглядела цветущей и прекрасно отдохнувшей.

— Хорошо спала? — ядовито поинтересовался я.

— Не будь таким любопытным, — фыркнула Элен, диктуя свой заказ буфетчику и одновременно выхватывая у меня газету. Я с удивлением отметил, что она только мельком глянула на страницу, посвященную убийству, поспешно перешла к разделу светских сплетен и начала читать, прихлебывая кофе и близоруко щурясь. Она никогда не носила очков.

— О, слушай, сегодня вечером в «Чеви-Чейз» большой прием… по случаю приезда, о Господи, Альмы Эддердейл! Интересно, что она делает в Вашингтоне.

Я ответил, что не знаю, однако добавил, что, где бы ни происходил большой прием, без Альмы, леди Эддердейл, дочери мясного магната и по совместительству маркизы, не обойдется. В прошлом сезоне мне приходилось бывать на нескольких ее приемах в Нью-Йорке, и они были великолепны.

— Давай туда поедем, — внезапно предложила Элен.

— Куда?

— В «Чеви-Чейз».

— Насколько я помню классическую английскую литературу, «Чеви Чейз» — это название известной поэмы, написанной…

— «Чеви-Чейз» — это клуб, — сказала Элен, опять поднимая газету и разглядывая посвященную леди Эддердейл статью. — Там будут все… Ах, прием устраивает миссис Голдмаунтин. Мы должны поехать.

— Но мы не можем.

— Почему? — она сложила газету и положила ее на серебряный поднос справа от своей тарелки.

— Сама прекрасно понимаешь почему, — буркнул я, раздраженный отсутствием у нее не столько каких-то чувств, сколько простого здравого смысла. — Будет страшный скандал… Дочь убитого сенатора развлекается на вечеринке.

— Ну, я в этом сомневаюсь. Кроме того, люди теперь не носят траур так долго, как прежде. Во всяком случае, я намерена туда отправиться.

В конце концов я согласился ее сопровождать при условии, что она будет в черном и не станет вести себя вызывающе. Элен обещала.

Когда я допивал вторую чашку кофе, в столовой появился Уолтер Ленгдон в яркой спортивной куртке и наглаженной рубашке. Создавалось впечатление, что он родился в какой-то знатной семье… где-то в прошлом веке. Однако веснушчатое лицо и блестевшие от воды рыжие волосы придавали ему вид провинциального американского парня.

— Привет, — бросил журналист и занял место рядом с Элен. Та соблазнительно ему улыбнулась. Как хорошо я знал эту улыбку! Вот и еще один попался… Несмотря на весь мой опыт и цинизм, душа моя была тронута. И во мне снова проснулась любовь. Сколько же раз зажигалась такая улыбка над утренним столом после такого числа приключении, которого ни я, ни кто-либо другой сосчитать не могли… Это, как часто говорила Элен, случилось.

— В прессе есть что-нибудь новое? — наш левый радикал скромно поглядывал на свою соблазнительницу.

— Дорогой, сегодня предстоит блестящий прием… Мы обязательно должны пойти… Вы, я и Питер. Прием устраивает миссис Голдмаунтин по случаю приезда дражайшей Альмы Эддердейл…

Уолтер Ленгдон, как всякий хорошо воспитанный молодой человек, изложил все те же возражения, которые только что приводил я, причем результат оказался таким же. Пришлось ему пообещать присоединиться к нам сегодня вечером в клубе «Чеви-Чейз». И Элен клятвенно обещала, что будет в черном.

Она передала газету Ленгдону, который погрузился в чтение заметки об убийстве.

Элен вспоминала какие-то неприличные подробности из жизни Альмы Эддердейл, я делал вид, что слушаю ее, мысли же мои витали в другом месте, где-то у гроба Цезаря… И снова я вспомнил цитату Уолтера Ленгдона насчет змеиного яйца. Мог ли Уолтер Ленгдон убить сенатора? Маловероятно, хотя случаются и более странные вещи. Он выглядел очень искренним, можно даже сказать самоотверженным. У него была для этого возможность… но тогда следовало бы признать, что такая возможность существовала у всех. Тот случай, когда главным вопросом было не «Как?», а «Почему?» и, если не считать Помроя, вокруг было рассыпано слишком много «Почему?». Я решил, что пора сосредоточить внимание на возможных мотивах преступления.

Появились супруги Помрои, и я несколько виновато старался избегать взгляда мужа, опасаясь увидеть торчащие над его бровями рога. Но если у него и возникли какие-то подозрения, он не подавал виду. Камилла же выглядела просто образцово для жены, изменившей мужу: спокойная, небрежная, готовая справиться с любой кризисной ситуацией… Я пришел к выводу, что наступило время написать учебник для нарушающих супружескую верность мужей и жен. Это будет изящно отпечатанная небольшая брошюра, содержащая названия мотелей и отелей, принимающих греховные парочки, а также имена тех трудно уловимых личностей, что специализируются на операциях весьма интимного свойства… Операциях, известных в Голливуде и в светских кругах, как удаление аппендикса.

Я вспомнил случай, когда одна из звезд голубого экрана попала в больницу с тем, что один из моих неудачливых собратьев по профессии, ее пресс-агент, назвал прободением аппендикса. Бедняга не знал, что его предшественник за шесть месяцев до этого об удалении ее аппендикса уже сообщал… Потом по клубам ходили всяческие слухи, и в результате эта дама стала пользоваться еще большей популярностью. Вот насколько в нашем испорченном мире сильна тяга к романтике!

Пока я размышлял на такие серьезные темы, за столом развернулась широкая, хотя и несколько беспорядочная дискуссия по поводу сна: кто и насколько хорошо спал в предыдущую ночь, а также почему. Со слов мистера Помроя следовало, что он всегда прекрасно спит благодаря особому напитку, содержащему теплое молоко, солодовый корень и фенобарбитал.

— Я так счастлива, — сказала Камилла, — мне ничего не нужно, чтобы крепко заснуть.

— Ничего, кроме хорошей горячей вздрючки, — буркнул я про себя, склонившись над чашкой кофе.

В комнату, подобно парусной яхте, участвующей в регате, вплыла Вербена Прюитт и весело приветствовала нас.

— Какое утро, какое дивное утро, — щебетала она, усаживаясь во главе стола на место, где обычно сидел сенатор. Завязался общий разговор и, прежде чем я успел сообразить, оказалось, что я смотрю в темные мечтательные глаза Камиллы Помрой. Мы тихо разговаривали друг с другом, при этом остальные не обращали на нас внимания… Если не считать Элен, которая все замечала и улыбалась мне широкой самодовольной улыбкой.

— Мне… мне так жаль, — сказала Камилла, скромно глядя вниз в свою тарелку…

— Да? — Я весьма мужественно и галантно кашлянул.

— Я о прошлой ночи. Просто не знаю, что на меня нашло. — Она быстро взглянула через стол, чтобы убедиться, что муж не слышит. Тот полностью ушел в спор с Вербеной Прюитт по поводу приближающихся съездов, на которых будут выдвигать кандидата в президенты.

— Раньше ничего подобного со мной не было, — сказала она очень тихо, тщательно выделяя слова, чтобы я мог понять их скрытый смысл. По какой-то причине я вспомнил великолепное армейское выражение: это было похоже на раздевание в теплой комнате. Но, учитывая раннее утро, я был настроен похулиганить.

— Мне кажется, — прошептал я, — вы много потеряли.

— Видите ли, я действительно этого не люблю.

Я одобрительно хмыкнул.

— Просто такое напряжение, — ее темные глаза раскрылись еще шире. — Ужасное напряжение. Во-первых, смерть Ли… потом завещание, это страшное завещание. — Она на миг закрыла глаза, словно стараясь забыть о миллионе долларов… А так как сделать это было не просто, она их вновь открыла. — Кстати… В газетах еще ничего не писали по этому поводу?

— Пока нет. Наверное, появится в вечерних выпусках.

— Не знаю, как я это переживу. Вчера вечером я вам не говорила, но репортеры меня буквально преследуют… Не знаю, как им удается узнавать о подобных вещах, но они все знают. Сегодня утром один до меня дозвонился и настаивал, чтобы я дала ему интервью или что-то подобное… как в таких случаях это называется?

Ясно было, что подобное внимание ее возбуждает; в то же самое время, машинально изображая сочувствие и скорбь, я пребывал в полном замешательстве: уж если женщина действительно находилась в состоянии, близком к истерике, то это была именно Камилла Помрой, но почему?

Я твердил, что придется пережить несколько ближайших дней; такого сорта утешения меня раздражали, но, кажется, успокаивали других, особенно тех, кто не прислушивался к тому, что вы говорите… А она никогда никого не слушала.

— Мне бы хотелось, — протянула она, — чтобы вы забыли все, о чем я говорила прошлой ночью.

Прежде чем я успел что-то сказать по поводу такого неожиданного поворота, в комнату вошла миссис Роудс, и все почтительно привстали, пока она не села на место. Разговор стал общим и более официальным.

Когда завтрак кончился, я прошел в гостиную, чтобы посмотреть, нет ли на мое имя почты. Почту всегда выкладывали на серебряный поднос возле камина… Самое подходящее место — можно отправлять счета прямо в огонь, не распечатывая. Нет нужды говорить, что там оказалась целая груда писем: все гости были весьма занятыми людьми, погруженными в множество дел. Я скорее по привычке, чем по необходимости просмотрел все конверты. На имя миссис Роудс пришли в основном письма с соболезнованиями. Для Элен и мисс Прюитт, чей офис находился в штаб-квартире партии, писем не было.

На мое имя пришло около полудюжины писем, причем три из них отправились в огонь нераспечатанными. Из остальных одно было от мисс Флинн, в нем говорилось, что желательно мое присутствие в Нью-Йорке, поскольку пес, которого я приобрел для рекламы фабрики собачьих кормов, тяжело болен из-за бесконечных телесъемок, и я рискую потерять свои деньги. Серьезная проблема, но сейчас я ничего не мог поделать.

Во втором письме издатель «Глоуб» комментировал написанные мною две статьи и предлагал как следует поработать над следующими, ибо, если я не укажу на какие-то нити, люди перестанут покупать «Глоуб» в надежде выяснить что-то новое об убийстве. А в этом случае я могу не получить ту кругленькую сумму, относительно которой мы договорились.

Это уж совсем не проходило по разряду добрых новостей. Так или иначе, следовало подогреть интерес к делу, сейчас он явно падал. Слишком много дыму, и хотя где-то в глубине таилось пламя, но где именно? Прошло три дня. Все думали, что убийца — Помрой, но полиция никак не могла его арестовать. У них не было доказательств. Несмотря на намеки в некоторых статьях, публика пребывала в полном неведении относительно происходящего. Не желая прослыть клеветником, я едва ли мог рискнуть и сообщить владельцам «Глоуб», что Помрой — наиболее вероятный кандидат на электрический стул.

Расстроенный и взволнованный, я вскрыл третье письмо.

«Удар! Руфус Холлистер. Еще один удар? А может быть, и нет. Может быть, да. Повторяю, Руфус Холлистер. Бумажный след указывает на него. Кто забрал бумаги?»

Письмо без подписи было написано красным карандашом на обычном листе бумаги. Буквы странно наклонены слева направо, словно писавший стремился изменить свой почерк. Ошеломленный, я присел у камина.

— В чем дело, Питер? — спросила появившаяся Элен. — Камилла так встряхнула ваши чувства?

— Все в порядке, — отмахнулся я, складывая письмо. В самый последний момент я решил не говорить о нем никому, даже Уинтерсу. Если кто-то подбросил мне подсказку, ни к чему ею делиться. «Разве грешно взыскивать славы» и все такое прочее.

— Я уезжаю с Уолтером. Мы хотим взглянуть на заседание сената… Хотя, право, не знаю, зачем нам это понадобилось. Мы вас захватим после ужина. Чтобы объяснить маме наше отсутствие, пришлось наговорить маме кучу всякого вздора.

— А как быть с Уинтерсом? Вы получили его разрешение?

— Разве вы не слышали? Его сегодня целый день не будет. Позвонили из полицейского управления и сказали, что он занят. Но завтра он снова приедет. Уолтер! Подайте мне, пожалуйста, пальто, будьте столь любезны. Оно в шкафу.

Она исчезла, безотказный Уолтер следовал за нею, как на привязи.

Я уже собрался было подняться наверх, чтобы надеть пальто, как в дверях столовой неожиданно появилась миссис Роудс. Это было ее первым посещением гостиной после оглашения завещания; до этого она постоянно скрывалась от глаз и выходила только к столу. Мне было очень жаль ее.

— А, мистер Саржент, — она слабо улыбнулась. — Подождите немного, — и села напротив меня.

В камине весело потрескивал огонь. По комнате бесшумно передвигался буфетчик; если не считать его, мы были одни. Все подозреваемые разошлись по своим делам.

— Полагаю, случившееся превзошло ваши ожидания, — сказала она, едва не извиняясь. На ее траурном платье сверкали старинные брильянты.

— Для меня это был просто шок, — заверил я… мы все пользовались этой фразой, когда обсуждали случившееся.

— Нам нужно справиться с этим как можно лучше. Я… — она сделала паузу, словно не была уверена, стоит ли продолжать; у очень сдержанной натуры отсутствовали компанейские привычки, столь свойственные женам многих политиков. — Я не была готова к такому завещанию. Не понимаю, как мог Ли… написать подобное.

Странно, ее беспокоило не то, что у мужа оказался внебрачный ребенок, а только то, что он позволил публике узнать об этом.

— Не думаю, что он предполагал… что умрет так рано, — сказал я.

— Даже если это так, ему бы следовало подумать об Элен, о своем добром имени, о своем потомстве… и обо мне. Хотя я никогда не думала, что мне доведется его пережить.

Она поиграла своими кольцами, а потом неожиданно взглянула на меня.

— Вы собираетесь писать о завещании?

Я не ожидал, что вопрос будет задан так, в лоб; до последнего момента мою двойную роль эксперта и журналиста не обсуждал никто, кроме Камиллы, хотя уже все знали, что я пишу об этом деле для «Глоуб».

— Полагаю, мне придется это сделать, — сказал я, чувствуя себя страшно неловко. Я решил, не стоит говорить, что я уже детально все описал и что сенсационный репортаж появится на улицах Нью-Йорка в ближайшие часы.

Она кивнула.

— Понимаю, у вас своя работа…

Я почувствовал себя негодяем, пробравшимся в ее дом и выставляющим напоказ ее личную жизнь, но ничего не мог поделать. Не сделай эту грязную работу я — ее сделал бы кто-то другой. Фактически другие это уже делали, их пакостные репортажи приводили в восторг читателей бульварной прессы по всей стране. Она все это прекрасно понимала; не напрасно же она прожила большую часть жизни на глазах у публики…

— Так как вам придется писать обо всем этом, думаю, мне следует вам сказать, что Камилла, хотя и рождена вне брака, была в каком-то смысле законной дочерью. Ее мать по неписаным законам считалась женой моего мужа… хотя этот секрет хранился в глубочайшей тайне, учитывая то, насколько на виду протекала вся наша жизнь. Начав заниматься политикой, он женился на мне, оставив мать Камиллы, покинув ее беременной, как он узнал об этом позже. Только тогда уже поздно было что-то делать: мы успели пожениться. Несчастная женщина, прекрасно понимая, как обстоят дела, поспешила найти себе мужа; им стал предприниматель по фамилии Вентуорт. Несколько лет спустя она умерла, и мы думали, что с этим покончено.

— Но Камилла не знала, кто был ее настоящим отцом?

— Многие годы не знала. Однако Вентуорт подозревал правду, он сблизился с моим мужем… То, что я вам сейчас рассказываю, абсолютно конфиденциально; хотя кое-что вы сможете использовать. Позже я скажу вам, что хотелось бы рассказать общественности… Вентуорт пытался осторожно шантажировать моего мужа. Сначала одна услуга, потом другая. Мы послали его племянников в Вест-Пойнт. Мы помогли его зятю занять теплое место… Все это довольно обычные услуги. Потом его требования стали неразумными, и муж отказался их выполнять. Вентуорт пришел ко мне и рассказал историю Камиллы, вот как я узнала правду. Он угрожал рассказать об этом всем, но Ли нельзя было заставить уступить. Когда он приходил к какому-то решению, то становился непоколебимым, как скала. Вентуорт рассказал правду Камилле, и она ушла от него, ушла из его дома и стала работать. Она обеспечивала себя до тех пор, пока не вышла за Роджера.

— Позднее Вентуорт продолжал об этом говорить?

— Да, но это было бесполезно. Вы же знаете, такие вещи зачастую приводят к обратным результатам. Большая часть газет поддерживала Ли и не печатала распространяемые Вентуортом слухи. А так как не существовало никаких доказательств, были только его слова против слов Ли. Во время одной из предвыборных кампаний историю Камиллы использовали против нас, но ничего этим не добились. Когда издатель одной из наших газет обратился с вопросом, что делать в связи с этими слухами, Ли сказал: «Пишите правду». Думаю, занятая им позиция помогла выиграть выборы.

Она явно очень гордилась своим ужасным мужем. И я не мог ее осуждать. Сильный и гордый, он действительно походил на скалу.

— Я хотела бы, — твердо сказала она, — чтобы вы написали правду, что Камилла была его дочерью от фактического брака и что, учитывая все обстоятельства, он в любом случае был хорошим отцом и упомянул ее в завещании наравне с нашей дочерью и со мной.

— Сделаю, — скромно обещал я, с трудом сдерживая возбуждение. До сих пор ни единому журналисту не приходило в голову исследовать ранние годы сенатора.

— Я буду вам признательна, — грустно сказала она.

— Скажите, — спросил я, неожиданно расхрабрившись, — кто убил сенатора?

— Если бы я знала… — она рассеянно смотрела на огонь. — Не имею ни малейшего представления. Я даже не осмеливаюсь подумать… Все так похоже на «бумажный след»…[2]