Откуда взялась музыка? Ее эволюционное происхождение изучается довольно давно, исследования этой темы восходят к самому Дарвину, который считал, что музыка развивалась посредством естественного отбора как часть брачных ритуалов человека и его предков. Я считаю, что научные данные подтверждают его идею, однако не все с ней согласны. За десятилетия появилось лишь несколько не связанных друг с другом работ на эту тему, но в 1997 году интерес исследователей вдруг сосредоточился на проблеме, сформулированной когнитивным психологом Стивеном Пинкером.

По всему миру около 250 ученых выбрали основным направлением своих исследований восприятие и познание музыки. Как и в большинстве научных дисциплин, мы ежегодно проводим конференции. В 1997 году ученые собирались в Массачусетском технологическом институте, и Стивена Пинкера пригласили произнести вступительную речь. Он тогда только закончил книгу «Как работает мозг»[22] — важную масштабную работу, в которой формулируются и объясняются основные принципы когнитивной науки, — но еще не успел снискать скандальной известности. «Язык — очевидная эволюционная адаптация, — сказал он в своей речи. — Механизмы, которые мы изучаем в когнитивистике и когнитивной психологии, вроде памяти, внимания, классификации и принятия решений преследуют четкую эволюционную цель». Он объяснил, что время от времени мы обнаруживаем поведение или признак, труднообъяснимый с точки зрения эволюции. Так происходит потому, что, когда эволюционные силы приводят к определенной адаптации, одновременно запускается еще какой-то механизм, который Стивен Джей Гулд назвал антрвольтом, позаимствовав термин из архитектуры. Например, по плану купол должны поддерживать четыре арки. Между арками обязательно будет какое-то пространство стены — не потому, что оно зачем-то нужно, а просто потому, что это побочный продукт проектирования. Птицы эволюционно развили перья для того, чтобы согреваться, но используют их и для другой цели — для полета. Это и есть антрвольт.

Многие антрвольты находят такое хорошее применение, что трудно сказать, были они изначально адаптациями или нет. Пространство между арками в здании стало местом, где художники помещали ангелов и другие украшения. Антрвольт — побочный продукт замысла архитекторов — превратился в одну из самых красивых частей здания. Пинкер заявил, что язык — это адаптация, а музыка — ее антрвольт.

«Среди когнитивных операций, которые выполняет человеческий мозг, музыка наименее интересна для изучения, потому что является лишь побочным продуктом, — продолжал он, — эволюционной случайностью, завязанной на языке. Музыка — это слуховой чизкейк. Просто так случайно получилось, что она щекочет несколько важных частей мозга в высшей степени приятным образом, как чизкейк приятно щекочет нёбо. Любовь к чизкейкам не развивалась эволюционно, зато эволюция подарила нам пристрастие к жирам и сахарам, которые были у нас в дефиците на протяжении всей истории. Люди развили нейронный механизм, который стимулирует центры вознаграждения, срабатывающие при употреблении сахаров и жиров, потому что раньше они были доступны лишь в небольших количествах и полезны для нашего благополучия.

Большинство видов деятельности, важных для выживания вида, например еда и секс, тоже доставляют удовольствие: мозг развил механизмы вознаграждения и поощрения такого поведения. Но мы можем научиться пропускать изначально необходимые действия и подключаться сразу к системам вознаграждения. Мы можем есть продукты, которые не имеют никакой питательной ценности, и заниматься „безопасным“ сексом. Мы можем принимать героин, который эксплуатирует нормальные рецепторы удовольствия в мозге. Ни один из этих эффектов не является адаптивным, но центры удовольствия в нашей лимбической системе не умеют определять разницу. Однажды люди обнаружили, что чизкейк попросту нажимает кнопку удовольствия от поступления в организм жира и сахара, — объяснил Пинкер, — а музыка — это поведение такого же рода, эксплуатирующее один или несколько существующих у нас каналов удовольствия, которые развились для поощрения адаптивного поведения — предположительно, лингвистической коммуникации.

Музыка, — рассказывал нам Пинкер, — нажимает на кнопки удовольствия, предназначенные для языковых способностей, с которыми она пересекается несколькими способами. Она нажимает на кнопки в слуховой коре, в системе, реагирующей на эмоциональные сигналы в человеческом голосе, когда он плачет или воркует, в моторно-двигательной системе, которая задает мышцам ритм при ходьбе или танце».

«В том, что касается биологических причин и следствий, — писал Пинкер в книге „Язык как инстинкт“[23] и то же самое, но в других словах, сказал в своем выступлении, — музыка бесполезна. Она не проявляет никаких признаков архитектурного замысла для достижения какой бы то ни было цели, такой, например, как долгая жизнь, рождение внуков или точное восприятие и предсказание событий в мире. В отличие от языка, зрения, социального мышления и физических навыков, музыка может исчезнуть у нашего вида, и это практически не повлияет на остальные сферы нашей жизни».

Когда такой блестящий и уважаемый ученый, как Пинкер, делает спорное заявление, научное сообщество обращает на это внимание. Его выступление побудило меня и моих коллег пересмотреть свою позицию относительно эволюционной основы музыки, которую мы не подвергали сомнению и считали очевидной. Пинкер заставил нас задуматься. А небольшое исследование показало, что он не единственный теоретик, высмеивающий эволюционное происхождение музыки. Космолог Джон Барроу утверждал, что музыка не играет роли в выживании вида, а психолог Дэн Спербер назвал ее «эволюционным паразитом». Он считает, что у нас развилась когнитивная способность обрабатывать сложные последовательности звуков, различных по высоте и длительности, и что она возникла еще у примитивных людей, не обладавших речью. Музыка, согласно Сперберу, развивалась паразитически, эксплуатируя способность, нужную нам для настоящей коммуникации. Йен Кросс из Кембриджского университета подытожил: «Пинкер, Спербер и Барроу считают, что музыка существует исключительно благодаря удовольствию, которое она дает. Ее основа — чисто гедонистическая».

Лично я думаю, что Пинкер ошибается, но пусть факты скажут сами за себя. Позвольте мне вернуться на 150 лет назад, к Чарльзу Дарвину. Устойчивое выражение, которое большинство из нас учит в школе: «выживание наиболее приспособленных» (к сожалению, пущенное в мир философом Гербертом Спенсером) — чрезмерно упрощенный взгляд на эволюцию. Теория эволюции основывается на нескольких допущениях. Первое из них — это то, что все наши фенотипические признаки (внешний вид, физиология и некоторые формы поведения) закодированы в генах, передающихся из поколения в поколение. Гены сообщают организму, каким образом производить белки, которые и формируют фенотипические признаки. Действие генов распространяется на клетки, где они находятся. Конкретный ген может содержать информацию, которая полезна или не полезна в зависимости от рассматриваемой клетки, то есть клеткам глазного яблока не нужно, например, растить кожу. Наш генотип (определенная последовательность нуклеотидов в ДНК) порождает наш фенотип (определенные физические характеристики). Подведем итог: многие из характеристик, которыми представители одного вида отличаются друг от друга, закодированы в генах, а гены передаются путем размножения. Второе допущение теории эволюции состоит в том, что среди нас существует некоторая естественная генетическая изменчивость. Третье допущение: когда мы спариваемся, наш генетический материал (по 50 % от каждого родителя) соединяется и формирует характеристики нового существа. И, наконец, иногда происходят случайные ошибки или мутации, передающиеся следующему поколению.

Гены, заложенные в нас сегодня (за исключением тех немногочисленных, что могли мутировать), — те же самые, которые успешно воспроизводились в прошлом. Каждый из нас — победитель в гонке генетических вооружений; многие гены, чьи носители не сумели размножиться, вымерли и не воспроизвелись. Каждый человек, живущий сегодня, состоит из генов, победивших в длительной крупномасштабной конкуренции. «Выживание наиболее приспособленных» — чрезмерное упрощение, поскольку это утверждение влечет за собой искаженное представление о том, что гены, дающие преимущество выживания своему носителю, и есть те гены, которые выиграют конкуренцию. Однако долгая жизнь, какой бы счастливой и продуктивной она ни была, не передается по наследству. Чтобы гены не исчезли, организму нужно размножиться. Правила эволюционной игры таковы: нужно любой ценой оставить потомство и обеспечить ему возможность размножения, а для этого оно должно прожить достаточно долго и т. д.

Если организм живет достаточно долго, чтобы родить детей, и если они тоже здоровы, защищены и способны размножаться, то нет никакой убедительной эволюционной причины, чтобы родителю жить долго и после этого. Некоторые виды птиц и пауков умирают во время спаривания или сразу после него. Те годы, что организм просуществует после спаривания, не дадут никаких преимуществ для сохранения его генов, разве что он все это время будет защищать свое потомство, обеспечивать его ресурсами, помогать в поиске партнеров. Таким образом, две вещи позволяют генам выжить: а) организм успешно спаривается и оставляет потомство, и б) его дети выживают и делают то же самое.

В своей теории естественного отбора Дарвин признал это и пришел к идее полового отбора. Поскольку организм должен размножаться, чтобы передать свои гены, в геноме должны быть закодированы качества, которые заинтересуют партнера. Если в глазах женщин привлекательны мужчины с квадратной челюстью и внушительными бицепсами, то именно они и будут воспроизводить свои гены более успешно, чем их конкуренты с узкой челюстью и худыми руками. Тогда в генофонде человечества станет больше генов, отвечающих за квадратную челюсть и внушительные бицепсы. Кроме того, потомство должно быть защищено от воздействия стихий, хищников, болезней, а также обеспечено пищей и другими ресурсами, необходимыми для размножения. Значит, в популяции может развиться ген, способствующий проявлению заботы о потомстве после совокупления, так как дети людей с таким геном окажутся успешнее в конкурентной борьбе за ресурсы и партнеров.

Способна ли музыка играть в половом отборе какую-то роль? Дарвин считал, что способна. В «Происхождении человека» он писал: «Я прихожу к заключению, что музыкальные ноты и ритм впервые освоили мужчины и женщины из числа прародителей человечества ради очарования противоположного пола. Таким образом, музыкальные звуки стали прочно ассоциироваться с некоторыми из самых сильных увлечений, на которые только способно животное, и, следовательно, используются им инстинктивно…» При поиске партнера наши внутренние механизмы подталкивают нас, сознательно или бессознательно, к кому-то биологически и сексуально подходящему нам, к кому-то, кто даст нам здоровых детей, в будущем способных тоже найти себе пару. Музыка может указывать на биологическую и половую приспособленность и, таким образом, служить для привлечения партнеров.

Чарльз Дарвин считал, что она предшествует речи как средство ухаживания, и сравнивал с павлиньим хвостом. В теории полового отбора Дарвин постулировал возникновение признаков, которые не служат цели выживания напрямую, но помогают представителю вида сделать себя привлекательным (и, следовательно, передать гены). Когнитивный психолог Джеффри Миллер связал это понятие с той ролью, которую музыка играет в современном обществе. У Джими Хендрикса были «сексуальные связи с сотнями фанаток, он одновременно поддерживал длительные отношения по крайней мере с двумя женщинами и стал отцом как минимум троих детей в Соединенных Штатах, Германии и Швеции. Если бы это происходило до изобретения средств контрацепции, он стал бы отцом еще многих детей», — пишет Миллер. Роберт Плант, солист группы Led Zeppelin, вспоминает свои большие концертные туры в семидесятые: «Я всегда ехал навстречу любви. Всегда. Куда бы я ни направлялся, машина привозила меня к одному из самых потрясающих сексуальных контактов в жизни».

Количество сексуальных партнеров у рок-звезды может в сотни раз превосходить количество партнеров у среднестатистического мужчины, а для величайших рок-звезд вроде Мика Джаггера даже внешность не проблема.

Во время брачных игр животные часто рекламируют качество своих генов, тела и ума, чтобы привлечь лучшего из партнеров. Возможно, многие формы поведения, характерные только для человека (например, речь, музыкальное творчество, искусство и юмор), эволюционировали главным образом для демонстрации интеллекта особи во время ухаживания. Миллер предполагает, что в условиях, которые, вероятно, существовали на протяжении большей части нашей эволюционной истории, когда музыка и танец были неразделимы, музыкальность и способность танцевать служили признаком половой приспособленности сразу по двум направлениям. Во-первых, любой, кто мог петь и танцевать, демонстрировал потенциальным партнерам свою выносливость и общее хорошее здоровье, физическое и умственное. Во-вторых, любой, кто достиг совершенства в музыке и танцах, сообщал тем самым, что он достаточно обеспечен и защищен, чтобы позволить себе тратить драгоценное время на развитие совершенно ненужного для выживания навыка. Эти выводы совпадают с аргументом про прекрасный павлиний хвост: его размер зависит от возраста птицы, ее здоровья и общей приспособленности. Разноцветный хвост сигнализирует: у его обладателя настолько хороший метаболизм, что он может себе позволить тратить питательные вещества впустую, а еще он привлекателен, уверен в себе и обладает лишними ресурсами, которые готов вложить в нечто, имеющее исключительно эстетическую ценность.

Сегодня мы наблюдаем это поведение у богатых людей, которые строят роскошные дома или ездят на машинах за 100 000 долларов. Смысл послания при половом отборе ясен: «Выбери меня! У меня столько еды и столько ресурсов, что я могу себе позволить тратить их на предметы роскоши». Не случайно многие мужчины в США, живущие за чертой бедности или близко к ней, покупают старые «Кадиллаки» и «Линкольны» — непрактичные статусные автомобили, подающие подсознательный сигнал о половой приспособленности их владельца. Возможно, с этим связана склонность мужчин носить побрякушки — броские безвкусные украшения. Тот факт, что стремление к приобретению автомобилей и ювелирных изделий достигает пика у мужчин в юности, когда они наиболее сексуально активны, подтверждает эту теорию. Музыкальное творчество, требующее множества физических и умственных навыков, служило бы явной демонстрацией здоровья, а тот факт, что у особи было время на развитие музыкальности, подтверждал бы ее обеспеченность ресурсами.

В современном обществе интерес к музыке также достигает пика в подростковом возрасте, что еще больше усиливает ее связь с половым отбором. Девятнадцатилетние куда чаще собирают группы и пытаются играть что-то новое, чем те, кому исполнилось сорок, несмотря на то что у последних было больше времени на формирование музыкальных способностей и предпочтений. «Музыка развивалась и продолжает функционировать как демонстрация ухаживания, в основном транслируемая молодыми мужчинами для привлечения женщин», — утверждает Миллер.

Идея музыки как проявления половой приспособленности выглядит не такой уж странной, когда мы задумываемся о том, какую форму приняла охота в некоторых примитивных обществах. Первобытные охотники нередко полагались на упорство: они бросали в жертву копья, камни и другие снаряды и часами преследовали ее, пока та не падала от ран и истощения. Если танец у наших предков походил на то, что мы наблюдаем сегодня в племенах, сохранивших первобытный уклад, то он должен был длиться часами и предполагал серьезную аэробную нагрузку. Это служило бы отличным показателем приспособленности самца к участию в охоте или к руководству ею. В большинство племенных танцев входит высокое поднятие ног, топот и прыжки, в которых участвуют самые крупные мышцы тела, расходующие больше всего энергии. В настоящее время известно, что многие психические заболевания подрывают способность танцевать или исполнять ритмические движения, шизофрения и болезнь Паркинсона например, и поэтому танцы и творческая деятельность, которые сопровождали музыку на протяжении веков, служат гарантией физической и интеллектуальной приспособленности и даже, вероятно, надежности и добросовестности индивида (потому что, как мы видели в главе 7, музыкальная экспертность требует особой умственной сосредоточенности).

С другой стороны, эволюция, возможно, выбрала маркером половой приспособленности творчество вообще. Импровизация и новаторство в танце указывали бы на когнитивную гибкость охотника, на его способность к хитрым уловкам и стратегическому мышлению. Материальное богатство мужчины-ухажера долгое время считалось одним из наиболее привлекательных факторов для женщин, поскольку оно увеличивает вероятность, что у потомства будет достаточно пищи, теплый кров и защита (богачи лучше защищены еще и потому, что могут снискать поддержку других членов общины в обмен на еду или символические подарки вроде ювелирных изделий или наличных денег). Если богатство — основное качество мужчины, то музыкальность кажется относительно неважной характеристикой. Однако Миллер и его коллега Марти Хэйзелтон из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе доказали, что творческие способности ценнее богатства, по крайней мере в глазах человеческих женщин. Эта гипотеза состоит в том, что богатство, возможно, и указывает на способность прокормить детей, зато творческие навыки демонстрируют, что мужчина обеспечит им лучшие для выживания гены.

В одном изящном исследовании женщин на разных стадиях нормального менструального цикла — одних на пике фертильности, других при ее максимальном спаде, а третьих где-то посередине — попросили оценить привлекательность потенциальных партнеров на основе кратких описаний вымышленных мужчин. Например, в одной биографии речь шла о художнике, проявлявшем большой творческий интеллект в работе, но неудачливом и потому бедном. В другой описывался мужчина со средними творческими способностями, разбогатевший по воле случая. Во всех биографиях четко значилось, что творческие способности человека — следствие его врожденных черт и признаков (и, таким образом, они эндогенны и наследуемы), а его финансовое состояние — характеристика в значительной степени случайная (то есть экзогенная и ненаследуемая).

Результаты исследования показали, что женщины на пике фертильности предпочитают творческого бедного художника богатому, но нетворческому мужчине в качестве партнера для кратковременных отношений или для разового сексуального контакта. Женщины, находящиеся в других фазах цикла, не выказали явных предпочтений. Важно иметь в виду, что такой выбор в значительной степени жестко запрограммирован и его не так-то легко подавить сознательно; тот факт, что сегодня женщины могут избежать беременности благодаря относительно надежным контрацептивам, — концепция настолько новая, что пока не оказывает влияния на наши врожденные предпочтения. Мужчины (и женщины), которые лучше всего заботились бы о потомстве, не обязательно способны передать ему лучшие гены. Люди не всегда заключают брак с тем, кого считают наиболее сексуально привлекательным, а 50 % представителей обоих полов сообщают о внебрачных связях. Женщины гораздо чаще хотят спать с рок-звездами и спортсменами, чем выходить за них замуж. Короче говоря, лучшие отцы в биологическом смысле не всегда становятся таковыми с точки зрения воспитания потомства. Вероятно, это объясняет, почему, согласно недавнему европейскому исследованию, 10 % матерей сообщили, что их детей воспитывают мужчины, не являющиеся их отцами, но считающие себя таковыми. Несмотря на то что размножение в наше время не обязательно служит основным мотивом в выборе сексуального партнера, очень трудно отделить врожденные, эволюционно обусловленные предпочтения от социально и культурно навязанных вкусов.

Музыковед Дэвид Хьюрон из Университета штата Огайо ключевым вопросом в поиске эволюционной основы считает то, что индивиды, демонстрирующие музыкальное поведение, могут обладать преимуществом перед теми, кто этого не делает. Если музыка — не связанное с адаптацией поведение, направленное на получение удовольствия, то есть «слуховой чизкейк», то разумно было бы ожидать, что она не просуществует долго с точки зрения эволюции. Хьюрон пишет: «Как правило, те, кто употребляет героин, пренебрегают своим здоровьем, и, как известно, среди них высокий уровень смертности. Кроме того, наркоманы — плохие родители. Обычно им наплевать на потомство». Пренебрежение здоровьем, своим и своих детей, — верный способ уменьшить вероятность передачи генов следующим поколениям. Таким образом, во-первых, если музыка не способствует лучшей приспособленности, то ее любители должны быть в невыгодном положении с точки зрения эволюции и выживания. Во-вторых, если это верно, то музыка не смогла бы существовать в течение продолжительного времени. Вряд ли вид станет долго поддерживать деятельность, имеющую низкую ценность с точки зрения приспособленности, и вряд ли индивид захочет расходовать на нее значительную часть времени и энергии.

Все имеющиеся у нас доказательства говорят о том, что музыка не может быть лишь «слуховым чизкейком» — она известна человечеству очень давно. Музыкальные инструменты — одни из древнейших найденных нами артефактов. Яркий пример — обнаруженная в Словении костяная флейта, сделанная из бедренной кости вымершего ныне пещерного медведя, возраст которой около 50 000 лет. В истории нашего вида музыка возникла раньше земледелия. Мы можем довольно консервативно утверждать, что пока мы не обнаружили материальных доказательств того, что язык появился раньше музыки. Но на самом деле кое-что говорит об обратном. Музыка, несомненно, старше костяной флейты, которой 50 000 лет, потому что флейты едва ли были первыми музыкальными инструментами. Различные перкуссионные инструменты, включая барабаны, шейкеры и трещотки, вероятно, использовались за тысячи лет до флейт — мы видим это, наблюдая за современными обществами охотников-собирателей и читая сообщения европейских завоевателей о том, что они обнаружили в культурах коренных американцев. Археологическая летопись демонстрирует непрерывную историю музыкального творчества везде, где мы находим следы людей, и в каждую эпоху их существования. И, конечно, наши предки пели еще до изобретения флейт.

Повторим общий принцип эволюционной биологии: «Генетические мутации, повышающие вероятность того, что человек проживет достаточно долго, чтобы размножиться, становятся адаптацией». По самым оптимистичным оценкам, для проявления адаптации в человеческом геноме требуется не менее 50 000 лет. Это называется периодом эволюционного отставания — временны́м промежутком между первым появлением нового признака у небольшого количества особей и моментом, когда он уже широко распространился в популяции. Когда психогенетики и эволюционные психологи ищут объяснение нашего поведения или внешнего вида с точки зрения естественного отбора, они изучают, какую задачу решала та или иная адаптация. Но из-за того, что период ее закрепления настолько долгий, получается, что она была реакцией на условия, существовавшие как минимум 50 000 лет назад, а не современные. Наши предки — охотники и собиратели — вели совершенно не такой образ жизни, как те, кто сейчас читает эту книгу, у них были другие ценности и заботы. Многие из проблем, с которыми мы сталкиваемся сегодня, — рак, болезни сердца, возможно, даже высокая статистика разводов — стали нас мучить, потому что наш мозг и тело созданы для того, чтобы справляться с жизнью, какой она была 50 000 лет назад. Еще через 50 000 лет, в 52 006 году (плюс-минус несколько тысячелетий), наш вид, возможно, наконец-то эволюционирует до того состояния, чтобы справляться с сегодняшними обстоятельствами существования: перенаселенными городами, загрязнением воздуха и воды, видеоиграми, полиэстером, пончиками в глазури и ужасным дисбалансом в распределении ресурсов. Вероятно, у нас разовьются психологические механизмы, позволяющие жить в тесноте, не лишаясь при этом ощущения личного пространства, и физиологические механизмы для обработки углекислого газа, радиоактивных отходов и рафинированного сахара, а еще, возможно, мы научимся применять ресурсы, которые сегодня не умеем использовать.

Когда мы задаемся вопросом об эволюционных основах музыки, нет никакого смысла представлять себе Бритни Спирс или Баха. Нам нужно думать о музыке, какой она была около 50 000 лет назад. Инструменты, найденные при археологических раскопках, помогут нам понять, что́ наши предки использовали для создания музыки и какие мелодии они слушали. Наскальные рисунки, роспись по керамике и другие артефакты с изображениями способны рассказать кое-что о той роли, какую играла музыка в повседневной жизни человека. Кроме того, мы можем изучать современные общества, оказавшиеся отрезанными от цивилизации в нашем понимании и ведущие образ жизни охотников-собирателей, неизменный на протяжении тысячелетий. И одно поразительное открытие состоит в том, что во всех таких обществах, о которых нам известно, музыка и танец неразделимы.

В аргументах теорий, отрицающих музыкальную адаптацию, музыка рассматривается как отдельный от тела звук, который, более того, исполняется для аудитории классом экспертов. Но музыка превратилась в шоу со зрителями всего лишь в последние 500 лет — на протяжении большей части истории люди были незнакомы с идеей концерта, где некие мастера выступают перед благодарной аудиторией. Только в последние 100 лет или около того связь между музыкой и танцем свелась к минимуму. Нераздельность движения и звука, как пишет антрополог Джон Блэкинг, характеризует музыку во всех культурах и во все времена. Большинство из нас были бы шокированы, если бы зрители на симфоническом концерте вставали со своих кресел и хлопали в ладоши, улюлюкали, кричали и плясали, как на концерте Джеймса Брауна. Однако реакция на Джеймса Брауна, несомненно, ближе к нашей истинной природе. Вежливое слушание, при котором музыка стала исключительно интеллектуальным переживанием (даже эмоции от нее, согласно классической традиции, должны ощущаться внутри, а не вызывать физический порыв), идет вразрез с нашей эволюционной историей. Природную человеческую реакцию часто проявляют дети: даже на концертах классической музыки они раскачиваются на стуле, кричат и стремятся хоть как-то принять участие в представлении. А нам приходится учить их вести себя «цивилизованно».

Когда поведение или признак широко распространены среди представителей вида, мы считаем, что они закодированы в геноме (независимо от того, была ли это адаптация или антрвольт). Блэкинг утверждает, что повсеместное распространение музыкальности в африканских обществах предполагает, что она является «общей характеристикой человеческого вида, а не редким талантом». Что еще более важно, пишет Йен Кросс, так это то, что «музыкальные способности невозможно определить исключительно в терминах творческого производства»: практически каждый член нашего общества способен слушать, а значит, и понимать музыку.

Помимо этих фактов о распространенности музыки, ее истории и анатомии, важно понимать, как и почему она возникла. Дарвин выдвинул гипотезу полового отбора, которую позднее развивали Миллер и другие ученые. Были и иные гипотезы. Одна из них — общественные связи и сплоченность. Коллективное музицирование может способствовать социализации. Люди — социальные животные, и музыка, вероятно, исторически служила для развития чувства групповой идентичности и синхронности, а еще могла быть упражнением для других видов социальной активности вроде занятия чем-нибудь по очереди. Пение у костра в древности помогало не заснуть, отогнать хищников и развить социальную координацию и сотрудничество внутри группы. Чтобы общество функционировало, людям нужны были социальные связи, и музыка стала одной из таких связей.

Любопытная линия доказательств ее роли в качестве социальной связи следует из моей работы с Урсулой Беллуджи, где мы изучали людей с синдромом Вильямса и расстройствами аутистического спектра (РАС). Как мы уже видели в главе 6, синдром Вильямса имеет генетическое происхождение и вызывает аномальное нейрональное и когнитивное развитие, приводящее к нарушениям интеллекта. Люди с этим синдромом, несмотря на общее умственное расстройство, особенно музыкальны и общительны.

Люди с РАС резко отличаются от них. Пока остается спорным вопрос о том, есть ли у таких расстройств генетическая основа. Маркером РАС служит неспособность сопереживать другим и понимать эмоции, особенно чужие. Люди с расстройствами аутистического спектра, безусловно, могут злиться и грустить, они ведь не роботы. Но их способность считывать эмоции других людей значительно ослаблена, и это, как правило, ведет к полной неспособности оценить эстетические качества произведений искусства. Некоторые люди с РАС играют на музыкальных инструментах, и кое-кто из них даже достигает высокого уровня технического мастерства, однако, как они сообщают, музыка не трогает их. Вместо эмоций, по предварительным и во многом отрывочным свидетельствам, в музыке их привлекает структура. Тэмпл Грандин, профессор, страдающая аутизмом, написала, что находит музыку «красивой», но в общем «не понимает ее» и не знает, почему люди так на нее реагирует.

Синдром Вильямса и РАС применительно к нашему исследованию можно противопоставить друг другу. С одной стороны у нас люди невероятно общительные, контактные и очень музыкальные. С другой стороны люди асоциальные и немузыкальные. Предполагаемая связь между музыкой и коммуникативными навыками подкрепляется и другими примерами вроде тех, что биологи называют двойной диссоциацией. Гипотеза состоит в том, что может существовать такой кластер генов, который влияет как на общительность, так и на музыкальность. Если это так, то мы ожидали бы обнаружить, что отклонения от нормы в одной способности проявляются вместе с отклонениями во второй, как происходит в случае с синдромом Вильямса и РАС.

В мозге людей с синдромом Вильямса и РАС, как и предполагалось, также обнаружены «противоположные» нарушения. Аллан Рейсс продемонстрировал, что новый мозжечок — новейшая часть мозжечка — у людей с синдромом Вильямса крупнее среднего, а у людей с РАС — меньше среднего. Поскольку мы уже знаем, какую важную роль играет мозжечок в музыкальном восприятии, это не кажется удивительным. По-видимому, некоторые до сих пор не идентифицированные генетические аномалии прямо или косвенно вызывают нейрональную дисморфологию при синдроме Вильямса и, как мы предполагаем, при расстройствах аутистического спектра. Эта дисморфология, в свою очередь, приводит к нетипичному развитию музыкального поведения, которое в одном случае усиливается, а в другом — ослабляется.

Так как гены образуют сложную систему и взаимосвязаны друг с другом, можно с уверенностью сказать, что между общительностью и музыкальностью есть и другие генетические корреляты, выходящие за пределы мозжечка. Генетик Джули Коренберг предположила, что существует кластер генов, связанных с общительностью и сдержанностью, и что у людей с синдромом Вильямса отсутствуют отдельные гены сдержанности из тех, что есть у всех нас, благодаря чему музыкальное поведение у них весьма раскованное. Уже более десяти лет в сообщениях о единичных случаях, в новостной программе «60 минут» на канале CBS, в фильме Оливера Сакса о синдроме Вильямса и множестве газетных статей утверждается, что люди с этим синдромом сильнее увлекаются музыкой и втягиваются в музыкальную деятельность, чем большинство из нас. Моя собственная лаборатория предоставила нейробиологические доказательства по этому вопросу. Мы сканировали мозг людей с синдромом Вильямса во время прослушивания музыки и обнаружили, что у них задействуется значительно больший набор структур мозга, чем у других. Активация в миндалине и мозжечке — эмоциональных центрах мозга — оказалась гораздо сильнее, чем у «нормальных» людей. За какой бы областью мозга мы ни наблюдали, везде мы находили более сильную и более обширную нейрональную активацию. Их мозг чуть ли не гудел.

Еще один аргумент в пользу первичности музыки в эволюции человека (и первобытного человека) состоит в том, что она развивалась, поскольку способствовала когнитивному развитию. Возможно, именно музыка подготовила наших предков к речевому общению и к той самой когнитивной и репрезентативной гибкости, которая необходима, чтобы стать человеком. Пение и игра на инструментах, вероятно, помогли нашему виду усовершенствовать моторные навыки, проложив тем самым путь для развития точного мышечного контроля, без которого не было бы устной и жестовой речи. Поскольку музыка весьма непростое занятие, музыкальный психолог Сандра Треуб предполагает, что она, вероятно, готовит развивающегося ребенка к будущей умственной деятельности. Музыка и речь обладают многими общими чертами, и, таким образом, музыка может стать своеобразной «тренировкой» восприятия речи в определенном контексте. Ни один человек еще не учился говорить путем заучивания. Младенцы не запоминают каждое слово и предложение, которое слышат. Вместо этого они изучают правила и применяют их в восприятии чужой речи и генерации собственной. Есть два доказательства: эмпирическое и логическое. Первое исходит из того, что дети, только изучающие правила языка, часто применяют их логично, но неверно. Среди наиболее ярких примеров — спряжение неправильных глаголов и образование множественного числа у существительных. Развивающийся мозг с готовностью создает новые нейронные связи и отсекает старые, оказавшиеся бесполезными или недостаточно точными; его задача состоит в том, чтобы выстроить как можно больше правил. Вот почему маленькие дети, которые только усваивают английский как родной язык, часто спрягают неправильные глаголы как правильные. Например, они говорят: «He goed to the store», а не «He went to the store» («Он пошел в магазин»). В этом случае они применяют логическое правило: большинство английских глаголов в прошедшем времени принимают окончание — ed: play — played («играл»), talk — talked («разговаривал»), touch — touched («касался»). Разумное применение этого правила приводит к ошибкам вроде buyed, swimmed и eated вместо bought, swam и ate («купил», «плавал», «съел»). На самом деле умные дети совершают такие ошибки с большей вероятностью и раньше в процессе развития, потому что у них более сложная система построения правил. Взрослые таких ошибок не совершают, следовательно, дети не просто подражают тому, что слышат, а выстраивают речевые теории и правила, а потом применяют их.

Второе доказательство того, что ребенок не просто запоминает элементы речи, логическое: мы все произносим фразы, которых никогда раньше не слышали. Мы можем построить бесконечное количество предложений для выражения идей, которых мы никогда раньше не выражали и о которых никогда раньше не слышали, то есть наша речь генеративна. Чтобы стать компетентными носителями родного языка, детям нужно изучить грамматические правила для создания уникальных предложений. Вот вам тривиальный пример для доказательства того, что количество предложений в человеческой речи бесконечно: к любому предложению, которое вы мне дадите, я могу в начале добавить фразу «я не верю, что», и получится новое предложение. «Я люблю пиво» превращается в «Я не верю, что я люблю пиво». «Мэри говорит, что любит пиво» — в «Я не верю, что Мэри говорит, что любит пиво». Даже если взять предложение «Я не верю, что Мэри говорит, что любит пиво», то все равно можно построить «Я не верю, что я не верю, что Мэри говорит, что любит пиво». Конечно, предложение получилось довольно корявое, но это не отменяет факта, что оно выражает новую мысль. Чтобы речь была генеративной, дети не должны заучивать конструкции наизусть. Музыка тоже генеративна. К каждой музыкальной фразе, которую я слышу, я всегда могу добавить еще одну ноту в начало, в конец или в середину, и получится новая музыкальная фраза.

Леда Космидес и Джон Туби утверждают, что функция музыки для развивающегося ребенка заключается в том, чтобы подготовить его к ряду сложных когнитивных и социальных действий, приспосабливая мозг к коммуникативным задачам. Тот факт, что музыка не обращена ни к кому конкретно, превращает ее в безопасную систему символов для выражения настроения и чувств неконфликтным образом. Ее обработка помогает младенцам подготовиться к овладению речью. Возможно, она прокладывает путь лингвистической просодии еще до того, как развивающийся мозг ребенка окажется готов к фонетике. Музыка для развивающегося мозга — своего рода игра, упражнение, которое стимулирует интегративные процессы более высокого уровня, развивающие исследовательскую компетентность и готовящие младенца к развитию языка через лепет, а позднее и через более сложные лингвистические и паралингвистические упражнения.

Взаимодействие матери и ребенка через музыку почти всегда включает в себя как пение, так и ритмические движения, например покачивания и поглаживания. По-видимому, это явление универсально для разных культур. В первые полгода жизни, как было показано в главе 7, мозг младенца не способен четко различать источники сенсорных стимулов: зрение, слух и осязание сливаются для него в единое перцептивное представление. Области мозга, которые в конечном итоге станут слуховой корой, сенсорной корой и зрительной корой, функционально не дифференцированы, и входящая информация из разных сенсорных рецепторов может соединяться со многими различными частями мозга, а отсечение лишних связей произойдет на более поздних этапах жизни. Как описал это Саймон Барон-Коэн, с таким перекрестным взаимодействием сенсоров младенец живет в состоянии полного психоделического великолепия (причем без каких-либо наркотиков).

Кросс признает: то, во что сегодня превратилась музыка по прошествии времени и под влиянием культуры, не обязательно совпадает с тем, чем она была для нас 50 000 лет назад, этого и не стоило бы ожидать. Однако изучение характера древней музыки дает объяснение, почему ритм буквально захватывает столь многих из нас. Почти во всех отношениях музыка наших далеких предков была очень ритмичной. Ритм будоражит наше тело. Высота звука и мелодия будоражат мозг. При сочетании ритма и мелодии наш мозжечок (примитивный центр двигательного контроля) и кора (самая развитая и самая человеческая часть мозга) соединяются. Вот почему «Болеро» Равеля, «Koko» («Коко») Чарли Паркера или «Honky Tonk Women» («Распутные женщины») группы The Rolling Stones нас воодушевляют и приводят в движение как метафорически, так и физически, образуя совершенный союз временнóго и мелодического пространства. Вот почему рок, метал и хип-хоп — самые популярные музыкальные жанры в мире в последние 20 лет. Как известно, Митч Миллер, главный охотник за талантами в Columbia Records, в начале 60-х заявил, что рок-н-ролл — всего лишь причуда, которой скоро не станет. Однако и сейчас, в 2007 году, для этого по-прежнему нет никаких предпосылок. Классическая музыка в том виде, в каком мы ее себе представляем, скажем, с 1575 по 1950 год, от Монтеверди и Баха до Стравинского, Рахманинова и т. д., разделилась на два течения. Некоторые из лучших музыкальных произведений в этой традиции сейчас пишутся для фильмов композиторами вроде Джона Уильямса и Джерри Голдсмита, но, к сожалению, они редко становятся объектом целенаправленного прослушивания, например в концертном зале. Второе течение (часто это произведения современных композиторов, работающих в консерваториях и университетах) — художественная музыка XX и XXI веков, которая по большей части трудна для среднестатистического слушателя, потому что раздвигает границы тональности, а иногда и вовсе атональна. Так у нас появились блестящие, интересные и сложные для понимания произведения Филипа Гласса и Джона Кейджа, а также работы менее известных композиторов, чью музыку редко исполняют симфонические оркестры. Когда Копленд и Бернстайн сочиняли музыку, оркестры исполняли их произведения, и публика наслаждалась ими. В последние 40 лет это происходит все реже и реже. Современная «классическая» музыка существует в основном в университетах. К сожалению, в сравнении с популярной музыкой ее почти никто не слушает. В основном в современной «классической» музыке деконструируется гармония, мелодия и ритм, что делает ее практически недоступной для восприятия. В своей радикальной форме она часто становится не более чем интеллектуальным упражнением, и, за исключением редких авангардных балетных трупп, под такую музыку никто не танцует. Я нахожу это прискорбным, потому что в обоих течениях появляется очень много замечательных произведений. У музыки, которая пишется для кино, огромная аудитория, но ее в первую очередь интересует видеоряд, а не звуковое сопровождение. У современных композиторов, занимающихся музыкой как искусством (и у тех, кто ее исполняет), остается все меньше слушателей и, соответственно, возможностей поделиться своей работой. Эти композиторы и музыканты попадают в замкнутый круг. Аудитория все хуже понимает и все менее способна оценить новейшую классическую музыку как искусство (потому что, как мы поняли в этой книге, понимание музыки основано на повторении).

Еще один аргумент в поддержку музыки как проявления адаптации мы можем взять из исследований других видов. Если мы сумеем продемонстрировать, что животные используют музыку для тех же целей, то это сильный довод. Однако особенно важно не подходить к их поведению с человеческой меркой, интерпретируя его только с нашей собственной культурной точки зрения. То, что для нас звучит как музыка, как песня, может выполнять у животных какую-то совершенно иную функцию. Когда мы видим, как пес валяется в только что скошенной летней траве с ухмылкой на морде, мы думаем: «Должно быть, Спайк сейчас счастлив». Мы интерпретируем его поведение в терминах того, что знаем о собственном виде, и не задумываемся о том, что для Спайка и его вида это действие может означать нечто совсем другое. Дети валяются, кувыркаются и играют в траве, когда они счастливы и довольны. А псы делают так, потому что у нее резкий запах, — и куда лучше, если это запах не травы, а умершего животного, — они напитывают им свою шерсть, чтобы другие собаки считали их опытными охотниками. Птичье пение, которое мы воспринимаем как проявление радости, совершенно не обязательно значит то же самое для птицы-слушателя.

Следует отметить, что из всех криков всех видов животных птичье пение занимает в нашем представлении особое место: оно увлекает нас, вызывая ощущение благоговения. Кто из нас не сидел в саду весенним утром, слушая трели пичуги, и не находил в ее пении притягательную красоту, мелодию, структуру? Среди тех, кто наслаждался пением птиц, были Аристотель и Моцарт. Они считали его столь же музыкальным, как человеческие произведения. Почему же мы пишем и исполняем музыку? Отличаются ли наши мотивы от мотивов животных?

Птицы, киты, гиббоны, лягушки и другие виды вокализируют для различных целей. У шимпанзе и луговых собачек есть сигналы тревоги, которыми они предупреждают собратьев об опасности, и эти сигналы отличаются для разных хищников. С помощью одной вокализации шимпанзе сообщают друг другу о приближении орла (и собратья понимают, что нужно укрыться под деревьями), а с помощью другой — о приближении змеи (и это значит, что нужно забраться на дерево). Самцы птиц голосом заявляют о своих правах на территорию. Зарянки и вороны особым звуком предупреждают друг друга о приближении хищников, например собак или кошек.

Другие вокализации животных более явно связаны с ухаживанием. У певчих птиц поет, как правило, самец, и у некоторых видов вероятность привлечь партнера напрямую зависит от широты репертуара. Для самки певчей птицы размер имеет значение: богатый репертуар указывает на интеллект самца и, как следствие, на источник потенциально хороших генов. Это продемонстрировало исследование, в котором различные птичьи песни воспроизводили через колонки. Когда самки птиц слышали богатый репертуар, у них быстрее начиналась овуляция, чем когда он был небольшим. Некоторые самцы певчих птиц исполняют брачную песню до тех пор, пока не упадут замертво от истощения. Лингвисты указывают на генеративную природу музыки, на нашу способность создавать бесконечное количество новых песен из различных составляющих. Но это не исключительная человеческая черта. Несколько видов птиц слагают песни из простых звуков, создавая новые мелодии и их вариации, и самец, исполняющий самые сложные песни, обычно наиболее успешен в поиске самки. Таким образом, функция музыки в половом отборе имеет аналоги у других видов.

Мы можем уверенно говорить об эволюционном происхождении музыки потому, что музыкальностью обладают все люди (а значит, она удовлетворяет биологическому критерию распространенности у вида); музыка существует достаточно долго (и это опровергает представление о том, что она всего лишь «слуховой чизкейк»); музыка задействует специализированные структуры мозга, включая особые системы памяти, которые могут функционировать даже тогда, когда отказывают другие области (если физическая система в мозге развивается у всех людей, мы предполагаем, что у нее есть эволюционная основа); наконец, у других видов тоже есть аналоги музыки. Ритмические последовательности оптимально возбуждают рекуррентные сети нейронов в мозге млекопитающих, включая петли обратной связи между моторной корой, мозжечком и лобными областями. Системы нот, смена высоты звука и аккорды опираются на определенные качества слуховой системы, которые сами по себе являются порождениями физического мира и связаны с природными свойствами колеблющихся объектов. Наша слуховая система развивается таким образом, чтобы определять отношения между гаммами и обертоновыми рядами. Новое в музыке привлекает наше внимание и помогает развеять скуку, стимулируя запоминание.

Революцию в теории естественного отбора Дарвина произвело открытие гена, а точнее, открытие структуры ДНК Уотсоном и Криком. Возможно, мы прямо сейчас наблюдаем новую революцию в том аспекте эволюции, который зависит от социального поведения, от культуры.

Одной из наиболее цитируемых научных работ в нейробиологии за последние 20 лет, несомненно, стало открытие зеркальных нейронов в мозге приматов. Джакомо Риццолатти, Леонардо Фогасси и Витторио Галлезе изучали механизмы, отвечающие у обезьян за способность дотягиваться до предметов и хватать их. Ученые считывали информацию с одного нейрона в мозгу обезьяны, когда та тянулась за кусочками пищи. В какой-то момент Фогасси сам потянулся за бананом, и нейрон обезьяны — тот самый, который был связан с движением, — активировался. «Как такое могло произойти, если обезьяна не двигалась? — вспоминает Риццолатти свои размышления. — Сначала мы подумали, что это ошибка в измерениях или сбой оборудования, но мы всё перепроверили, и реакция повторилась, когда мы провели еще один опыт». Спустя десять лет работы над этим вопросом было установлено, что у приматов, у некоторых птиц и у людей есть зеркальные нейроны, активирующиеся как при совершении действия, так и при наблюдении за кем-то другим, выполняющим то же действие. В 2006 году Валерия Газзола из Гронингенского университета в Нидерландах обнаружила зеркальные нейроны в области моторной коры головного мозга человека, отвечающей за движения рта, которые срабатывали, когда люди просто слушали, как другие едят яблоко.

Назначение зеркальных нейронов, по-видимому, состоит в том, чтобы подготовить организм к движениям, которых он раньше не совершал. Мы обнаружили зеркальные нейроны в зоне Брока — той части мозга, которая непосредственно участвует в речи и обучении речи. Зеркальные нейроны объясняют давнюю загадку того, как младенцам удается подражать родителям, когда те строят им рожицы. Так же может объясняться и то, почему музыкальный ритм движет нами эмоционально и физически. У нас пока нет убедительных доказательств, но некоторые нейробиологи предполагают, что, когда мы видим или слышим выступление музыкантов, у нас срабатывают зеркальные нейроны, поскольку наш мозг пытается выяснить, как создаются эти звуки, и готовится подражать им, задействуя сигнальную систему. Многие исполнители могут воспроизвести музыкальную партию на своем инструменте, прослушав ее всего один раз. Вероятно, и в этой способности задействованы зеркальные нейроны.

Гены передают от человека к человеку и от поколения к поколению белковые рецепты. Возможно, зеркальные нейроны, теперь уже вместе с нотными записями, компакт-дисками и айподами, окажутся важнейшими посланниками музыки, передающими ее между поколениями и способствующими тому особому виду эволюции — культурной эволюции, посредством которой развиваются наши убеждения, пристрастия и искусство.

Для многих видов животных, ведущих одиночный образ жизни, умение создавать ритуалы из определенных аспектов ухаживания имеет смысл, потому что потенциальная пара может встретиться всего на несколько минут. Однако зачем нам демонстрировать свою приспособленность настолько стилизованными и символическими средствами, как танцы и пение? Люди существуют в обществе, у нас есть возможность наблюдать друг за другом в различных ситуациях довольно долго. Разве нам нужна музыка, чтобы показать приспособленность? Приматы очень общительны, они образуют группы и формируют сложные продолжительные отношения, включающие социальные стратегии. Ухаживание у первобытных людей, вероятно, было весьма длительным. Музыка, и особенно запоминающаяся музыка, проникала в сознание потенциальной партнерши, заставляя ее думать об ухажере, даже когда он уходил на долгую охоту, и располагала ее к нему, когда он возвращался. Благодаря многочисленным «крючкам» в хорошей песне — ритму, мелодии, контуру — музыка словно застревает у нас в голове. Именно по этой причине многие древние мифы, эпосы и даже Ветхий Завет были положены на музыку: она помогала передавать устную традицию из поколения в поколение. Да, как инструмент активизации определенных мыслей музыка уступает языку. Но как инструмент для пробуждения чувств и эмоций она выигрывает. Сочетание того и другого — и это идеально иллюстрируют песни о любви — лучшее проявление ухаживания, какое только можно себе представить.