Стучат птицы по рассыпанным на подоконнике крошкам, будто вбивают мелкие гвоздики с краю подошвы зимы. В одиночку, попарно и по очереди, ссорясь попутно или с явным намерением повздорить.

Дятлы, синицы, поползни, воробьи… Глядишь на них со стеснённым сердцем и бормочешь:

— Кушайте, кушайте, кушайте! — Только чтобы не замёрзли…

— Ну и куда ты? Я б и сам съел!

— Мы в тепле, а они на морозе!

— Да, ладно тебе! Как они тут без тебя-то жили? Не все померли, небось?

— Без меня — не знаю, а при мне не надо. Я, как увижу озябшую птичку, мне плакать хочется. Пусть живут.

— Ну, пускай, коли тебе так хочется.

— Очень хочется, очень! И… можно я возьму ещё во-он тот кусочек?

— Бери, что ж с тобой делать… егоза!

Серый дятел с пеплом на вечных сединах всё же по-большей части зелен, нежели сед. Пёстрый как бы только что из пекарни, выпачкан в муке, и алое пятнышко на затылке — словно щёгольский бант, стянувший волосы.

Синицы цвета оливок или, скорее, оттенка горчишного семечка.

Поползни, словно вымоченные наполовину в краске глубин океанских вод, причём манишка подозрительно чиста, а нижняя юбка, либо штанишки, — кому чего положено! — срисованы с наряда дрозда.

Серый дятел первым отвалился от накрытого стола, и скучая принялся ощипывать оконную раму, в поисках заснувших мух для баловства, на закуску, не иначе.

— Затопишь печку?

— Тебе холодно?

— Да нет, скоро стемнеет и птицы уснут на чердаке, а труба-то ледяная, плохо им будет ночью, озябнут и станут дрожать.

— Это после твоих-то разносолов и замёрзнут?!

— Ну, пожалуйста! Тебе что, трудно?

— Отчего трудно? Затоплю, пожалуй.

Звездопад снежинок. Так славно подставить ему навстречу лицо, и долго глядеть наверх, представляя, что летишь.

Только вот, если знаешь, что рядом те, кому холодно, пусть и не по твоей вине… то уж ни за что не воспарить из-за тяжести на сердце.