Несётся округа вверх, снегопад ей навстречу. У каждого свой путь.

Мокрым сахаром — серый лёд на пруду. Так и хочется попить через него, как бывало в детстве, чаю с блюдечка. Берёшь, эдак, кусочек рафинаду, и, не дожидаясь, покуда он даст сладкий сиропчик, подтаяв снизу, тянешь через него коричневую заварку, ну, а там уж, когда его осталось с горошину, «хрум!» — и нет его. Вку-у-у-усно! Бабушка, хотя и хмурится: «Не шкворчи! Веди себя прилично!»— да понимает, какое это удовольствие. Маленькая невинная детская радость.

Шепелявит Морзянка со стороны птичьей кормушки: «С… с… с..»16

Снег парит над крышей, словно дым над трубой, — то ветер играет сам с собой, за неимением — с кем. Метель швыряет горсти снежного песка в окошко, тоже зовёт пошалить. И вышли б, страсть как хочется, да не в чем, — валенки сохнут у печки, а на мокрые кусочки разноцветной коры подле них с варежек капает снежный сок.

Настроенный на самое нижнее «до», гудит пробитый копьём молнии дуб. Не так больно, как обидно ему, — жил-жил, и на тебе, минувшим летом, — в один момент, надвое, с головы до пят. В чём ещё держится его железная душа…

Где-то там в темноте, кровавые хлопья растерзанного боярышника пачкают наст.

Метель уверенным учительским почерком указывает на неровности линий судьбы и сглаживает те, что навеяла сама природа. Она к ней более, чем добра. Кажется так.

Несётся округа наверх, снегопад ей навстречу. У каждого свой путь.