Пылит снегом ноябрь напоследок. Пускает пыль в глаза зиме. Дескать, — одним лыком шиты! А та хохочет, разглядывая округу через приоткрытые двери, ходит из угла в угол, морозно скрипя половицами, стучит глухо накрахмаленными инеем юбками. Увешанная аквамаринами с алмазами, она, тем не менее, не выглядит простушкой. Расшитые самоцветами одежды зимы драгоценны в свой час, но никак не раньше.

Снег идёт целую ночь, — мелкий, едва заметный глазу, но уже к рассвету земля из-за него делается вровень: засыпаны впалые щёки оврагов. Побелели, ровно с берёзами и лица прочих дерев, — разгладились морщины стволов с наветренной стороны, посвежели, похорошели, приободрились чудок.

И всё бы ничего, да не совестно ли ноябрю? Умеет быть хорош и сам, без этих экивок, когда студён в меру, да карусель светила сеет лучи сквозь выкованные плети ветвей. А серебряный перламутр неба? Никогда в другое время не бывает оно столь строго и красноречиво. Глянешь на него, и стыдишься до слёз неумения своего срисовать его портрет, дабы любоваться им до следующего ноября.

Воды рек в ноябре холодны и прозрачны. Неутомимы плавные хороводы трав, склонивших головы по воле течений, просты они в однотонных своих нарядах. Подстать их неторопливым движениям — сонное мельтешение рыбьего царства. Покрываясь белым налётом, как запорошённые снегом, замирают они в бурой кашице ила, оставляя зимние воды без пригляда, пуская их на самотёк. Не пропадут, небось.

Расчерченное ракушками дно тускнеет, словно бы кто не вовсе погасил свет в комнатах, а притушил его на время отдыха. Покоен сей сумрак, степенен.

Метёт снегом ноябрь. Да не то стыдится себя, коли выдаёт чужое за своё? Определённо — зря. И без того хорош, и без того…