Всякий мнит себя совершенством…

Автор

Спил дуба в оранжевом кружевном чепчике из трутовиков чудился лицом дамы, — загорелой, нестарой ещё, но измождённой горестями, как тяжёлой работой. Соблазнившись крахмальным шитьём сухих трав, склонившись низко, она уже не имела сил поднять голову, и близоруко рассматривала мешковину сосновых игл, толстый войлок палой листвы и панбархат мха, словно приценивалась. Можно было предположить, что она выбирает нечто для шитья, в котором нуждается не по хозяйственной надобности, но по невозможности занять себя как-то иначе.

Прорисованная бесцветным карандашом округа, щурилась свысока на ту бессмысленную возню. Она считала себя важной персоной, превосходящих всех прочих по значительности, избегая принимать во внимание то обстоятельство, что всякому, над кем кичилась она, довольно было сделать крошечный, незаметный шаг в тень, и округа перестанет быть сама собой. Изменит она себе, впрочем, не вмиг, и не враз то окажется заметным, но, коль скоро это произойдёт, ничего уж невозможно будет поправить.

И, дабы осадить округу, вразумить, пока не стало слишком поздно, раздухарился день, даже рассвирепел слегка, от чего взмок и принялся метать ледяные копья с ветвей. Вода немедленно нашла благовидный предлог пролиться с крыши, как через край недостаточно вместительного ведра у колодца, и сделались мокрыми босые ноги последней недели осени, из-за чего коты решили остаться дома, переждать, покуда округа войдёт в разум, да заневестится. Ну, а как наденет она после подвенечный наряд, тогда уж и можно будет выбежать по свежему-то снежку, попеременно поджимая лапы и оставляя повсюду пятна совершенно белых, совершенных следов.

Кем бы был мир, минуя укоризну? Как знать…

И расплачется вишня…

Нарядила осень вишню вербой, только заместо мягких, нежных почек — замершие ненадолго капельки воды. И показалось дерево сделанным из хрусталя, и почудилось оно волшебным, из сказки, так что перестать любоваться им можно лишь по одной причине, — когда стайка свиристелей, спутав капельки с ягодами, освищут вишенку, едва надкусив круглые льдинки.

И расплачется вишня… Или станет теплее немного?..

Даже продрогшая насквозь, жжётся крапива. Люди не умеют так. Они вянут куда скорее. Многим довольно чужого нелестного мнения, недоброго взгляда и слова, чтобы перестать быть собой, а взамен начать оправдываться, прилаживаться к тому, кто обидел нарочно. Зачем? Дабы избежать бОльшей боли, страха гущи.

Отчего она такова, внезапная, неумная тяга нравиться оскорбителю? Заискивая пред его бесцеремонным нахальством, не отыщется противовес содеянному тебе злу, но лишь усугубится оно.

А позволить себе быть собою — не из лёгких затея.

Едва сделается тепло, лёд тает мокрой салфеткой на поверхности пруда. Об руку с морозом ему куда лучше, и вновь он крепок, невзирая на заигрывания солнца. Зачем мы-то не так? И пусть даже сердце не изо льда, не от того не выходит похоже. Несомненности нет, — в правоте, в правде. Ведь… у каждого она своя, да? Но правильно ли, что эдак? Скорее, — ловчее, ибо шире дорога, проще разойтись, не тронув друг друга не то плечом, но взглядом. Всё на себя, всё в себе, всё о себе.

Нарядила осень вишню вербой, не уберегла от насмешек, а той, — хоть бы что. Весна докажет, от которого чего ждать: от кого сладки ягодки, а от кого одни лишь только листочки…